* * *
Слезинка каждая — где льды за день оттаяли немного — дыханьем влажным молодым, как Атман, раскрывает Бога. * * *
На пиршество вечерних солнц уже не поспеваю. Снова закат, минуя горный лес, свершает свой балет ледовый. 
Тимофею
Живу на лунном берегу среди цветов и трав, молчу великую тугу о том, кто так не прав. Не буду плакать — стану петь на лопнувшей струне, с любовью на тебя смотреть, пусть ты в другой стране. Словечко о добром соседе
Говорят мне, что не отдыхаю: приезжаю в отпуск — и стираю, мою, чищу, драю, колочу, пол мету полынью — дух лечу. Для чего ж тогда мои закаты, скал граниты розовые — латы нежного возлюбленного леса? Для чего левкои в сердце лета? Кто-то в медитации впадает. Кто — колодец вырыл, как Одаев: ренессанса русского не ждёт — он своей водицы нам даёт. Словечко о милом Луи
Не знаю, как быть, от усталости сердце лечу цветистой травой в розовато-сиреневой дымке, нисколько, никак не умею побыть невидимкой — проведывать милых заглазно, подобно лучу. Стучусь по домам. Где покормят, чтоб слаще был сон? Вон козу доят — ах, не ту же ли, впрочем, ослицу, успешно родные тогда заместившую лица, когда с нею некогда странствовал Стивенсон?.. Музыке
Предаст тебя смычку искусный ферт. Раструб извергнет в алчущий концерт. А ты ликуй на листьев языке, свети, лети с сиянием в руке. А ты, любимая, в слезах и на гвоздях — лети, роняя искры и звездясь. 
Эскизы к осени
1
Не я шуршу, а осень-госпожа, своим распоряжаясь жёлтым коштом, щекочет слух шептанием о прошлом — когда шершавой не была межа, и вострые занозки колосков и репешки за платье не цеплялись, не выпадал вместо росы стеклярус, подобный ртутным шарикам. Таков план времени. 2
С воздуха ссыпалась вся позолота, каждой травинке хватило тепла, кончилось лето, и осень, бесплотна, в души растений неслышно сошла. К нашим жилищам и судьбам со вздохом некто добавил забытый куплет. Осень вплотную придвинулась к стёклам, кутая плечи в коричневый плед. Сумерки. Ссыпалась вся позолота. Воздух пустующий сделался густ, плачут ворота, и жалкая нота вяжется с ниткой рябиновых бус. 3
Так человек сбегается с огнём: кладёт костёр в порядке геометра, для печки заготавливает щедро сосну с берёзой. Жжёт дрова и днём, когда туманы реют сплошняком и крыши дымом облегает плавно, огонь обносит жизни смыслом главным. Он — заместитель; солнцем в нас влеком к нам. 
Плач
Эта маленькая жизнь стала маленькому лишней — кровь его, как сок из вишней, сдвинула шоссе режим. Он котёнок был всего-то белый, кроткий и ничей. Не хватило кирпичей — укокошили Тойотой. А вчера мурлыкал мне он, вообще-то молчаливый. А сегодня, несчастливый, мною погребён. Зане аз есмь. * * *
То ли гриб, то ли улитка смотрит в нас из-под пенька! Жизнестойкости улика, Божья нежная рука. Смотрит лето на покатый брег: редеют дерева, у природы час закатный, скоро-скоро Покрова. * * *
Не моя ли уж очередь? — Всех подбирают теперь. Сокращается время, для сроков земных припасённое. Вон и чайка залётная, вдруг просверкнувшая в дверь, от души моей чадной торопится к озеру сонному. Затянулися хмарями север с востоком и юг, только запад простильный шлёт луч тишине спокланяемой... Уходить привыкай, удаляясь от местных услуг! А ты, родина верхняя, принимай ужо: на меня! 
* * *
А. Кубрику
Одиночества, словно неряшества вытертый твид, жалок почерк среди чужих да и гадок вид, будто ты не женщина славная, а отшельник-гриф, мёртвой хваткою оседлавший скалистый риф (ему тошно уже давно от крутых ловитв, озирающему родового ландшафта суровый вид): так и ты оттачиваешь коготь, и клюв, и глаз — только чтобы спасти, а не на жертву напасть! Мы приходим сюда, чтобы тех оберечь — одних, чтоб не смерти бояться, а стыдиться уйти от них, чтоб дрожать за них, как забытый осенью лист (мы морскими канатами связаны. Сфера myst.) 
Зимний поход к острову Чайка на Тургояке в честь сотого дня рождения моей бабушки Валентины, случившийся 1 февраля 2003 года
Я тоже остров, тот, куда стремилась, плывя по снежным розовым волнам. Мне явлена сегодня Божья милость: так поклонилась крупным валунам, корам берёз, светящимся во глыбких напластованьях льдов праголубых, что щедрая Ярилина улыбка накрыла нас, из туч себя добыв, — два острова седых. 
* * *
Горы скрылися горами, остров щёточкой торчит, в Поднебесной панораме утонул небесный вид. Рыбачки над лункой чёрной остужают свой кураж. «Бросьте отдых свой упорный! — им кричу, как рыбий страж.— Бросьте бур и с дыркой ложки, разбегайтеся домой, чебак-окунь, вся рыбёшка, синей пусть поспят зимой!» * * *
О Господи! Каких ещё красот Ты для меня, любя, не пожалеешь? Твоя фиалка я, и Твой осот, Ты ветер шлёшь, и Ты лучом лелеешь. Псалмы Твои и пиканье синиц равно прелестны и всему пристали. А сколько у Тебя небесных лиц и сколько граней, искр в любом кристалле! Мне ведомо, что Дома, у Тебя благоуханнее, сиятельней места есть. Зачем же я, любовь Твою любя, за жизнь мою земную так цепляюсь? * * *
Что сталось с птицей памяти моей? Она из времени выдёргивает перья. Без крыл останешься! Душа моя, не верь ей! Всё растеряешь! Прошлое — верней. А птица совести что вытворяет, а? Когтит меня железной орльей хваткой: мол, не собрать былого уж порядка. Геометр? — Слеп. Любовь? — Одна пьета. В январе стою посреди горного озера
Ужели радуга зимою — иль облака там столь пестры, когда по ветряному зною влачу себя сквозь льдов костры на дальный берег недоступный, совсем не тот, где есть причал. ...В стылом руне барашков крупном — что нам сверкает по ночам? * * *
Рыбаки, по снегам уплывая, утонули в лиловых дымах. Диорама зимы, ты живая: мрачен лес, в капюшоне монах; оглашая вечернюю зорьку, ангел в долгий златой трубит горн; с еле видного берега зовкий пёсий тенор выводит повтор. 
Территория дорогого санатория
Из мглы и зги, из снегопада — некто, подобьем Пугачев. — Кто здесь живёт? — А что вам надо? — Нет, говори! — Да нипочём! — Жируйте! Пляшете над бездной, буржуи! - Он продолжил путь, не зная, что я здесь проездом, Бог день послал мне — отдохнуть. 
* * *
Разве скоро полетишь, душенька, родной близнец? Свет-Наташа станет — тишь, отдохнёте, наконец! То-то бродишь по корням, меж сугробов тропки вьёшь — находилась тут да там: уж вспорхнёшь, а не пойдёшь! Что о родненьких грустить, о любимых? Пусть поют, длят невидимую нить вечности, а не минут. 
Ирисы в кипарисах
* * *
...А на самом-то деле я живу в Крыму, в раскалённой, ласкаемой солнцем Алупке, и в кусту лавровом, дриадном дому, провожу сиесту, отдыхая за сутки. Перед этим, раньём, по косым лучам, прорезающим зелень, ракушечник, лавки, я бегу, каучуком подошв стуча по каштанам упавшим, к фруктовым лавкам. Там пушистые персики и дюшес пе-ре-крикивают конуса кукурузы охряной, а вдали за базаром виднеется лес, где идёт дозреванье снадобий пряных. Моей родиной древней гордится не зря пестротканый, яркий народ караимы. А нырять там можно аж до декабря, если вы, разумеется, богохранимы. * * *
Сон плавает на дне, под потолком, сочится лампа светом золотушным, и мне во сне не страшно и не скушно, и горло не теснит холодный ком. Заброшу музыку, из города уйду, и сброшу барахло, и в воздух кинусь. Верхушки сосен раздирают спину за то, что я не их держу в виду, а только встречь плывущую звезду. * * *
Простите, фройляйн Смерть, не поспеваю. Вы столь проворны — не угнаться, мню. Поспешность не ко времени, и Вам ли бежать, уподобляясь пацанью? Понятливость моя — о, несомненна: я вслед ползком, Вы — рысью на коне. Спешу, лечу к Вам — присно, нощно, денно, ну подождите, дайте руку мне! 
Лёгкий закон
Свидание — это эпиграф к разлуке. Глазастая лирика прячется в буке. Сверчок несуразно прекрасно поёт. Ребристые страхи поджали живот. Ребристые радости выперли брюхом. Спасённая музыка прядает слухом. Живёт, сумасшедшая, шумно дыша. Реальная сплошь душа. А я не дыша выживаю в концерте. Порой помертвею на чьей-то игре. Но вовремя вспомню о смерти. И встрепенусь гореть. Хотя все свидания — это разлука. И лирик вмурован в бетонного буку. Но громко сверчок живёт. И радость как рожь растёт. Жестокий роман-с
В лесу повстречалася с другом, он в щёгольских синих штанах, и в хате — сказал — ждёт подруга: «А я и не пел, что монах». Так други от нас отпадают, уж больно узорчат ремень... Пойду, даст воды мне Одаев, и много окрест деревень. Поэту № N
Этот малый ужасный Пьеро с чёлкой пепельной и печальной. Он с усильем подъемлет перо, чтобы странные рифмы звучали. Скорбно носит на ляжках худых он расплющенные джинсы и слагает прекрасные стансы, только некому праздновать их. 
Его Пьеретте
А может быть, мы вовсе не живём и не жили, а, рыжая Пьеретта, но принимаем сцену за жильё? — Ведь музыка-то — откровенный флирт отчаянья с надеждой. А может быть, мы, крошка Коломбина, совсем иных достигли берегов, без устали кривляясь на подмостках? — Ведь публика-то жаждет не победы добра над злом, но мести. А может быть, и музыка мертва? Пьеро был распят ровно столько раз, что музыка всех на земле людей должна рыдать и хоронить его, но мир хранит порядок. И ты права утешившись, Пьеретта: на Арлекине новый воротник. Люби его. Театр верней, чем жизнь. Пусть музыка от смерти не спасает — она отлично лжёт. 
Житейское
Собачку ласково журят. Она отверзла пасть ужасну: там содержался скальный ряд клыков в сверкании прекрасном. А днесь собачка родила. Её кутяток утопили, за денны взявшися дела, взглянуть ей в очи позабыли. Кому и с кем, промеж судеб, устраивать счета зверины? Горючей бытности вертеп отперт для дел необозримых. 
Портрет поэта в белой тунике
А ведь малый греко-римский с погребальной пелены так болезненно знаком мне, словно знаменный распев. Век второй и эра наша, и Гераклеополь-град: только египтянин вряд ли в нём привлёк бы днесь меня. Правь он хоть и в старых Фивах, будь каирский дипломат, только юноша болезный по-другому стал мне мил. Горечь. Кудри. Безнадёга. Свиток в вянущих руках. То в оазисе Фаюме древний Пушкин помирал. Ирисы в кипарисах
На крымском кладбище высоком в ракушечниковом песке растёт, налившись спелым соком, цвет, где звезда блестит в доске. Подобен дикой орхидее на стебле жилистом пустом бутон, на каждый день недели — свой, завитой крутым винтом. Пройдёт, быть может, час — прикован, увидит, кто бессменно ждал, костёр лиловый лепестковый с шмелём внутри — не опоздал! Стрижи, цикады, придыханье туй, пёстрых птиц блаженный стон, когда, с шиповником в кармане, шоссе минуя и каньон, сквозь плети сизой ежевики бреду с мечтой о стариках, чьи в ирисах светлели лики, чей облик проступал сквозь прах. О любви к музыке
Угрюмый мальчик, певчий Шуберт, когда ты вырасти успел? Теперь тебя красотка сгубит... Зачем ты к фортепьянам сел? Какая Мельничиха к чёрту? Куда заводит Зимний путь? Слыл ветреным — как раз и мёртвый. Был нищ — схоронят как-нибудь. «Мой маленький, приедь скорее, у нас на мельнице июль, я от безделия дурею, повесила на окна тюль и лютню повязала лентой, крестьяне собирают хмель, ты вспоминаешь ли апрель, пришли мне песенку про лето!» — Слыхали? Этот малый Шуберт переедает всех обжор! — Да нет же, он транжир и любит примерно выпить. — Экий вздор! Весёлой музыкой, куплетом девчонке платит он за это. Да что там: гений, дурачок, шатун, счастливчик и сачок! ...Зачем ты в городе в июле? Грустишь, печалишь Гретхен взор? Какой скрипучий венский стулик! Какой блаженный ля мажор!
