Эйнштейн и религия

Можно привести опять-таки множество примеров превращения Большого Нападающего в Малое Побежденное и наоборот, Малого Нападающего в Большое Побежденное.

Вот новорожденный младенец, в тело которого вселился враждебный дух, — по другим вариантам враждебный дух родился виде младенца. Он встает из колыбели, превращается в гиганта, пожирает мать и всех людей в жилище, выходит наружу и с’едает все оленье стадо. Он все растет. Он может выпить целую реку.

Другой пример: шаман Рынтеу, мстя своим врагам и главным образом сопернице шаманке, вводит в шатер чудесным образом волшебную ягоду — бусину. Женщины бросаются к яркой подвеске, начинается борьба. Рынтеу бьет в бубен. Бубен выростает, вырывается из его рук и закрывает дымовое отверстие. Бусина тоже начинает расти. Становится сперва, как шишка сверла, потом, как детская голова, потом как оленья свеже-вываленная брюшина, как круглая тюленья туша, как туша крупного тюленя лахтака, больше и больше, она наполнила весь дом и размозжила все. Это постепенное наростание величины любопытно отметить. Мы встретим его в другом месте.

Шаманские духи-помощники при всей своей покорности при случае могут быть опасны не только для врага, но и для собственного хозяина. Когда шаман посылает их на битву и они не могут осилить враждебных духов, особенно духов-помощников соперника, чужого шамана, неудачливые духи приходят в страшный гнев и, возвращаясь к хозяину в своем основном и страшном образе, убивают его.

С другой стороны души, унесенные духами и еще не убитые ими, оставленные про запас, тоже принимают крошечные размеры. Душа, украденная у мальчика, ходит по светильной плошке в жилище духов. Она не больше деревянной палочки заправки, которой передвигают моховую светильню. Ноги у ней, как тоненькие спички. Шаман, побеждающий духов и отнимающий украденную душу, уносит ее обратно в том же мелком образе. И когда он вкладывает ее обратно в макушку или в рот пациента, душа изображается хвоинкой, камешком, жучком и т. п. В данном случае имеет значение и то обстоятельство, что с мелкими предметами шаману удобнее манипулировать. Но основной причиной является взаимная относительность величины.

Якутский шаман точно так же, как и чукотские шаманы, упомянутые выше, выражал мне свое недоумение по поводу истинного размера духов. Он говорил, что духи, пока пребывают в своем собственном мире, бывают очень большие, огромнее. Такими же большими, хотя и незримыми, приближаются они к жилищу человека, замышляя нападение. Земной человек, шаман, приходит на выручку и гонит их прочь. Они упорствуют. Тогда шаман нападает на них — и они вдруг уносятся прочь, как бы гонимые ветром и, уносясь, уменьшаются в размере, слеживаются, как вялые листья, как капли росы, осевшей из тумана на тонкую траву, потом совершенно исчезают из глаз. Но вот они вернулись домой и вдруг сделались опять такими же громадными, как прежде.

Также и душа человека, по представлениям якутских шаманов, постоянно меняет свой образ. Душа человека вообще представляется крошечной. Дух болезни, преимущественно в женском образе, приходит к больному человеку. Женщина становится близко вплотную, протягивает правую ладонь и делает губами втягивающий звук: «прр!» Душа человека падает в ладонь, женщина с хохотом проглатывает ее и убегает прочь.

Однако та же душа человека, пойманная духами вживе и принесенная в дом духов, как живая добыча, принимает чаще всего обычный человеческий образ и размеры. «Не то было бы уж слишком мало мяса», — говорят в об'яснение якутские рассказчики. Но, отнятая у духов земным шаманом, душа человека является крошечной. Шаман, проявляя свою силу, зовет душу к себе и велит ей явиться. Она является, жужжа и кружась, как жучок, потом падает сразу в бубен, стукаясь, как камешек. И хотя совсем крошечная, она очень тяжела. Шаман мгновенно подхватывает ее с бубна и проглатывает, во избежание недоразумений с духами. И тут же начинает шататься и клониться назад от тяжести проглоченного. Помощники (люди) подхватывают его за пояс и помогают ему удержаться на ногах.

В известной европейской сказке о состязании волшебника с его учеником перед царской дочерью, они поочередно совершают ряд неожиданных и причудливых превращений. В конце концов ученик рассыпается просом. Волшебник превращается в петуха и склевывает все просо. Потом вскакивает на лавку и победоносно кричит «кукареку». Но одно маленькое зерно закатилось под каблук царской дочери. В нем — ученик. Он обращается в сокола и терзает петуха.

Сюда же относится и ряд рассказов о внеполовом зачатии из проглоченной хвоинки, листочка, зернышка, волокна мяса. Герой, полубог, шаман обернулся таким незначительным предметом, девственница нечаянно проглотила его. Попав к ней в утробу, он мгновенно приобретает прежний вид и разрывает свою мать, или в более смягченном варианте, рождается, как должно, и тут же вырастает. Быстро вырастающие царские сказочные дети, вплоть до пушкинского царевича Гвидона, принадлежат сюда же.

Рассказы более культурных народов изобилуют примерами поочередного выростания и убавления людей и духов в их взаимных отношениях.

Царь Соломон в сказке из «1001 ночи», наказывая Джиннов, поместил их в медных кувшинах, потом запечатал кувшины своей магической печатью, и сбросил их в море. Джинны в свободном состоянии огромные, как облако. Но побежденные и наказанные Соломоном, они очевидно настолько убавляются в размере, что могут поместиться в кувшине.

Рыбак случайно вылавливает из моря запечатанный кувшин и ломает печать. Освобожденный Джинн выходит из кувшина и принимает свой прежний вид и прежние размеры. Теперь, чтобы принудить Джинна вернуться обратно в кувшин, надо победить его силой или хитростью. Тогда Джинн с'ежится снова и примет свою сокращенную пленную форму.

В другой сказке «Волшебная Лампа», тоже из «1001 ночи», Джинны являются на зов своего господина в неизмененном гигантском образе. Эти Джинны связаны с материальными предметами. Они так и называются: «Слуги Лампы», «Слуги Кольца». Это, очевидно, соответствует так называемым «духам хозяевам» разных предметов, согласно представлениям первобытных народов.

У чукоч, у эскимосов, у папуасов и у негров каждый предмет, мелкий или крупный, имеет особого духа-хозяина. Даже в ночном горшке живет особый дух, с голосом похожим на воронье карканье.

Впрочем, удвоение этих групп духов указывает на поздний вариант. Одна группа духов мешает другой и портит ее действенность. Вероятно в связи с этим общим искажением образа духи утеряли свою изменяемость и застыли в неподвижности… Только в одном случае, когда один из Джиннов Лампы берет на руки целый дворец Аладина и бережно, как легкую игрушку, переносит его во внутреннюю Африку, соотносительность размеров в их уменьшениях и увеличениях снова выступает рельефно.

Дальнейшие примеры:

В песнях юго-западных славян, Пушкина — Мериме, в пьесе «Марко Якубович» в хату является упырь в виде великана.

И вошел великан, наклонившись. Сел он, ноги под себя поджавши, Потолка головою касаясь.

Заклинание его изгоняет. Он возвращается опять уже не таким большим.

И вошел человек неизвестный, Был он ростом, как цесарский рекрут.

Изгнанный вторично, он является снова уже в образе карлика:

В третий день вошел карлик малый. Мог бы он сидеть верхом на крысе, Но сверкали у него злые глазки.

Изгнанный в третий раз, он исчезает совершенно и больше не появляется. Здесь опять чрезвычайно выпуклый пример, как человеческое заклинание прямо убавляет размеры враждебного духа.

В «Фаусте» Гете Гений Земли, вызванный заклинаниями, является в своем естественном, огромном образе, и устрашает Фауста. Мефистофель, напротив, желает подладиться к Фаусту, войти с ним в равноправные отношения. Поэтому он принимает образ, подобный, равновеликий Фаусту. Равновеликость образов есть символ равноправных отношении, мало того, символ равносильности в борьбе, ибо в конце концов неизвестно одолеет ли Мефистофель Фауста или Фауст отобьется.

В браманизме, Вишну, как солнечный бог, в образе карлика тремя последовательными шагами покорил все три мира, мир подземный, мир земной и мир небесный. И с каждым шагом образ его выростал и в конце концов сделался огромным и протянулся через небо.

Мы видим таким образом постоянное изменение относительной величины духов, шаманов и людей в их взаимных отношениях и встречах. Так же точно у Пушкина в «бесах»;

Там верстою небывалой Он стоял передо мной. Там сверкнул он искрой малой И пропал во мгле ночной.

ГЛАВА 4

Рядом с враждебными духами, анимистическое мировоззрение включает другой разряд духов, которые представляют одухотворенную форму самых предметов. Это так называемые «хозяева», внутренние люди, обитатели, господа или слуги предметов, души предметов. Сюда же относятся Genii Loci, т.-е. особые владетели, боги или духи рек, озер, лесов, гор, также владыки полевого и лесного зверя, для каждой породы особо, которые пасут и охраняют дичь и также даруют добычу счастливому охотнику. Духи этого разряда в общем не враждебны человеку. Если обратиться к ним с просьбой, с смиренным и ласковым словом, и принести им жертву, они становятся благосклонными к человеку и оказывают ему помощь. Во всяком случае их образ не связан с постоянной борьбой против человека. Правда, иные из них нередко беспокоят, и дразнят, и мучат неугодивших им людей, но они никогда не охотятся за человеческими душами и также не питаются такою ужасною пищей.

Что касается их внешнего вида и размеров, они нередко представляются в обыкновенном человеческом образе. Греческие лесные дриады и речные нимфы, германские ундины, югославянские вилы и русские русалки, лесные или речные, имеют человеческий образ и размеры.

Однако и эти довольно безобидные образы большею частью имеют, подобно предшествующим духам, враждебным человеку, две ипостаси, взаимно полярные по своим относительным размерам.

С одной стороны духи-хозяева, Genii Loci, являются как великаны. Немецкий Рюбецаль, русский Леший, это — именно такие неуклюжие, огромные фигуры.

С другой стороны те же самые духи-хозяева представляются мелкими, маленькими. Рядом с огромным Лешим являются крошечные мелкие духи, тоже владыки и леса и разных звериных пород. В Азии у чукоч и у ламутов, в северной и южной Америке у разных индийских племен, хозяин дичи — это крошечное существо, часто не больше пальца. Дух этот ездит верхом на зайцах, отчего у них на спине взлохмачена шерсть. Чукотский лесной дух так и называется «мышиный ездок», ибо он ездит на крошечных санках, запряженных мышами. Его представляют себе часто в виде с'едобного корешка макарши, с отростками, изображающими руки и ноги, вроде корешка мандрагоры. Славянский «домовой хозяин» чаще всего человеческого роста, но другой образ домового — «Суседко» — представляется очень маленьким, опять-таки не больше пальца. Он обитает за печкой в закутном углу. Ему жертвуют колобочки из теста, с горошину величиной, шьют меховые рубашенки не больше наперстка. Этот Суседко впрочем не хуже большого домового управляется с лошадьми, расчесывает им гривы, или, в случае недовольства хозяином дома, скачет на них верхом, отчего шерсть на них всклокочена. Brownie, кельтический домовой, тоже представляется маленьким. Он не хуже «Суседки» ездит верхом на лошадях и мучит тех, которые «не ко двору».

Параллельно с духами хозяевами и человеческая душа тоже представляется, как хозяин, внутренний обитатель и распорядитель тела.

И в этом образе, вне связи с враждебными духами, душа представляется маленькой, хотя и не столько, не такой крошечной, как хвоинка или жучок анализа предшествующей главы. Душа человека — это человечек, карликовый образ, уменьшенная копия обыкновенного человека. Это справедливо как для первобытных, так и для более культурных народов. На греческих вазах душа, исходящая из тела, изображается, как маленький карлик. То же относится и к Египту (маленькая человеко-образная ка — душа на барельефах) и к Индии (Магабгарата, III, CCXCVI).

Души отдельных членов, особые души руки, ноги, глаза, тоже представляются, как весьма уменьшенные копии этих членов. Очевидно в связи с этим так называемые ex voto, благодарственные изображения исцеленных членов, приносимые богам, тоже являются уменьшенными копиями этих членов. Божницы и иконы католических святых до сих пор увешаны такими уменьшенными руками и ногами, сделанными и золота, из серебра и даже из более простого материала.

Малые размеры души, особенно на исходе из человеческого тела, все-таки в конце концов вероятно об'ясняются сознанием ее беспомощности пред силами внешнего мира, даже без связи с непосредственной опасностью от нападения духов-убийц.

«Душа — это маленький птенчик!» говорят шаманы и сказочники различных племен.

Что же касается жертвоприношений духам и богам, то эти жертвоприношения рано начинают проявлять наклонность к стилизации именно в виде большого сокращения размеров. Гекатомбы убитых животных с’едаются верующими, жертвенная часть достается жрецам, а собственно богам достается волоконце мяса, капелька крови, несколько брызг вина, выплеснутого из чаши. Вместо убитых животных подставляются их крошечные изображения из дерева, из травы и даже из бумаги, богам и покойникам подносятся игрушечные лошади, лодки, дома, оружие, даже игрушечные бумажные деньги. Все эти мелкие формы в царстве богов и покойников как-то должны обратиться в настоящие, доподлинные вещи.

В связи с этой двойственностью образа, присущею также и духам хозяевам, вообще не враждебным человеку, народное воображение решительно повсюду создало два рода причудливых и разнообразных форм. И все эти формы тоже взаимно полярны по размерам. На одной стороне великаны, на другой карлики. На одной стороне Циклопы, греческие Гиганты и Титаны, немецкие Hünen, арабские Джинны, еврейские Анаки, Рефаимы и пр. На другой стороне Гномы, Эльфы, Сильфы, Феи, Тролли и пр.

И опять-таки одни и те же существа являются то карликами, то великанами. В Англии, в Германии, на острове Сардинии, мегалитические памятники, сложенные некогда из огромных каменных плит, приписываются вообще великанам. Но другие предания приписывают их карликам и феям[9]. По другим преданиям карлики и великаны чередуются. Так, в Ирландии по народным преданиям первыми жителями были великаны, за великанами пришли карлики, за карликами — датчане, которые представляются также великанами и вместе колдунами.

Однако, мелкие образы по большей части преобладают над крупными. Эльфы и феи многочисленнее великанов. Они так и называются прямо «малые людишки», «человечки»[10].

«Вули, гули, вули, гули, человечешко лесной!» (Гауптманн, «Потонувший колокол»).

Это привело даже к мысли о том, что эльфы и феи связаны с воспоминаниями о древних малорослых племенах, загнанных в горы и леса пришельцами завоевателями более крупного роста и более высокой культуры. Это, конечно, возможно. Эльфы и феи, например, не выносят и боятся железа (гномы напротив являются превосходнейшими кузнецами), обитают в землянках, в лесах, как люди, племенами. Воруют и грабят у людей пищу и различные запасы и пр.

Но все факты не об'ясняются такими соображениями. Например, в японских рассказах маленькие феи и эльфы заменены лисицами, тоже мелкими сравнительно животными.

На Формозе, на Мадагаскаре распространены такие же поверья про карликов, живущих в лесах, в глыбах камней. У них птичьи голоса. Они приходят по ночам в человеческие жилища и крадут молоко.

Северо-американские индейцы тоже рассказывают о мелких существах, обитающих в лесу. Они водят хоровод при луне и если увидят человека, тотчас же исчезают. Зато они сами подкрадываются к людям и коснувшись их головы своей маленькой боевой дубинкой, погружают их в сон. Дети племени Ленапе ищут на песке крошечные следы этих маленьких людей, похожие на птичьи.

В общем малые размеры этих странных племен связаны, конечно, с их безобидностью и даже беспомощностью при встрече с человеком. Они вообще уступают человеку, хотя при случае мучат его, завлекают его в болото, обманывают его блудящим огоньком.

У них между прочим имеется тоже, как у духов и покойников, особый мир, раздельный от нашего мира. Золото, полученное в мире фей, принесенное в мир человека, обращается в блеклые листья. Также точно и заколдованный клад, выкопанный из земли без настоящего слова, или деньги, полученные от Нечистого и принесенные в дом человека, обращаются в навоз, черепки. Все эти превращения можно связать с превращением стилизованных жертвоприношений, отмеченным выше. Об этом будет указано подробнее в следующей главе.

Параллельные образы карликов и великанов с большою рельефностью представлены у Свифта в Путешествии Гулливера. Мир лилипутов-карликов и мир Бробдигнагов и великанов и мир человека между ними, в виде соединительного звена, так помещены, что взаимная относительность их размеров выступает необычайно ясно и убедительно. Эти три мира суть те же три мира первобытной легенды, указанные выше. И эти три мира — одно, это изображения все того же человеческого мира. Но один из миров представлен в увеличенном размере, другой в уменьшенном. Пред нами выступает, наконец, совершенно рельефно основное свойство человеческого духа: одни и те же образы неизменно представлять с одной стороны увеличенными, с другой уменьшенными, словно рассматривая их поочередно в бинокль, сперва, как обычно, а потом — в перевернутые стекла.

Рис. 15. Великан, связанный людьми.

На рисунке № 15 изображены подробности чукотского рассказа о встрече великана с людьми. В то же время рисунок представляет почти иллюстрацию к Свифту, а именно к описанию первой встречи Гулливера с лилипутами. Именно такими веревками, привязанными к кольям, лиллипуты опутали своего «великана», Гулливера.

По чукотскому рассказу великан назывался «Одетый в моржовое сало». В сущности это был вероятно «Хозяин моржей», собирательное представление моржовой породы. Он пришел через море из области приморских коряков, и зашел в Пекульнейские горы в области Анадыря.

Он был так тяжел, что вытаскивал в земле глубокие следы, которые и представлены на рисунке. Сбоку даже представлены особые следы от его genitalia, отпечатавшиеся во время его сна.

Другой раз во время его сна три человека увидели его и опутали его ремнями, как указано на рисунке. После того они закололи его своими копьями. Между прочим, по чукотским рассказам, его побелевшие кости можно видеть и теперь в Пекульнейских горах.

Во избежание смешений я должен еще упомянуть о другой категории сверхъестественных образов, которые несколько похожи на духов, но по существу имеют совершенно другую природу и способ действия. Это образы так называемой «живой порчи», искусственные формы, созданные колдуном из различных элементов и потом оживленные временной жизнью для специальной цели. Колдун посылает живую порчу к врагу, для того, чтобы вовлечь его в ряд действий, естественных с виду, но с неизменной гибелью в конце. Чукотский шаман берет ком снегу, пучок травы, сплетенной вместе, и создает из этого женщину с белою кожею и с длинными косами. Из лоскута шкуры он делает для нее прекрасную одежду. Потом посылает ее на стойбище врага в виде опасной и лукавой соблазнительницы. Она, например, выманивает человека в поле и приводит к обрыву, а потом он остается под обрывом с разбитой головой. После этого порча возвращается обратно к шаману и тотчас же распадается на свои составные элементы. Живая порча, будучи механическим созданием чужой человеческой воли, не имеет ничего общего с духами и потому и не подчиняется закону об относительном изменении размеров.

Помимо того вообще живая порча получает обычный образ, человеческий, звериный, или подобный любому предмету, для того, чтобы искуснее подойти к человеку, обреченному на гибель. Она не является ни уменьшенной, ни увеличенной.

Духи-помощники и всякие другие сверхъестественные образы нередко принимают странные геометрические формы. Так, чукчи и азиатские эскимосы рассказывают о странных половинчатых тюленях и моржах, — верхняя половина плавает на поверхности воды, а внизу под водой нет ничего. Такие половинки иногда представляют зловредную порчу, насланную злым шаманом, а иногда, напротив, благосклонную силу, дающую спасение в опасности. Отрезанные руки, соединенные вместе, изображенные на рисунке № 13, представляют такой же магический образ, благосклонный человеку. Рисунок руки человека, как символ магический и жертвенный, встречается уже в древнекаменный период на стенах французских пещер.

В Северной Америке племя Меномини знает образ еще более замечательный. По рассказам Меномини, вся кровь мертвого тела скипается вместе совершенно шаровидно и носится в воздухе, как алый сверкающий мяч.

В чем причина этой постоянной изменчивости размеров сверхъестественных образов в их взаимоотношениях с людьми и шаманами? Люди и духи должны очевидно считаться принадлежащими к мирам, совершенно раздельным и независимым друг от друга. Можно назвать эти раздельные миры системами, употребляя выражение современной физики. Воздействие духов на людей и обратно совершенно кинетично. Воздействуя на людей, духи находятся в непрерывном движении, то удаляясь, то приближаясь с огромной скоростью. Таково же вообще и воздействие шаманов на духов.

Активный элемент, победоносный, торжествующий — есть одновременно элемент кинетический. Он и представляется всегда увеличенным и даже огромным. Пассивный элемент, побежденный, обессиленный, это элемент неподвижней. Он представляется уменьшенным, маленьким.

Все это соответствует воззрениям современной физики относящимся к пространству и времени, вплоть до сведения в одинаковые формулы.

Вселенная — это сочетание раздельных систем. Каждая система — это отдельное целое, свободно движущееся в пространстве. Каждый элемент или тело, помещенное в данной системе, является ее нераздельною частью и движется вместе с нею. Движение тела с вселенской точки зрения представляет движение системы. Размеры тел, принадлежащих к различным системам, в их взаимных отношениях определяются взаимным движением этих систем относительно друг друга и различием их скоростей. Кинетическая длина меньше геометрической длины, кинетический об'ем меньше геометрического об'ема. Стержень, находящийся в системе S, является укороченным, если длина его измеряется наблюдателем из другой системы S₁, движущейся относительно первой. Шар, покоящийся в системе S, представляется наблюдателю из системы S₁ сплющенным эллипсоидом вращения.

Я принимаю эти формулы, как психологическое восприятие пространства и протяжения. Первобытные представления о взаимных размерах людей, шаманов и духов, могут быть сведены в формулы того же порядка и я сказал бы, такого же подхода к предмету. Человек, на которого нападают духи, соответствует укороченному стержню, измеряемому наблюдателем из системы S₁, движущейся относительно системы S. То же можно сказать и о духе или о духах, на которых нападает шаман. Так как быстрота и активность нападающего элемента чрезвычайно велики, то размеры элемента пассивного чрезвычайно сжимаются и становятся ничтожными. Трудно, разумеется, установить, как далеко простирается сходство умозрения, отчетливого в одном члене сравнения и полуинстинктивного в другом.

Главный элемент, который принимаемся в расчет во взаимных отношениях духов с людьми, есть энергия, притом не физического, а скорее психического свойства. Таким образом, и относительность размеров духов и людей имеет скорее энергетический, а не просто физический характер. Тем не менее энергия является здесь, как превращение движения, которое представляет существенную форму ее проявления, самый способ нападения духов на людей и обратно. Люди и духи в пассивном состоянии являются предметом нападения и притом неподвижным, но и это вполне соответствует неподвижности стержня или шара, покоящихся в системе S.

Установив это основное сходство, можно перейти к рассмотрению противоречий и недоразумений, связанных с движением духов относительно людей.

Так, например, уменьшение размера духов, укрощенных и подвластных человеку и потому движущихся к нему навстречу, противоречит обыкновенному физическому закону перспективы, согласно которому приближающееся тело увеличивается, а удаляющееся уменьшается.

Чтоб выйти из этого противоречия, создаются постоянные компромиссы. Враждебные духи, стремящиеся напасть на человека, сперва представляются огромными и грозными. И тотчас потом, побежденные шаманом, они обращаются в бегство и уже в бегстве слеживаются, опадают, как блеклые листья, как капли росы. Таким образом, уменьшение об’ема происходит соответственно закону перспективы, но в сущности, конечно, далеко обгоняет его.

Духи-помощники говорят с шаманом, приняв на себя образ незнакомый, обыкновенно человеческий, равновеликий шаману. И вдруг, открываясь ему, с криком бросаются прочь, принимая иную форму, почти всегда уменьшенную. Об этих превращениях будет сказано в следующей главе.

Однако немало совершенно отчетливых примеров уменьшения размеров духов-помощников в их приближении к шаману в полном противоречии с законом перспективы. Нужно допустить, что первобытный наблюдатель представляет себе мир духов действительно, как совершенно отдельную от нашего мира систему S₁. Это так называемый «потусторонний мир».

Представление об этом мире в общем совершенно кинетично, но быстрота движения превращается всецело в энергию, в активность нападения, и эта энергия служит единственным мерилом взаимного соотношения сил и величин.

Таким образом, первобытный наблюдатель, определяя взаимные пропорции элементов мира потустороннего и элементов нашего собственного мира, в каждой их встрече и при каждом столкновении, руководствуется исключительно ощущением быстроты, превращенной в энергию, стремительности полета. С другой стороны, современный научный наблюдатель может возвратиться к такому основному воззрению, только отбросив все усложнения этой первичной идеи, исторически возникшие в процессе развития науки и приросшие к основному психологическому подходу.

ГЛАВА 5

Первобытное восприятие времени представляет аналогичный ряд таких же относительных и изменчивых сочетаний. Ряд указаний свидетельствует прежде всего о чрезвычайно значительных изменениях относительной длины данного промежутка времени. Внешняя длина и внутреннее наполнение времени расходятся часто с зияющим несоответствием. Так, сновидение может вместить огромное внутреннее содержание в короткую секунду, даже в часть секунды. То же относится к последним мгновениям жизни, к утопающему, к повешенному, насколько мы знаем их переживания от спасенных самоубийц. Перед ними проходит в какую-нибудь терцию секунды с странной отчетливостью связная картина всей минувшей жизни.

Такие же примеры и другие противоположные им известны из области религиозного экстаза. Такой-то отшельник, святой заглядевшись в экстазе на славу божию, утратил ощущение времени. И то, что он внутренне ощущал, как краткую секунду, об’ективно оказалось полувеком или веком. В других рассказах святой, герой и т. д. попадает в потусторонний мир, переживает там ряд ощущений и событий, видит сплетение вещей сложных и разнообразных. И, когда он возвращается обратно на землю, все эти события оказываются втиснутыми, сгущенными в несколько кратких мгновений.

Век — как мгновение, или мгновение — как век, это в сущности одно и то же. В легендах и сказаниях различных народов постоянно являются такие сопоставления. Так, рассказы о феях западной Европы содержат эпизоды, относящиеся к пляске фей, которая внутренне длится, как несколько кратких часов, а внешне занимает полжизни. В других рассказах феи заставляют человека влиянием чар пережить целую жизнь в течение краткой минуты[11].

Другой ряд рассказов сообщает о том, как для такого-то лица, для 11,000 спящих дев, для христианских отроков в Эфесе, время совсем остановилось и, когда оно начало течь снова, минувший промежуток объективно оказывается долгим, нередко свыше меры. Американский рассказ Вашингтона Ирвинга об судьбе Рип-Ван-Винкля, проспавшего четверть столетия, является новейшим примером. А средневековое сказание об очарованном замке представляет, как указано, предельную форму застывшего времени, превратившую мгновение в вечность.

Шаманизм тоже изобилует примерами такого сжатия или расширения времени. Припадок шаманского транса длится объективно не больше получаса, а суб'ективно представляет путешествие через несколько вселенных, полное поисков, забот и хлопот, сражений, смертельных опасностей. Если перечислить внутреннее время наружу, человеческой жизни не хватит. Так в упомянутом раньше рассказе шаман поднимается на небо вертикальным восхождением, очевидно не в трансе, а в обычном состоянии. Он летит и летит, уже голова его поседела, а неба не видно. Наконец, встречает другого шамана. Этот спускается с неба вниз. «Что, далеко»? — спрашивают они оба друг у друга. Они встретились на полдороге. Человеческой жизни хватает лишь на половину пути, который, однако, совершается таким же шаманом в состоянии транса, совсем незаметно, в виде предисловия к настоящему странствованию.

Противоположный пример был указан в Введении, в шаманской параллели философского примера № 3. Год или два потусторонних странствий шамана при возвращении на землю оказались неожиданно дольше человеческой жизни.

Такое восприятие времени, очевидно, представляет не только простое сжатие или расширение данного промежутка. Напротив того, особенно в последнем примере, мы имеем две разные меры времени, очевидно, независимые и несогласованные друг с другом. Потусторонний мир и наш человеческий мир имеют особое время для каждого и свести это время вместе в сущности невозможно. Сведение кончается катастрофой и распадом элементов.

Если проанализировать более внимательно каждый пример первобытного восприятия времени, относящийся к потустороннему миру, мы видим, что такое восприятие заключает два раздельных элемента, и о каждом элементе надо сказать особо.

Первый элемент представляет простое сжатие или расширение данного промежутка времени. Такое расширение или сжатие зависит всецело от степени наполнения данного промежутка времени разнообразными ощущениями потустороннего мира. Время, наполненное новыми ощущениями, расширяется и его протяженность растет. В других случаях интенсивность ощущения заменяет разнообразие и сложность.

Второй элемент представляет остановку времени, которая в иных случаях однородна и предельна, как в примере № 1, в других случаях она соединяется с простым растяжением времени. Таким образом, общая формула религиозного экстаза приобретает сложный характер. Святой или герой, восхищенный небесною славой, потерял ощущение времени. В результате оказалось растяжение времени, лишь отчасти и post facium наполняемое суммой ощущений экстаза. В некоторых случаях, например, в примере № 3, каждый мир очевидно имеет свое собственное время.

Даже в одном и том же мире, например, в нашем собственном, можно указать ряд различных восприятий времени, не допускающих согласования. Возьмем, например, две индивидуальные жизни, жизнь человека, которая длится три четверти века, и жизнь бабочки поденки, длящуюся несколько часов. Можно, однако, полагать, что даже у поденки внутреннее ощущение жизненного срока достаточно растянуто и не имеет такой быстролетной летучести, как нам кажется извне. Предположим, что человеческое сознание переносится в условия жизни поденки. Короткий жизненный срок поденки неминуемо растянется и превратится в достаточно длинную жизнь. Однако, невозможно совместить в одном сознании два различных течения времени. И то же человеческое я, прожившее жизнь поденки до конца и возвратившееся обратно в условия обычной человеческой жизни, не будет в состоянии припомнить эту жизнь поденки, как течение какого-нибудь времени. Собственный критерий времени поденки и критерий человеческого времени будут непригодны для такого совмещения и вступят в борьбу, без всякого возможного исхода. В сущности каждый человек, каждый живой индивид, имеет свое собственное время. Люди с сангвиническим темпераментом имеют одно время, с флегматическим — другое, с меланхолическим — третье. Различия не очень значительны, но все-таки полного совпадения отнюдь не существует.

Между прочим, и этюд Уэллса «Новейший ускоритель», упомянутый выше, заключает несомненное совмещение несовместимого. Никак невозможно сначала прожить пять минут по обычному, потом пять минут — как полдня, потом опять пять минут по обычному.

Во всяком случае время потустороннего мира не допускает совмещения с временем мира земного. Вот почему, чукотский шаман путешественник, эфесские юноши, и пр., вернувшись обратно в наш собственный мир, не могли приспособиться к прежнему течению времени и тотчас же умерли и ушли навсегда.

Мы приходим, таким образом, к другой формуле новейшей физики, относящейся к времени. Никакого абсолютного времени вообще не существует. Каждая из двух систем, S и S₁, движущихся в пространстве одна относительно другой, имеют свое собственное время, доступное для исчисления лишь наблюдателю, который движется вместе с той же системой. Понятия об одновременности в общем смысле слова не существует.

В связи с этим первобытное сознание не чувствует особой склонности подчеркивать относительность времени путем расширения или сжатия одного и того же промежутка. Можно, напротив, сказать, что восприятие времени вообще отвергается, отбрасывается прочь при самом созидании общего шаманистического восприятия вселенной.

Можно пойти даже дальше и сделать для психо-физического восприятия мира, свойственного шаманизму, следующие дальнейшие выводы из неприятия времени. При отсутствии одновременности, сосуществование и совпадение проявлений бытия, существующих в разных системах и имеющих внешнюю видимость и пространственную трехмерность, такое совпадение должно восприниматься в каком-то ином порядке, вне категории времени.

Яркий пример такого вневременного совпадения приведен в рассказе Уэллса: «Случай с глазами м-ра Девисона». Англичанин, работающий в своей лаборатории в Лондоне, поражен шаровидной молнией, влетевшей в окно. Он ослеп, натыкается на стены и в то же время видит солнечный остров, чаек, песок и бушующее море. Зрение его переместилось на 180 % и находится у антиподов в южном полушарии. С тех пор он видит два зрительных мира, перекрывающих друг друга: 1) Лондон и 2) Остров на Тихом Океане. Днем, с лондонского утра до лондонского вечера, старый зрительный мир сильнее и ярче, а новый ощущается, как некий туман, как отпечаток недопроявленного негатива. Но с лондонского вечера лондонский зрительный мир бледнеет, а тихоокеанский усиливается и к полночи обращается в полную зрительную иллюзию. Лондонский мир, в свою очередь, бледнеет до степени тумана. Ночью пациент не может ходить по городу, его водят под-руки. Двойственные зрительные ощущения причиняют немало неожиданных явлений. Вот пациент спустился, под-руку со спутниками, в низко расположенную часть Лондона. Ему одновременно кажется, что в тихоокеанском кругозоре он опустился под воду и идет в глубине, как будто водолаз. Навстречу плывет огромная акула. Он разрезает ее пополам, как бесплотную тень и проходит дальше. Ибо болезнь его только зрительная, а телесное его бытие в остальных отношениях попрежнему находится в Лондоне. Дальше попадается другое видение, затонувший корабль. На носу, на палубе, трупы матросов, изведенные рыбами. Оно тоже наплывает на больного, как яркая галлюцинация, и, совершенно бесплотное, проносится дальше.

Мы имеем, таким образом, два трехмерных зрительных коллективных восприятия жизни, которые совпадают в каком-то неизвестном, но вневременном порядке.

Время, исключенное здесь — это как раз то время, которое было бы необходимо, чтобы в естественном порядке перейти от одной зрительной картины к другой. Ибо в реальном бытии эти картины разделены определенным протяжением пространства. Но это пространство, разделяющее их и подлежащее преодолению, в данном случае становится временем. Это — четвертое измерение пространства, расстояние пространства, превращенное во время и ощущаемое, как таковое. И в данном случае оно отбрасывается прочь и две трехмерности просто налегают друг на друга.

Первобытное познание религии переполнено такими сосуществованиями бытия, трехмерными порознь, но покрывающими друг друга в каком-то вневременном порядке.

Мыши, например, обитают на нашей земле. Но где-то существует особая мышиная область. Там эти самые мыши живут в какой-то иной ипостаси бытия. Имеют жилища, запасы, орудия, утварь, справляют обряды, приносят соответствующие жертвы. Земной шаман попадает в эту область. Старуха больна горлом. На нашей земле это — мышь, которая попала в соломенную пленку (силок), поставленную нашими земными ребятишками. Можно лечить ее двояко. Или врачевать ее шаманством там, в той особенной области, пока не лопнет пленка здесь. Тогда старуха исцелится. Можно просто оборвать пленку здесь. Мышь убежит и старуха опять-таки исцелится там. Шаман врачует там, вылечивает старуху. Соломенная пленка на земле лопается и мышь убегает. Шаману дают в уплату стяг мяса, свиток ремня, тюленьи шкуры. Но на нашей земле эти дары превращаются в сухие ветки и в вялые листья.

Мы видели, что золото, данное феями, попав в наш мир, точно также обращается в вялые листья. Есть и обратные случаи, когда малоценные предметы, данные феями, попав в наш мир, обращаются в золото. В Гоголевском рассказе «Пропавшая грамота» даже простые игральные карты в руках у ведьмы выглядят шестерками и семерками, а попав в руки казака и окрещенные, в виде заклинания, превращаются в тузов и королей. Конечно, это адские карты, с «того света», попавшие в наш мир.

Между прочим, по поводу этого странного соотношения двух миров новейший английский фольклорист Мак-Кулох говорит следующее: «„Царство фей“ часто представляется, как некая область четвертого измерения, перекрывающая и проникающая наш собственный мир. В других случаях царство фей представляется, как особый потусторонний мир, расположенный где-то под землей или под водой, или на каких-то отдаленных островах»[12].

В сущности говоря, оба эти представления, область четвертого измерения и особый «потусторонний» мир покрывают друг друга.

В приведенном мною примере мыши и вся их собирательная жизнь имеют две ипостаси, две формы бытия, раздельные одна от другой, но вместе с тем существующие рядом в какой-то постоянной связи. Та же самая мышь существует здесь и существует там. Она и раздельна, и двойственна, и в то же время это одно нераздельное, тождественное бытие.