Бродячая музыка

Бродячая музыка

Наталья Рубинская

Р82

УДК 821.161.1

ББК 84(2Рос=Рус)

Р82 Рубинская Н. Б. Бродячая музыка. Стихотворения. — Челябинск: Цицеро, 92 с.

ISBN 5-93162-029-5

УДК 821.161.1

ББК 84(2Рос=Рус)

© Рубинская Н. Б., 2004 г.

© Никонюк С. В., иллюстрации, 2004 г.

© Соколов А. А., 2004 г.

Кроткая дудочка

Суть мироздания кротка. Все амбиции и одержимости прейдут, а кротость останется.

Читая сборник Натальи Рубинской, я вспомнил один свой любимый образ — человека, просто сидящего у раскрытого окна и наблюдающего за садом (не обязательно своим, лучше не своим), просто так вот сидящего и созерцающего в тишине и в кажущейся полной бездеятельности, день за днём. Человека с распахнутыми настежь глазами. Бытийствующего, а не пленённого сутолокой мира.

Величие такой созерцательной работы недеяния мне очень внятно и близко, как близок кроткий, нежно касающийся простейших вещей, ритм души героини стихов Н. Рубинской, которая, например, признаётся себе:

Я разучаюсь говорить, я становлюсь почти растеньем...

Или :

Ах, только птицы и цветы, листва берёз, накрытых солнцем, синиц листвяных перезвонцы, сошествие имён простых: скамейка, грядка да дрова, крыльцо, колодец да веранда, воздушный путь, луны шаланда да мокрая в росе трава.

Часто героиня Рубинской просто зачарована каким-нибудь предметом, который на день-другой, а иногда и третий или даже на неделю становится для неё то некоторой идентификацией её сути, то целым миром-мифом. Как, например, «кувшин из грубодутого стекла», в который поэтесса налила воды и поставила рябиновую ветвь. И вот она не может оторваться от подоконника. Ей непонятно чудо цветовых свечений и ландшафтов внутри кувшина. И вот она вглядывается в эти пейзажи и на рассвете, и вечером, и в пору «малиновых закатов», и в пасмурность, и в тихий дождь, который «натекает по тёмным брёвнам», и в шумную непогоду. И поражается неиссякаемости свечений, идущих словно бы не из физического света...

Читатель, вероятно, уже догадался, что живёт женственно-летучая героиня Н. Рубинской в деревне, в рубленом сосновом домике на берегу озера. Живёт она здесь, в чисто побелённой келье, уже много-много лет, живёт как странница с одним чемоданчиком личных вещей, меняя изредка дома, но не меняя озера и окружного леса. Это её мир, соразмерный её душе. Городских стихов у человека, чья «статусная» жизнь связана с преподаванием в Институте музыки, с многообильными обязанностями и таким же кругом общения, с фортепианными и иными штудиями любимого Скрябина etc., мы в книге почти не найдём. Если они и есть, то — как реминисценции тех диалогов с созерцательной подлинностью, где смиренность вод и растений учит нас возвращению к основности нашего интуитивного сознания.

Почему так? Потому что любому стиховому поэтическому голосу нужен инструмент. У Рубинской в стихах есть образ дудочки — простой полой ёмкости. О кларнете она пишет: «Ты дудка голая в серебряной оправе... Ты пуста... Но музыкой тебе не обернуться, пока не ляжешь мальчику в уста...» В этом — суть. Нужно найти, во что дуть, чтобы душа себя сказывала. У И. Бродского такой дудочкой была его страсть восхожденья на высшую ступеньку Парнаса плюс отчаяние, спаенные воедино, у очень многих (как у Сафо или у Вероники Тушновой) — любовная тоска, у Рубинской дудочкой могла стать только природная стихиальность, как то, в чём можно ощутить свою кроткую «первую родину»— термин Р.-М. Рильке, полагавшего, что земное лоно — вторая наша родина.

Героиня Рубинской вновь и вновь с великой доверчивостью касается своих травных и водных основ, своей способности почти растворяться в млечности ночных волн. Но это не гедонизм, это, как я уже сказал, почти метафорическая кротость. Вслушайтесь:

Живу на лунном берегу среди цветов и трав, молчу великую туту о том, кто так не прав. Не буду плакать — стану петь на лопнувшей струне, с любовью на тебя смотреть, пусть ты в другой стране.

Героиня Рубинской помнит и о своей первой земной родине — о Крыме, где прошло её детство и где она каталась на случайных дельфинах, к ней подплывавших. Реальная нереальность. Потому-то она и признаётся: «...А на самом-то деле живу я в Крыму, / в раскалённой, ласкаемой солнцем Алупке...» Крым подпирает её уральские кряжи и воды, сквозной соединительной дистанцией пронзает — незримой, конечно, неназываемой.

Вообще же, что-то есть старокитайско-старояпонское в её пейзажноприродных зарисовках, вплоть до манеры их называть: «В январе стою посреди горного озера» или «Разглядываю узоры высоких замороженных волн».

И тем страннее вдруг натолкнуться на любовь к стихам и образу Марины Цветаевой:

Я над музыкой не плачу, не пишу баллад и писем, день мой прост и независим, и душа моя легка: только нищая удача, значит, чистые заплаты, непослушный конь крылатый и Маринина рука!..

Действительно, странно: столь кроткая и смиренная героиня стихов Рубинской бережно вслушивается в Маринин голос, отвергающий мир сей, экстатически бросающий вызов всему и вся — самой своей жизни, подозреваемой в неподлинности. Всеприятие, то есть приятие своей незаметной в мире доли, с одной стороны, и горделивое бурление страстей, героическое всесуждение, с другой. Благословление мельчайших волн сути в себе и воздымание заведомо разрушительных бурь и циклонов, саморазрушение. Сколь полярные внутренние мелодии, цвета и краски, зовы и сны. Я думаю, не обходится в этом огромном внимании к «Марининой руке» без энергий сострадания к странной и гениальной женской душе, залетевшей в сбитый с фокуса мир, т. е., разумеется, всегда «внутренний мир». Такой таинственный слёт энергетизмов: Басё, Скрябин, Цветаева...

И всё же «Маринина рука», как и Скрябин — это всё же тот «городской мир», что за незримой чертой, ибо губы героини Рубинской прикасаются к другой дудочке — к флейте бесконечного смирения, из которого вырастает бесконечная воля созерцать То, что, абсолютно невообразимое, — здесь, прямо перед нами, в этот уникальный момент. Разумеется, сила нашего дыхания-вдувания весьма конечна, оттого-то конечно и наше смирение и наша воля к созерцанию. Однако здесь важно не то, что мы конечны, а глубинное понимание сути своей конечности и сути своей бесконечности, которая становится ясной, когда прикасаешься к дудочке, край которой уходит в мир, нам неведомый.

Где здесь переход? Мы мало об этом знаем, ибо подлинно знать можно лишь внутренним переживанием, которое, конечно, невыразимо и значит непередаваемо. Но мне вспоминаются слова Новалиса о том, что чем ближе человек или сотворённое им к растению, чем они божественнее. И это чувство растительного первородства ярко присутствует в этой излучающей свой особый свет и цвет книге, что перед нами. Вслушаемся хотя бы вот в эту пьесу:

С воздуха ссыпалась вся позолота, каждой травинке хватило тепла, кончилось лето, и осень, бесплотна, в души растений неслышно сошла. К нашим жилищам и судьбам со вздохом некто добавил забытый куплет. Осень вплотную придвинулась к стёклам, кутая плечи в коричневый плед. Сумерки. Ссыпалась вся позолота. Воздух пустующий сделался густ, плачут ворота, и жалкая нота вяжется с ниткой рябиновых бус.

Не человеческая психика, не «внутренний мир» и «переживания» героини здесь существенны, а это почти неисследованное нами чувство нашего блаженного присутствия вблизи душ растений, нашего непостижимого отсутствия возле чего-то чрезвычайно важного в себе.

Николай БОЛДЫРЕВ

сентябрь 2004

Экзерсисы

* * *

Душа моя оденется в виссон — ступать лугами из шелков лионских, не тронутых подковами от конских земных копыт. Их цокот невесом — моих лошадок, дыбящих озон в виду воздушных площадей невзлётных, где рай клубится, где не терпят плотных, где мир значительности упразднён.

Облака плывут

То ли отраженье голубей, красовитых, с рыкающим воркотом, гукающих, стонущих — и вспорхнутых в поднебесье — чем вам не сабвей? — то ли вы, потоки лучезарные, повторяя белокрылый лёт, репетируете чей улёт, ангелят рассаживая парами?..

О строительстве ангара на моём берегу

Работников мелькают молотки, и зной как бы задерживает звуки: ударов по железу перестуки слышны уже с подъятием руки. Мне наблюдать инверсию смешно — железки получаются немые, а дядьки, по-гусачьи выгнув выи, должно быть, матерятся; как в кино, не требующем звука. Жесть вдали почти течёт под воздухом ручьистым. ...Что строят и зачем на воле чистой в святом углу беднеющей земли — знать не хочу.

Дитя на день

Песок, подсыхая, ссыпается с башни, волна оголяет канал. О, как это грустно, что то был вчерашний пленительный день; подгонял ты воду в запруду руками и... ложкой (у нас — ни совков, ни лопат!). На остров вились вдоль канала дорожки и к озеру каменный спад. Да здравствует то, что мой друг — созидатель: придумок и дел — счёту несть! Подкинул вот крестника нынче Создатель, пять лет ему только и есть.

Игорю Жукову, играющему Скрябина как я

Что, пикейный сухарик, вещун-человечек, клавиаторный мощный колдун, для чего столь узки — не подкрылия! — плечи и над птичьею шеей колтун? Но прилежные жильные руки огромны: дровосек, дроворуб, дроволюб, меднострунного зверя картавые громы приручи, приструни, приголубь. На петрушечном личике — ликованье: победительнейший из тихонь! Твои взмахи и вздроги, толчки и киванья — это вздохи вулкана, огонь; это сцепы, пульсация и мерцанье тонкорунного, хрупкого льда — твои взмёты и трепет, рывки и касанья, над роялем сияние лба... Искусительной силою скомкан и выпит, искупительной музыкой свят. Как вы бьёте! — не целясь, зато навылет — ты и старший сонатный брат.

Цезура

Ах, какое это счастье — письма с неба получать, травки разбирать на масти, тучи с запада встречать; уподобясь черепахам, созерцаньям день раздать (луг небесный перепахан), стадом Пастырю воздать.

С утра за роялем

Вот и апреля вышел срок. Он просто вырос и, раскован, весенним телом бестолковым суётся между нотных строк, трёт о хребет рояля панты, дурачась, принуждает лад переиначить невпопад у разгулявшейся куранты, стирает траурный квадрат на прошлогодних некрологах и проясняет самый строгий лик отраженьем альборад.

Тихим летом

Я — колдунья с певучим котом, в перелеске живу приозёрном, под реликтовой кроной узорной, не тужа ни о чём, ни о ком. Не горюю, мечтаю, не сплю; с тем, кого так люблю, по полгода не видаюсь, почти не люблю... Ну, а кот — то сулит непогоду, то сверчку задаёт камертон, то складирует шишки от дятла. Мне на свете одно непонятно: ни гу-гу никому мы о том!

Охотник на пленэре

Когда мой Кот вниз головою идёт по крыше голубой, его не хвалим мы с тобою: вдруг ловкость лапочек даст сбой? Причудливая тень пантерья, вписавшись мастерски в витраж, дворовый рай даря доверьем, в дворцовый обратит мираж. Оставим взоры смотровые! Через прозрачный сурик крыш, бойцовски напружинив выю, Кот в борщ пикирует, как стриж.

Экзерсисы

Говорит цветочек бедный: «Не срывайте вы меня! Для чего вам я, столь бледный в лучезарном блеске дня?»

* * *

Дождь зачастил. Мы, слава Богу, дома. Не серный и не огненный пока. Как той, изъела соль мои бока. И, Лот, избегнем казни ли Содома?

* * *

Воспою морщинистые камни, маскулинность их мускулатур: словно огромадный старый тур греет обочь древа сон свой давний.

* * *

Что делает кузнечик? На солнышке живёт, ножонкою стрекочет, травиночку жуёт.

* * *

Льнянка нежно доживает жизни праздничный кусок, а крапивница живая пьёт её лечебный сок.

* * *

Обрили царевен, убили, а всё улыбались, как мы: ведь Бога они не забыли в предвестии гибельной тьмы.

* * *

Марину я пережила. Хоть толику бы в этом толку! Ах, ведать бы, когда умолкну, так веселее б зажила!

* * *

Кого-то завидишь — поманишь из хатки приветной рукой. Словечко сама себе скажешь — как если бы друг дорогой.

* * *

Страсть соловьев — колибри жизни, чьим целованьям несть конца, не угрызаясь укоризной, подглядывала днесь с крыльца.