Белым воздухом вморожен в плиты из аквамарина, солнца Божия улыбку ты прислал мне, милый друг. Я играла сарабанду, там цвели верхами скрипки, а кристаллики цветные растоплялись на лучи. 19 марта 2004 г.
До встречи на Богородичной поляне!
Я, фея, доживу до лета: вон свиристели в хохолках приветы дятлам шлют в беретах — всё Куперены, нет, не Бах! Меня узнали в робкой фейке и камень с ящеркой в руке, и пень в рассохшейся скуфейке, и — слышь? — кукушковый Дакен. Приковыляю на полянку, нет — прилечу, коль стрекоза, на дух целебный, как из склянки, — бессмертный воздух чабреца. Родные сосны посудачат: де, мол, она? — кажись, сама! Быть лету сказочно удачным! ...Но фей не любит мать зима! Из иронического
По части блатной музыки
О, Господи! Шиповники цветут! Напяливает бомж поглубже джонку[1], хоть у него и справней одежонка моей, но не способен он на труд. Он не способен даже на улыбку. Палач покуда в галстух[2] не продел, царёва дача[3] — вот его удел, сверяющий с решёткой тоны скрипки[4]. Полезная разочарованность
Я думала, что жизнь — красавица: целует, пестует, не зла! Несть! Всякий, кто зело ей нравится, ужо лихучую познал. Я думала, что жизнь — пригожница: ждёт правды и не хочет лжи. Несть! Всякий, кто не посторонится, напорет след свой на ножи. Пестунья, рыцарша, усердница, жизнь, выволочками уча, накажет — и уже не сердится. Наивность в ранге палача. Вредные истины
Водяные сети-соты, волновая дробность волн, окунёвая охота: щучий сын добычи полн. Разомкните рыбьи зубы, загляните в страшну пасть: нежный там язык — не грубый! — деток рыб иных попасть заклинает молчьей речью, шлёт призыв: ко мне, в меня! ...Не хочу со щучкой встречи в озере средь бела дня! Без ОМЖ
Не ведают времён и сроков, не имут места и поесть, бредут бомжи взамен пророков, отвергнув чистоту и честь. Хотя нутро до дна озябло, хотят — не крышу, не кровать! — вдыхать вино весёлых яблонь и втихаря торжествовать. Но ужас всё же в том, что кашей прокисшею из недр помойк уже весьма позавчерашней закусывает нищий мой... Ем у фонтана пирожок с яблоками
Вон прошла соученица кореянка Эля Ким. Я хотела крикнуть: «Птица!» Но лета житейских зим унесли привычку: парты, фортепьянный экзерсис, папки с профилем Моцарта и в гостях с кальмаром рис выветрилися. Коррида концертантиков-детей при роялике старинном кончена. В виду летей- ской безжизненной водицы неохота вспоминать, как стремилась сторониться сверстниц игр и иху мать. О ненужности вмешательства в ход природы
Оса, нахальная ужасно, хотела выпить всё и съесть. Нарушив план её прекрасный и под сомненье ставя честь осовью, я взмахнула пижмой (пред тем осе покушать дав сок шкурки яблочной, не лишней и для меня, как я удав всей витаминной ныне пищи), гоня наглянку от стола; она ручищи и усищи тут на меня как подняла: «Не ты ль пушочек колыбельки недавно пестовать бралась, из коей я через недельку жить, в свет явившись, принялась? А нынче соку пожалела? Оставлю вас! Любите мух!» И вот уж целую неделю не шлёт свой осий гуд и дух. В жанре тотальной критики
Казнь бедняжки дрозофилы хуже смерти комара. Ты! Пока не опочила, убирайся со двора! Что комар? Пищит чуть вечер, по лбу ты ему: ать! хвать! — Синяком твой лоб увенчан, осиянный, так сказать... Лучше, слышь, «Раптора» нету, разве «Цептер», но цена невозможная: диету тут же вспомнить ты должна. Муха — слуха щекотуха! Всё равно тебя казним, не касайся лучше уха! Лишь комар непобедим. Природоневедение или Как шишкой можно разохотить драться сорок
Расстроила битву сорок. Возможно, поступок напрасный. Иль попросту вовсе прекрасный: ведь птицы, а не носорог! Ах, Господи, худо, поверь: ведь садиков мало и скверов, но много ужасных примеров, чтоб стали сороки что зверь! Мода и жизнь
Миллион моих друзей, то любимых, то не очень, в «капри» все из бумазеи разгулялись что-то очень. Но заполнили бульвар те, другие, с чёрным глазом, в пёстром тканеве шальвар, в слепенящих душу стразах. Тот иному — вслед пятки. Мир, на старый Рим похожий. ...Заметает лепестки яблонь под ноги прохожим. 
Три этюда в подражание мастеру Козьме
1
Нет! Не то — и то, и это, светский люд обрыдл давно, а крестьянские обеды навевают про гумно. Нет, и это, и иное надоедливо весьма: тротуар, палимый зноем, или хладная весна. От пойду себе, гулёна, подыщу хороший мир, подышу репьём-паслёном, позабуду про кумир. Богом-Господом прекрасным возгоржуся, как допрежь, в коллектив людской заразный не вернуся, хоть зарежь!.. 2
Пёстрый хвост у трясогузки, есть передник и берет, взгляд, прелестный не по-русски, только крыши, видно, нет. Клюнет ясенево семя, зёрнышко карагача, нет у птиченьки системы и талантища рвача! Так и я, поэт отличный, напишу афигинет, но изданий горемычных на него в помине нет! Кушать хочется, бывало, рифмы слюнками текут... Трясогузке ж горя мало — у неё наземный труд. 3
Всё стою на камне — дай-ка брошусь в море... Козьма Прутков
Что пришлёт судьба, однако? Клещевина, клещ, клещи — корень с сутью неоднакий, разность в сумме отыщи! Клещевина есть растенье, разрастётся вроде пальм! Клещи нужны для строенья, ну, а клещ на зло нам дан. Не ходите травкой, дети, там ползёт ужасный клещ. Двадцать первое столетье знаменует эта вещь. * * *
Мой свет, душа моя, скажи — как теплишься еще в режимности, держащей нас в ранжире живности, замешанной на жадной лжи? Где жить бы, пестуя заброшенность? Где эта крепость, форт, маяк? Там волны жарче, чем коньяк. Там не бывает гость непрошеным. Травинок скудных не топча, бродить в камнях, слегка лишь тёсанных, кормить залётных птиц вопросами, отвал из галек взяв в топчан. Не жалуясь на жалкость участи, жить то потайно, то вразброс, да Miserere петь под нос, шушукаясь с водой плескучею. Из другой тетради
Павшие звёзды
Лежат в грязи они, не мерцая, хвосты и щупальца подобрав. Никто не сложит портрет лица их, пропал за звёзды мой бедный брат. Но теплятся синим умом зеницы лесного забытого божества. Он волен любить, и припасть, и слиться: прильнёт, совсем как слепая листва. Забрезжило детство в звериной, шкуре, родится звезда из невещества. Валяются звёзды на Косотуре, с землёю ищут родства. Собиратели звёзд
В. Брайнену
Дым розовый, смятение и осень, в предместье все светильники торят. Любимый брат придумал вертоград, вёл за руку меня к нему — и бросил. Всё осень да тоска, разор да смерть. Смердит костёр, чадит фонарь перронный. Кто претерпел паренья и уроны, тому нетрудно вечность потерпеть. Моему предку, генералу 1812 года
В гипнотарии пахнет карболкой. Буонапарте взмахнул треуголкой, несусветной, нелепой махалкой. Для войны, чтобы ёлки — да в палки, чтобы пращур мой неумерший, исстонавшийся на каталке, сквозь века меня звал: «Наталка!..» В гипнотарии люди есть вещи, не надевшие масок зловещих, это корни и камни, их жалко. Что Кассандра? — Слепая гадалка, от речей таких не трепещут. ...Он снимает сапог никудышный, чтобы вышагать менее слышно генералу к кушетке. Он жутко шкандыбает, стащивши обутку с единичной ноги наличной. Я лежу. Мне тепло и не больно. Я свидетельствую невольно чудеса в чистоте больничной, где дремотой лечат утраты и бессмертием — раны ратные. 
Ещё старик. Весенняя считалка
Влажно, зелено, нехрустко прилегла в ограде тень. Свежего плетня нагрузка, дремлет сладкая сирень. Старики сданы на милость лета: можно плыть и спать. Что там? — Крыша прохудилась, нечем-некому латать. Отступись, земная глина, переплыл свою судьбу, рот младенческий закинут, руки слабые на лбу. Тише, деда не будите, старый видит детский сон, ковыля ему нарвите. В дальный путь собрался он. 
И ещё один. Осенняя считалка
Этот тополь без пальто — терпеливый как никто. В октябре похолодало, вольно дышится зато. Этот царственный поэт вспомнил ту, которой нет, не спасал, не убивал, а пережил на сорок лет. Тополь, тополь, подожди: после снега ведь дожди соль небесную отмоют, жизнь зажгут в твоей груди. Строгий царственный старик, не срывай себя на крик. Я тебе затем не верю, что не верю в звон вериг. 
Музыка Скарлатти на Б. Спасской.
Болезнь Анны Герман
Королевский капельмейстер, Доменико-секретарь, с флейтой жалостливой вместе за чембало покемарь в келье у старухи нежной, где засохшие цветы, пожелтевшие портреты, где уместен только ты да еще певуньи Анны голос в тембре безымянном, увлажнённый болью взор на смертельный приговор. * * *
Я над музыкой не плачу, не пишу баллад, ни писем, день мой прост и независим, и душа моя легка: только нищая удача, значит, чистые заплаты, непослушный конь крылатый и Маринина рука! 19 октября
Целомудренным объятье не бывает никогда. В белом небе замерзает поздней осени вода. Смертный пот утри певице, ночь, ведь нет на ней лица. Так последний лист стремится станцевать до колеса. Лицеисты, осеняне, девятнадцатым числом день помечу осиянный, чтоб спасение росло. Реплика неведения
Исчадье сладкое, о круглолобый сын! А песенки твои уже жестоки, хоть от ладошек, щёчек, пяточек босых исходит млечный нежный запах стойкий. Поэту № 1
1
Подарю тебе стихи детские, не мои, со дна, из прапамяти. Подарю тебе стихи дерзкие, потому что вы судьбу правите. Потому что вы конём правите красным, по-надземными кущами. Потому что я бреду гравием, гравитацией не отпущена. 2
Помни, что мы ещё люди.
Н.Рерих
Только солнце свалилось за розовый край перламутровой тучи, заплывшей на запад, отошло, отпустило, и выступил рай в том небесном углу, где хотела гроза быть. И такой наверху расстелился уют, и такие на землю упали приветы — малолетние певчие слабо поют и малиновый звон раздаётся при этом! Кабы я не взошла на родное крыльцо, не вгляделась в любимые пристально лица, а смогла за мотив неземной ухватиться, распылившийся медоносной пыльцой... Не просись, хоть вторым концертмейстером, в рай. На земле для людей под сурдинку играй. Кларнету Юры Бабия
Ты просто цилиндрическая трубка, ты дудка голая в серебряной оправе, твои чудные клапаны и ямки — нисколько не искусство. Ты пуста. Лоскутик невесомый волокнистый в тебя вставляют — тросточку, камышик, но музыкой тебе не обернуться, пока не ляжешь мальчику в уста. Зашепчутся испуганные кони, запрядают всполошенные пальцы, захлещет ветер дивного дыханья, и полая свирелевая плоть, вибрируя на самых низких звуках, взвиваясь на крикливые верхушки, источенная стонами и влагой, захочет мой рассудок обороть. О музыке к любви
Время струит ли себя не спеша, дети ли нежности ищут украдкой, или тоскует младенец-душа, ноет, болит, задыхается сладко?.. Света былинки, как блики любви, плавают в солнечном коридоре. А человек моё сердце сдавил, кровь мне замедлил, дыханье ускорил. Летний облик лирики
Мой дом, конечно, крепость с шёлковой подкладкой, где музы-девочки живут, с утра играют в прятки, в зелёное и жёлтое. Они кладут мне сферу звука на колени. Толкаются берёзовые тени. Настали лиственные яблочные дни. Похвала арабским садам
Марине и Володе
Мавританский газон? — Это чудо чуток попозднее расцветёт, пораскинет весёлых пестрянок мазки. А пока одуванцы с нарциссами — кто их роднее? — на сверкающих травах рассыпались, жарки, резки... Единицы, соцветья, палестинки, лужайки, поляны: сыпью солнечною весёлой горит медонос. Вспыхнет всполох-июль, и охряным, лазоревым, рдяным — как в испанских дворцах? у эмиров? — зажгутся вразброс. О глядящем в небо из сетей гамака
Гамак — цитадель сумасшедшего счастья, гамак изобрёл очумевший святой, стоявший на камне в любое ненастье, голодный, немотствующий, холостой... Когда от молитв онемели колени, он принялся в кущах лианы искать, бродя по тропинкам козлиным, оленьим, чтоб нитей из гибкого стебля наскать. Затем, заплетая зелёные верви, отшельник придумал ячеистый план: две гибких лозины в пылу инженерном сетями с молитвой обвил капеллан молитвенных бдений. Скупой изначально на ласку души, обручённый уму, небесную долю обрёл для печальных очей, что когда-то лишь снилась ему. 
* * *
Ах, только птицы и цветы, листва берёз, накрытых солнцем, синиц листвяных перезвонцы, сошествие имён простых: скамейка, грядки да дрова, крыльцо, колодец да веранда, воздушный путь, луны шаланда да мокрая в росе трава. Фреди
Пёс по имени Пятница золотистостью шкур просияет, проявится на пленэре натур! Очи умные, кроткие повторяют за мной, что ужасно короткие дни у жизни земной. * * *
В гамаке слушать майские гамы горихвосток, дроздов, соловья, листвяных монограмм фонограммы расшифровывать, песню вия златоцветом пронзённых воздушных длинноствольных на небо путей шуму ветреных листьев послушных птиц, не знавших силков и сетей. 
