В краю света
Странною иду дорогой: справа лес, а слева дол. Повилика-недотрога обочь свой свивает дом. Я несу в стекле промытом белу сладость для питья. Дождик сеется сквозь сито сосен и мово житья. Отпечалю все надёжи, все любови отвиню, чтобы виться бестревожно, подражаючи вьюну. 
Превращения
Олегу Соколову
1
У паучка четыре ручки, но восемь ножек вместе всех. Он растопырил их и быстро гребёт по комнате пустой. Блеснёт дождинкой в солнце нитка — и встал на лапки человек. 2
Горделивцу в зябкой жизни трудно будет ночевать. Он возни сухой боится, перестанет слышать сны. Из мышиного застенка выйди лучше под луну. Там бузинные сквозные зеленеют вензеля. 
* * *
Сижу в избушке малой, гляжу, как шелестит норд-ост ветлой усталой под скрипочный мотив. Подскрипывают ставень, и сосен балдахин, и всех дерев суставы — осиновый, ольхин... Разбита область облак на рыбьи чешуи, на горностайи шкурки, на жемчуги мои. 
Стихи, написанные в праздник Преображения
Кувшин из грубодутого стекла вдруг принялся за коллекционерство! Наоборотное однако же. Чудно: он копит цвет, чтоб тут же расточать. Но нынче что он за игру затеял? Ну, ладно, солнце, или гобелен малиновых на западе закатов! А то вдруг на мой лес напал циклон, и дождь по тёмным брёвнам натекает на стёклышки окна, на подоконник, на спелую — ой, перезреть успела! — полынь, суёт в кибитку мне плоды рябины с заскорузлыми ветвями... От них? — стекло сверкает, как хрусталь, и в колбе расширяются оттенки оранжевого. Тут же пиала. Я убрала её. Огонь остался. А синее пронзительно откель? Небес не видно, из огрузлых туч лишь серым разрисовывает местность. О чём же ты, стекло? Ну, хорошо: наполнено колодцыной водою — ты празднуешь. Ну, дважды хорошо: впустило в птичье горлышко рябину. И трижды хорошо. Я поняла. Жила Тамара в крепости из роз. А мой весёлый дом — дворец из сосен, и звонче даже — замок из ольхи и цитадель из спорыша и пижмы. А главное — со мной теперь играет и превращает свет в цвета — стекло. 
Монета, и кувшин, и небесный порядок
Нет, прошлое не мучает меня! Нет, прошлое не убывает в Лету. Вселенские причины теребя, я, следствие прожитого, любя, вдруг отыщу, подбросивши монету, в свободе милой, в Будущем. Для света ни звёзды, ни луна мне не нужны. События во мне отражены, как в настоящем — бывшее. Я линза: былой любви словив зенитный луч, теперешнюю радость из-за туч достану и в грядущее забрызну. Так мой кувшин стеклянный на окне, взяв в фокус солнце в пролетевшем дне, в ночных тишизнах искры остро мечет оранжевые, синие, чёт-нечет, мой концентрат дневных лучей — луне невыплывшей в укор, мне сердце лечит. 
Целотонная гамма
Это я ли в избушке на неком году между мяток-мелиссок лежу? По прохладной траве вдругорядь побреду, в колосков попадаю межу. Про красивые ножки пропел мне сосед, эти ножки болят, но бегут. А по озеру вон разливается свет, облака да туманы текут. Но, пожалуй, зарницы всего веселей и светлей отражаются в ней — блескозлатой слюде, лиловатой воде — родников да колодцев ценней. Разгребёшь тишину, не спеша поплывёшь, молчаливая ночка с тобой, волны сладкие пьёшь, звёзд баюкаешь дрожь, веки в ласковый прячешь прибой. Это я, это я на песках золотых так прекрасно и долго живу. Разбросав по воде невесомый летых, лето клонит себя ко жнивью. Стретта
Я разучаюсь говорить, я становлюсь почти растеньем, чтоб можно пчёлам с звонким пеньем тайны судеб во мне творить. Превозношу лишь умолчанье, я в красном панцыре жучок, мой век до утра дотечёт, а там растаю в океане меж вод и воздухов. Я — слёт пыльцы сквозь пальцы конопляньи, и вздроги росок на поляне, и свет, что к ним звезда зашлёт. Пленэры
Конец сентября
1
Я от вас ухожу, золотая вода, хотя так и не знаю, где кончается небо, и где вы разбросали свои невода, уловители зорь, чей покой столь целебен? Широченные реки у земель дорогих — травяных, ивяных, тополиных, пихтовых и рябиновых — о, как горчает мой стих! Как растёт тишина рядом с ритмом подковок, извлекающих цокот из воздушных пустот (так — художник из тюбика киноварь и белила), и как нынешний день из прошедших растёт — этот рай воспою, чтоб в грядущем любила. 2
Лето наскоро переходит в зиму, августейший сентябрь с виноградами трав. Птицы снова хлопочут, забыв, что казнимы тем, кто в ранге природы не бывает не прав. Ельник, шубы узорчатой не снимая, колыбелит младенцев своих под трезвон колокольцев последних, мотыльковых приманок; солнце в Нязе полощет осенний сезон. Лето катит с холмов дозревающий полдень — волн рябящих дотронувшись, прянет, замрёт... Это Южный Урал. Он захочет запомнить: вон, художник стоит над игралищем вод. 3
Ты скажешь: Сыростан, но я иное чудо познала днесь, зовут Нязепетровск. В пихтовниках густых душой теперь пребуду, где — вдаль гляди — стогов покатый лоск облитость солнцем празднует, просясь в наброски, творимые усердной детворой. Кругом снуют стрекозы, пляшут оски: сентябрь разбросил жар свой даровой. 
В репетитории
Мальчик: алая рубашка, прутик шеи, свитерок, носик, усики, замашки, танцевальный вечерок... Но как держит он валторну в пальцах, слабеньких пока! Как она ему покорна, как, тяжёлая, легка. Он в её витые недра сквозь серебряный мундштук долгим, вольным гулом ветра льёт и цедит влажный звук. Выдох эха трудный, горный, горна лагерного зов, засурдиненный, покорный, скорбный голос у низов... — Что ты сделал с нами, властный глупый мальчик молодой? — Я надраил медный раструб у валторны золотой. Мои ноябри
1
От звука устала, от слова устала. Душа на музыку ответ перестала давать. Это сумерки летнего тела. Любовь ко вселенной во мне охладела. 2
Есть летний свет, а вот уж свет осенний. Без модуляций страшен переход! Вчера цвели цикорий и репейник, сегодня перелеска тетрахорд — камеи скал, холм синий, красный, жёлтый, всё тонет в полутенях донной мглы. Прохладный дух флористики дефолтом нисходит в дол, где дольше не смогли мы жить. 3
Сентябрь доцвела и октябрь долистала, зеленая — жёлтую осень достала. Но смялись последние стебли недели, ноябрьские дни и листы отлетели. 4
Погода бела я, как снег, однажды город осияла, и нежность души обуяла, и тут настал покой для всех. Прозрачных батиков цветы в подвале милом оказались, и музы в цвете сочетались, и люди стали все на «ты». После
Как хорошо, что можно жить теперь без горестных забот и опасенья, что редкий гость нагрянет в воскресенье, а ты ему не отпираешь дверь. Как хорошо, что ныне можно жить и проще, и подробнее, чем летом, не сожалеть о дружбе без ответа, а на умерших листьях ворожить. И, кажется, не помнить ни о ком. Но вздрагивать, коснувшись бедных клавиш. О музыка, и ты меня оставишь там, где зима и дышится легко. 
Март на Тургояке
А сегодня среда, я должна быть на редсовете, на концерте и в разных художественных кругах, но я с солнцем целуюсь, единственностью на свете и естественностью в сосново-лиственничных берегах. Ты же видишь: весна, траектории сил сменились, скоро утлую удочку вытеснят алчные невода. Ах, на всей высоте-долготе, до небушка Божья милость разрешает нам, грешным, вдыхать Себя, приходя сюда. * * *
Уже март, и корочки льда, кружком кружавясь, с юго-запада совершенствуют свой гипюр. Кто не верит — прибегайте к озеру, где шатаюсь в вековечном поиске клада: рубин и сапфир мне, как русской Сапфе, подаются с неба, все искры запечатав в сверкание амфор, и витражи в сталагмитах волны отлив, и просыпав монисты льдинок звёздчатых... А на дне, дремлет, лето лежит. 
Про брата Петрушку, жившего в Австрии
«Формула не подыскана».
Аберт о Моцарте
Слободку б клоунов создать для тех — серьёзных, кто персоны и артисты! Гусельник, лирник... Ба! ксилофонисты! Вам так бы нужен хохмачейский цех! За музыку цепляясь, как за хвост слепой кобылы, шествующей кругом, в подземном царстве, в шахте — не за плугом, где жаворонка лёт среброголос, смешного Моцарта спасу из тьмы: в Мангейме и везде в кармане книгу всегда носил, чтобы читать. Не фигу для униженья прочих, как все вы. Итак, за скоморохов! За аффект! За Папагено грубую словесность, за шаловливый шарм шутов безвестных, за то, как тайнодеял Йозеф Кнехт. 
Разглядываю узоры высоких замороженных волн
Иероглифы вдутого света, геометрия водных лавин, замерзавших из лета в курбетах: волны дыбом, секунды — до льдин! Воздух графикой мелкой клубится в гладких глыбах, кудлатых внутри, — хохолком дутыша-голубицы, прописным вензелёчком. Смотри: голубые прозрачные горки, повторение волн, виражи в летней жизни скользнувшей «моторки». В синем — белые всклень витражи. * * *
Если в купальне спрячешься — встретишь лето
с песком, травинками, галькой, вышедшими изо льда.
Собственно, Тургояк — большая кювета,
сверканьем полная, где зреет большая вода.
Жемчужный полдень, глубокие снега и близость рыси
Здесь покой непривычный стекает, с облаков на туманы скользя. Обманула вас, знаю и каюсь: так инверсию строить нельзя! То туманы, гуськом возле брега собираючись, тянутся ввысь!.. Здесь покой так томителен негой, что, разлёгшись на хвоях, и рысь замечает меня без угрозы: расхрабрись, Натали, не беги! У неё непричастная поза, чуть ссыпается снег от ноги... «Бог мой! Лапы у ней! Ты же — пища повкусней куропатки-сурка!» Ах, не рыщет подруга, не ищет погубить ни меня, ни зверка. 
* * *
Сосняк вдруг оккупировали дятлы. Распугивая зайцев и бельчат, то вскрикнут на наречьи непонятном, то кузницу открыли — и стучат. Тяжёлые, гигантские. В полёте стремительном сшибая с веток снег — зовёте? восклицаете? поёте? роняете иронию, а? смех?.. Кому телеграфируете, птицы, что, мол, душегубителен сей вид труда. Вгляжусь — трагичны ваши лица: де Бержерак как будто с них глядит. * * *
Ах, снег, ты с небом дружен. Зачем же без ума на землю мчишь, не нужен, — простилася зима! Ты сыплешься, узорчат, неслышимой волной. Стройней, ритмичней к ночи пунктир жемчужный твой. Свет обтекаешь нежно в светильников рожках... Душе прохладной снежной, теплей тебе в руках моих?.. * * *
Как будто царю, мне в виньетках скамью на лёд выносили в метель для восторга — узреть панораму от запада всю на север, восток и до юго-востока. Услышать еще, как причудливо ветр в минуту меняется, ну-тко, пожди-ка! Вот только в прибрежных деревьях хрипел, ломал сухостой, кувыркаючись лихо, как тут же притихнул, ко льдам прикорнул — как будто не гневался: дул, а не дулся!.. В следах моих белых котёнком уснул, но миг! — и в высоком лесу встрепенулся. * * *
Запутался снег, заблудился — себе не понятен, кружит: спуститься с небес-то спустился — носись теперь, как Вечный жид! Роиться, вихриться, метаться кристаллам веселым, скользя, слоиться в магическом танце... Ах, только на землю нельзя! Задумался снег, заплутался меж бронзовых сосен колонн. Три ветра командуют танцем — норд-ост, просто норд, аквилон. Отдыхаю в краю, где каждые полдня меняется время года
Я съем банан и киви, пойду в зелёный лес, там сосны-вековухи сияют до небес. Меж ними — детки ёлок и пихточек младых, но все утопли дружно в сугробинах седых. Вчера жила здесь осень, вечор зима сошла, весна с зарёй вернулась и лето принесла: подснежный лист брусники глядит из-под ноги. Ребятки, не грустите — сугробы недолги! * * *
Как громко звучит тишина! Там пряничный домик, украшен, цветных огонёчков из башен во тьму засылает. Одна гуляю в просторе земном, и только луны кувырканье верхами деревьев в тумане укажет посмертия дом. А там шашлыками дымят, и в воздухе талом — вкус мят. * * *
Дыбом белые волосы озера под дыханьем весталки зимы. На престоле пелён свежевыпавших пляшут снежные скакуны. Отрываясь от скал дальных, плёсами шлейки снежные вьются-свистят, мчатся-крутятся смерчи белёсые, свищут за перевал, на Миасс. Песни-сказы у сосен и лиственниц вырвут, бьют их о скальный гранит... Яро батюшко, солнце глазастое, заступись: Март над миром стоит! Пусть дымы-раздымы вьюги ветреной раскатают лучи-силачи. Вёдром пусть обернётся играньице, власть займётся весёлой весны! * * *
