Помоги проекту - поделись книгой:
Вскоре оттуда раздались один за другим три гулких взрыва, и пулемет замолчал. Долго ждали бойцы Порошина. Но он так и не вернулся обратно. Спасая других, командир группы не думал о себе….
Во время бомбежки Дмитрия Яруту снова тяжело ранило в ноги. Мучаясь от боли, он перевязал натуго обмотками свои раны, чтобы остановить кровотечение, и взялся за автомат. Потом безжизненной плетью повисла его левая рука. Тогда он начал вести огонь по фашистам правой рукой. Вскоре вражеская пуля угодила ему в живот. Дмитрий кивком головы подозвал меня и принялся расстегивать левый карман гимнастерки.
— Герасим, возьми мой партбилет, чтобы не попал немцам. Расскажи про нас…
Больше он ничего не смог произнести. Не стало еще одного стойкого бойца-коммуниста. Я вытащил партбилет боевого друга, положил его рядом со своим. Потом взял автомат и пополз обратно на свою позицию.
Осмотрелся. Склоны высоты почти до самого гребня были изрыты снарядами и бомбами, лишь кое-где выделялись светло-зеленые поляны, изрезанные траншеями и ходами сообщений вражеской обороны. Слева, из полуразрушенного окопа, отчетливо услышал хриплый голос радиста нашей группы.
— Я — «Луна», прием. Как меня слышите? Прием. — Торопливый голос его был сухой и бесстрастный. Он, видимо, думал только о том, что может не успеть. — Передаю боевое донесение. Противник превосходящими силами при поддержке артиллерии беспрерывно атакует высоту 224,1. Да, да. Я — «Луна», понял. Порошин убит. Нас окружили. Патроны на исходе. Дайте подмогу…
В это время снаряд угодил прямо в окоп. Оглушительный взрыв прокатился над полем. Сильной волной Лапина кинуло на дно траншеи. Придя в себя, он пошевелил ногами. Они сгибались, значит, целы. Приподнялся, двинулся к окопу. Место, где сидел радист, было засыпано землей. Внизу, под бревном, разнесенным наполовину в щепы, угадывалось туловище солдата. Его голова и вся грудь были в крови. Рядом валялся разбитый ящик с рацией и автомат.
Тогда оставшиеся в живых бойцы группы передали друг другу команду беречь патроны. И только в крайнем случае применять гранаты. Потом началось затяжное из-за окутавшего высоту пепельно-серого дыма утро. Утро, в которое командир полка с болью донес в штаб соединения: «До настоящего времени сведений о группе Порошина и ее местонахождении не имеем».
А группа продолжала неравный бой. Бой до последнего патрона, до последней взятой из руки убитого товарища гранаты.
В последний миг боя на Безымянной высоте оставалось не трое, как поется в песне, а лишь двое героев — Герасим Ильич Лапин и Константин Николаевич Власов.
Во время очередного артналета почти рядом разорвался снаряд. Лапина отбросило в сторону заросшей кустарником лощины, а земля накрыла его с головой…
— Я очнулся уже днем, — пояснил после паузы Герасим Ильич. — Все тело ломило. Его сковала боль. Я затаился, стараясь ничем не обнаружить себя. До моего слуха доносилась немецкая речь. По моим предположениям, я лежал от врагов в десятке метров, не больше. Мне ничего не оставалось делать, как выждать ночь. Клонило ко сну. Но уснуть, даже вздремнуть на несколько минут я не мог! Боялся, что во сне могу застонать от боли, и тогда фашисты обнаружат меня.
Еле дождался ночи. А когда стемнело, пополз к своим. Наше расположение определил по выстрелам. Так и полз. Только на рассвете следующего дня оказался среди своих.
Ко мне подбежал командир роты старший лейтенант Казаков. Я доложил ему обстановку. Он срочно позвонил командиру полка Салову. Через час меня доставили в штаб полка. Салов и начальник штаба Семашко внимательно выслушали мое донесение. На карте я показал расположение огневых точек противника на высоте.
Сутки спустя наше подразделение овладело высотой вновь — теперь навсегда. Путь к Десне был проложен.
На высоте мы подобрали тела павших товарищей и там похоронили их с воинскими почестями, отдав последний солдатский долг верным друзьям по оружию.
Выписка из донесения командира полка подполковника Е. Г. Салова командованию:
«Несмотря на ожесточенный огонь, группа прорвала оборону, вклинилась в расположение противника и заняла высоту. Противник организовал контратаку в составе 300 солдат и офицеров. Восемнадцать смельчаков вели непрерывный бой в течение всей ночи.
В этом бою противник потерял свыше ста солдат и офицеров.
Заняв высоту, группа сковала значительные силы противника, что дало возможность основными силами нанести врагу жестокий удар с флангов и отбросить его за реку Десну».
Это донесение датировано 21 сентября 1943 года.
Герасим Ильич часто ездит на Безымянную высоту. За последние годы он побывал там девять раз.
— Еду туда, как домой, — рассказывает Лапин. — Меня многие сейчас знают в селе Рубеженка. Местные жители с большой любовью ухаживают за могилой, в которой похоронены наши ребята. Не узнать нынче те места! Никогда я не забуду ясного майского дня тысяча девятьсот восьмидесятого года, когда меня пригласили на открытие нового памятника павшим героям на Безымянной…
К этому месту, ставшему теперь священным, собрались и съехались тысячи местных жителей. Среди них находились старики и дети, мужчины и женщины. Многие с венками, букетами живых цветов. Сюда прибыли ветераны нашей дивизии во главе с ее бывшим командиром генерал-майором запаса И. К. Кирилловым и ближайшие родственники тех, чьи фамилии навечно высечены на одной из граней памятника. Вот они, дорогие всем имена бесстрашных героев:
Николай ДАНИЛЕНКО
Дмитрий ЯРУТА
Емельян БЕЛОКОНОВ
Петр ПАНИН
Дмитрий ШЕЛЯХОВ
Роман ЗАКОМОЛДИН
Николай ГАЛЕНКИН
Татарий КАСАБИЕВ
Гавриил ВОРОБЬЕВ
Александр АРТАМОНОВ
Илья ЛИПОВИЦЕР
Борис КИГЕЛЬ
Даниил ДЕНИСОВ
Петр РОМАНОВ
Иван КУЛИКОВ
Евгений ПОРОШИН
На памятнике выбита и строфа известной песни. А чуть дальше открыт музей, построен дом приезжих. Здесь всегда бывают люди.
— Сейчас у меня много друзей, — говорит Лапин. — Веду переписку с женами, детьми павших боевых товарищей. Посылаю весточки родным и близким, которых помогла разыскать песня.
Действительно, в личном архиве Лапина сотни писем, открыток, телеграмм, бандеролей из разных уголков нашей страны, многие приходят из-за границы. Хочется привести выдержки из наиболее характерных.
— Эти письма дороги мне не только как воспоминание о боевой молодости. Они вселяют в сердце радость, что ты не зря живешь, что подвиг павших во имя победы над фашизмом рождает у людей добрые чувства…
Герасим Ильич, вспомнив, должно быть, о чем-то важном, бодро подхватился со стула и тотчас вышел в коридор. Вскоре он вернулся с объемистым мешком. Опустив его на пол, начал торопливо выкладывать тугие пачки писем.
— Эти получены в прошлом году. — На лице хозяина светилась довольная улыбка. Он взял наугад одно из них и протянул мне.
«Здравствуйте, Герасим Ильич! Пишет Вам учительница из далекого сибирского города Ленинска. Я знаю, насколько Вы заняты, но все же очень прошу ответить. И вот почему. Ведь Вы — ветеран войны, прославленный герой Безымянной высоты, гордость ребячьих сердец, знаете, какое огромное воспитательное значение имеют рассказы фронтовиков. Я веду в школе клуб „Патриот“, для нас будет большим счастьем получить Ваши воспоминания…»
Из Славянска отозвался бывший начальник штаба 718-го стрелкового полка подполковник запаса В. А. Федоров. А из Уфы — начальник штаба дивизии полковник в отставке М. Ф. Семашко. Нашелся в Москве и командир полка, Герой Советского Союза полковник запаса В. И. Гришаев.
Герасим Ильич подошел к высокому сундуку в углу. Приподняв обитую полосками железа тяжелую крышку, пояснил:
— Здесь тоже письма…
Пишут ему матери, потерявшие на войне сыновей и мужей, студенты, воины Советской Армии, школьники.
Многие спрашивают о Константине Николаевиче Власове. Его считали погибшим в том бою, и, согласно записям в книге погребений, он был «захоронен в братской могиле № 24 десятым справа». Но герой Безымянной остался жив! Оказалось, когда у него кончились боеприпасы, он решил последней гранатой взорвать себя и окруживших его гитлеровцев. Выдернул чеку, а взрыва не последовало. В этот момент Власова схватили озверевшие фашисты, избили на допросе и отправили в рославльскую тюрьму.
О дальнейшей судьбе отважного воина нам рассказывает справка партийного архива Института истории при Центральном Комитете Компартии Белорусской ССР, в которой сообщается:
«Власов Константин Николаевич, 1911 года рождения, военное звание сержант, служил рядовым партизаном в отдельно действующем отряде „Мститель“ Минской области с 5 октября 1943 года до 5 июня 1944 года. В партизаны прибыл из Бобруйского лагеря военнопленных, совершил побег во время транспортировки пленных по железной дороге».
После войны К. Н. Власов многие месяцы провел в военных госпиталях, вылечился и вернулся в родной Новосибирск. В августе 1978 года его не стало.
Трогательное письмо прислали красные следопыты русской средней школы имени М. Горького из г. Джетысай Чимкентской области Казахской ССР. В нем есть такие слова:
«Мы, Ваши внуки, сверяем жизнь по Вашему поколению. Ветераны войны — люди большой воли, твердых характеров, подлинной душевной красоты. Из каждого Вашего теплого письма мы черпаем добро, мужество, разум. Низкий поклон Вам и благодарность за стойкость и красивую любовь к детям. Для нас подвиг солдата всегда будет служить путеводной звездой!»
«…Сегодня мы собрались на торжественную линейку, — пишут выпускники средней школы Курганской области. — Через все школьные годы прошел с нами подвиг 18 коммунистов-сибиряков. Скоро мы уйдем из школы и рады, что герои Безымянной высоты вдохновляли нас в учебе. Теперь имена отважных будет носить новый пионерский отряд школы».
Герасим Ильич подошел к шкафу и протянул одну из книг, которую недавно прислали ему из Болгарии. Это учебник русского языка для 7-го класса средней общеобразовательной политехнической школы. На 57-й его странице под указателем «Двадцатый урок» напечатан рассказ «На Безымянной высоте». Учебник выпущен в Софии издательством «Народна просвета» и входит в обязательную программу для изучающих русский язык в школах Болгарии.
В последнее время Герасиму Ильичу особенно часто приходят письма с видами разных городов на конвертах. Их шлют комсомольцы, отличники учебы школы имени Христо Ясенова из Етрополя, которые единодушно избрали Лапина почетным членом клуба интернациональной дружбы.
Подвигом восемнадцати отважных интересуются и красные следопыты школы имени Димитра Благоева из Троян, пионеры ряда других болгарских городов и сел. И в каждом письме — восхищение мужеством советского солдата, теплые сердечные слова, проникнутые признательностью в дружбе, навеки связавшей наши братские народы.
Положив пачку писем на край стола, я увидел в стопке книг томик стихов в желтой ледериновой обложке с емким названием «Не забывай». На титульном листе — дарственная надпись известного советского поэта: «Дорогому Герасиму Ильичу — герою нашей песни о Безымянной высоте. Мих. Матусовский, 24 октября 1966 г.».
В дверях показалась Екатерина Егоровна, жена Герасима Ильича.
— Скоро час, Герасим, — напомнила она. — К пионерам не забыл?
— Нет… Школа рядом. Успею. — Он глянул на часы, поднялся и стал собираться. И, как бы извиняясь за прерванную беседу, развел руками: — Не могу детям отказывать! Им надо знать, какой ценой был завоеван мир на земле…
Накинув на широкие плечи пиджак с орденами и медалями, Герасим Ильич бодро вышел из дома, разрешив мне продолжить знакомство с его друзьями по переписке.
«Уважаемый Герасим Ильич! В комнате боевой славы нашей части создан уголок участников битвы на Безымянной высоте, а также учрежден приз имени „Восемнадцати ребят“. Он у нас вручается лучшей комсомольской организации части, которая добивается высоких показателей в боевой и политической подготовке. Постоянная переписка с Вами помогает нам еще выше поднять воспитательную работу среди воинского состава моряков-комсомольцев. С уважением к Вам Охмуш Николай».
Здесь уместно привести рассказ Михаила Львовича Матусовского, лауреата Государственной премии 1977 года о том, как была создана полюбившаяся всем песня, в основу которой положен действительный случай — подвиг на Безымянной высоте.
— Узнал я об этой неравной схватке воинов, — вспоминает поэт-песенник, — от редактора дивизионной газеты «Сталинский призыв» Николая Чайки во время одной из поездок в части 2-го Белорусского фронта. А потом, много лет спустя, режиссеру Владимиру Басову, снимавшему на студии «Мосфильм» кинокартину «Тишина», понадобилась песня-воспоминание о погибших, о фронтовой дружбе, о верности, песня-памятник тем, кто не дошел до Берлина, не увидел Красного знамени над рейхстагом, не услышал мирной тишины, тем, кто на алтарь Победы положил самое дорогое — жизнь.
Владимир Басов обратился к ленинградскому композитору Вениамину Баснеру и ко мне с просьбой, чтобы мы написали такую песню. Петь ее должны были герои фильма, два верных фронтовых друга, вернувшихся с войны и начинающих привыкать к новой жизни, к годам мирной «тишины».
Мы сперва даже растерялись: какую нужно написать песню для таких людей, которые испытали все и заглянули в глаза самой смерти. Мы предлагали режиссеру, чтобы он включил в картину какую-нибудь песню того времени: «Землянку», или «Синий платочек», или «В лесу прифронтовом». Ведь в военные годы было сложено немало прекрасных песен! Но режиссер стоял на своем: «Это сделать проще всего. Но мне нужна новая песня, понимаете, новая». Тогда и припомнилось мне это сражение где-то в глубине России, вдалеке от больших городов и великих рек.
Песня давалась нам с трудом. Композитор Баснер и я сознавали всю ответственность, которая ложится на нас, осмелившихся сложить песню об этих замечательных людях, о том, что всем нам дорого и свято. Нам хотелось, чтобы каждый, слушая ее, вспоминал своих близких и друзей, оставшихся на речных переправах, на ближних подступах к городам, у подножия многих высот, на долгом пути к 9 Мая 1945 года. Позже Михаил Матусовский дополнил песню еще двумя четверостишиями:
С тех пор прошли десятилетия. Пройдут века. Но память о героях из песни останется как дань глубокого восхищения мужеством и беспримерной отвагой советского народа, отстоявшего в единоборстве с фашизмом завоевания Октября.
В двадцать первом выпуске «Подвига» с удовольствием прочитали повесть Александры Бадьиной «Аэростатчица». Я и многие мои подруги юности тоже служили в этих войсках. Мы прибыли сюда из уральских городов: Перми, Александровска, Свердловска, Кизела, Березников… Только из последнего отправилось служить более 100 девушек-комсомолок.
Когда наши войска дали под Москвой отпор фашистам, аэростатчицы рассеялись по разным частям. Я некоторое время служила с мужем, но пришли мы в Германию порознь: я с 1-м Украинским фронтом, он со 2-м Белорусским. Как фронтовик и читатель «Подвига», мой муж присоединяет слова благодарности автору Александре Бадьиной.
Ветераны Великой Отечественной — Александра Степановна Рукавицына (бывшая Плетнева), Фокей Трифонович Рукавицын
Пос. Яйва Пермской области
Василий КАШИН
«Вперед, уральцы!»
В июле 1943 года наш Уральский добровольческим танковый корпус был переброшен в леса под Сухиничи. Служил я тогда в 30-й мотострелковой бригаде корпуса, и было мне, комсомольцу, от роду восемнадцать лет.
После нескольких дней очень напряженных учений нам поставили боевую задачу: скрытно выдвинуться к переднему краю и сменить в окопах наши части.
Выдали НЗ (сухари, кусок сала, сахар, пшенную кашу-концентрат), а перед дорогой привезли ужин. Уже побывавшие на фронте солдаты советовали поесть как следует: когда еще придется отведать горячего? Прислушиваться к их советам я сразу по зачислении в часть взял себе за правило. Это же мне и отец наказывал, воевавший в первую мировую: «Наблюдай, сынок, как действует обстрелянный солдат. А что говорит — прислушивайся. Это он тебе свой опыт передает. За него, за солдатский-то опыт, кровью платят…»
Ночью начали марш. Наш второй батальон — на машинах, а первый батальон продвигался пешком.
В ночном небе время от времени слышался гул моторов, тревожную темноту прорезали то и дело трассы зенитных пулеметов. Я все ловил себя тогда с удивлением на одной мысли, наблюдая за этими трассами: неужели так медленно пуля летит? Ведь знал, что на самом деле не так медленно, что это лишь ее след, но как-то успокаивался: значит, смогу, успею увернуться.
Что и говорить, боевого опыта у нас еще никакого не было, обстрелянных солдат среди нас находилось немного.
Выгрузились под Сухиничами. Каждому было выдано по три круглых диска к автомату и по пятьсот патронов в вещмешок. По три гранаты-«лимонки». И по одной противотанковой гранате на случай прорыва танков противника. Ко всему этому уже не расставались с шинелями, плащ-палатками и противогазами. А кроме того, с лопатками и котелками, потому что кормились из походных кухонь и никаких столовых.
Были мы соединением особым, добровольческим. Все ушли в корпус по собственному желанию, еще и пройдя строгий отбор. Например, по Каменск-Уральскому, где я работал до службы, рассматривалось две с половиной тысячи заявлений о приеме в корпус, но зачислено было лишь двести сорок добровольцев. Отбирали самых здоровых, самых крепких, преимущественно спортсменов.
Перед рассветом расположились в бору и замаскировали машины. С восходом солнца погасли в стороне фронта осветительные ракеты, и передний край угадывался теперь лишь по гулу канонады. Невольно подумалось: «Ну вот, Василий, и ты сюда наконец-то добрался, чтобы помочь своим, которые сейчас там, где вся эта канонада…»
А между тем далеко отсюда, в двух тысячах верст, располагалось мое родное село Шутино Катайского района и тогда Челябинской, а не как нынче — Курганской области. Село было большое, с церковью. Отец мне рассказывал, что организовывалось оно из высланных за волнения откуда-то из Центральной России, то ли из Калужской губернии, то ли из Курской. Дед отца рубил первые избы в Шутине. А мой дед уже родился здесь, на уральской земле.
Мой отец побывал на той германской. Как рассказывал, была сила в руке, и его всегда ставили, когда идти в штыки, в первой цепи. Несколько раз сходился он на штыки и говорил мне, что ближнего боя германец не держал — отступал всегда. Кончил отец войну в плену, в каком-то городке под названием будто бы Лифендорф. После войны вернулся в Шутино. Женился. Мать из соседней деревеньки Крестовки, очень набожная. Помню, заставляла меня молиться, водила в церковь, пока я однажды не сбежал оттуда. Отец меня поддержал, и мать больше ходить в церковь не принуждала. Было нас у отца с матерью шестеро сыновей. Две девочки умерли малолетними, до двухлетнего возраста. Брат Иван, 1920 года рождения, когда началась война, погиб. Пришла на него похоронная в августе 1941 года. Григорий, 1922 года рождения, как и Иван, служил перед войной срочную, тоже в августе пришло извещение, что он без вести пропал. Следующий я, Василий, 1924 года рождения. За мной братья — Федор (1926 года), Илья (1929 года) и Александр (1933 года).
Закончив пять классов школы, я учиться дальше отказался. Тянуло работать к машинам: тракторам, грузовикам, на комбайны. Однако вначале отец определил меня в пастухи, в подпаски, вернее. Лишь в 1940 году допустили меня к технике — доверили плугарить.
Вообще же страсть к машинам у меня никогда не утихала. Не учился, прав никаких не было, а водил трактор и грузовик.
…Ближе к вечеру подошла в лес кухня с горячим. Бегали к ней повзводно. В это время нас впервые обстреляли — не обстреляли, а все же неподалеку от кухни разорвалось друг за другом два снаряда: один метрах в двухстах, другой ближе. Жертв не было, но повар заволновался, и горячее досталось не всем. Сбылось для некоторых предупреждение фронтовиков: всякое может случиться и когда еще удастся отведать горяченького…
Я же для себя отметил по этим двум разрывам, что и артобстрел, как и бомбежка, вроде бы не представляет ничего особенного. И даже попотешился в душе над отцовскими воспоминаниями о первой мировой войне, что он, мол, никак не мог привыкнуть к артобстрелу. И еще сделал практический для себя вывод: услышишь лёт снаряда, успеешь спрятаться, в общем, и снаряд сможешь обхитрить.
А уже оставалось около суток до того момента, когда мною будет постигнута одна из первых фронтовых заповедей: «свой» снаряд солдат никогда не слышит…
Ночью, снова на машинах, мы совершили теперь уже небольшой марш, и снова остановились на дневку в каком-то леске, судя по всему, недалеко от переднего края: теперь не как на прошлой дневке, когда слышали лишь сплошной гул, можно было разобрать отдельные выстрелы пушек. В эту дневку нас не бомбили и не обстреливали. Из любопытства я снова прокрался к опушке, чтобы поглядеть в сторону переднего края: что там? Но ничего впереди не увидел. Передо мной лежало поле худосочной, в военное время посеянной ржи, кое-где виднелись воронки. Я прокрался к одной из воронок с краю, поглядеть, какая она в действительности. Когда впрыгнул в нее, задел обо что-то железное. Вздрогнул, схватился за автомат. Разглядел — каска немецкая! Взял ее в руки, осмотрел и потом выбросил из воронки. Здесь, в воронке, меня отыскал мой товарищ Григорьев. В воронке мы с ним и перекурили. Он заметил, что я какой-то взволнованный, встревоженный.
— Ты что? — спросил.
— Каску немецкую нашел, — отмахнулся я.
Спокойный, очень уравновешенный Григорьев промолчал. А я не стал ему больше объяснять, о чем подумал, что пережил, увидев немецкую каску посреди худосочного, искореженного снарядами ржаного поля: вот родная твоя земля, Россия, а на ней был чужой человек, в этой вот каске, топтал ее своим сапогом. Это было горькое, сильное, острое чувство, не покидавшее меня больше за всю войну ни на мгновение. Сколько я их потом перевидал, таких касок? Множество. Но та, первая, все еще перед глазами, как воочию ее вижу до сих пор…
А после ужина взводный повторил нам задачу, и рота пошла на позиции.
Сперва молча и быстро, кое-где переходя на бег, миновали мы поле с худосочной рожью, изредка разбитое снарядами, и спустились в глубокий овраг.
В овраге встретилось много наших. По верхнему же краю оврага были отрыты окопы, в которых никого, однако, не оказалось. Пока командиры уточняли маршрут, мы разговорились со старожилами оврага и узнали от них, что они из 16-й гвардейской дивизии. Я познакомился с одним сержантом (имя и фамилию его уже забыл). Оказался он с Урала из Пермской области. Я сказал, что из Свердловской, что тоже уралец. Но части своей называть не стал, потому что нас предупредили — об этом молчать. Да мы и сами понимали, что появление на передовой нашего свежего корпуса должно оставаться в тайне. У земляка-сержанта я не утерпел спросить, кивнув на верх оврага:
— Ну как там?
— Как… Жарко. — И я запомнил при этом его улыбку. Еще он пояснил, что вот уже двое суток они пытались наступать, но не смогли выбить противника из траншеи, а теперь их отводят. Попытался и ободрить меня, сказав, что перед нами, мол, противник не устоит, потому что у нас, мол, и вооружение и обмундировка справные, и вообще видно, что часть добрая, неусталая.
Поделиться книгой: