Великий поход

– Вы, товарищ, простите, – сказал оттащивший его милиционер в непривычной серо-голубой форме, – но так и сорваться недолго, а тут все-таки почти девяносто метров.

– Да все в порядке, – отмахнулся Хаецкий. – Спасибо, а то я как-то увлекся... Просто очень уж необычный светильник – охота разобраться, как он работает.

– А это и не светильник, – сообщил милиционер, – это светопровод. Он поднимается через весь сад до крыши, а там зеркала и линзы собирают солнечный свет и направляют сюда. Удобная вещь – электричество экономит, да и для здоровья полезнее... Да неужто не читали?

– Читать – одно дело, а своими глазами увидеть – совсем другое, – выкрутился Игорь. – Да и не так я их себе представлял. Ну, пойду я дальше, и спасибо вам, товарищ сержант, еще раз...

– Вы если сейчас в парк подниметесь, обязательно загляните в «Пеструю пиалу», – посоветовал на прощание милиционер. – Как раз и отдохнете.

«Пестрая пиала», как и подозревал Хаецкий, была чайханой. Очень хорошей чайханой, ничуть не уступающей самаркандским, куда его как-то занесло по делам службы... И заправлял в ней такой же бородатый узбек в халате и тюбетейке.

Отдав должное отменному чаю, Игорь принялся изучать последний этаж основания – Зимний сад. Здесь отчетливее всего было заметно, что основание – ряд соединенных общей стеной высоток. Правда, и сами стены, и жилые модули скрывались за деревьями – парк здесь был разбит великолепный. Сидя в «Пестрой пиале», вообще было трудно заметить, что находишься в огромном здании... По крайней мере, если не смотреть вверх. Потолок, конечно, не был полностью прозрачным, но высокие стеклянные пирамиды пропускали достаточно света, а открытые массивные жалюзи – воздуха, чтобы иллюзия открытого пространства стала почти полной.

Перекусив и рассчитавшись, Игорь вышел из чайханы, отснял последние кадры, перезарядил фотоаппарат и неторопливо двинулся к восточной башне.

Согласно плану, в башнях располагались райсовет (по документам «город в городе» был районом), исполком, отделение милиции и прочие службы. Кроме того, на верхних этажах западной башни обосновался Московский телецентр, а к шпилю южной швартовались дирижабли. Восточную же башню венчала смотровая площадка, которая и была нужна Хаецкому...

Лифт остановился и распахнул двери, выпуская очередную порцию желающих полюбоваться на столицу. Хаецкий покрутил в пальцах билет, хмыкнул и убрал его в карман – всё-таки, о билетах на лифт он до сих пор не слышал, потратил последние два кадра, зарядил новую кассету и подошел к стеклянной стене.

Город внизу не был Москвой. И на земле, и из иллюминатора самолета можно было увидеть немало знакомого – но не отсюда. Щелкал затвор фотоаппарата, и так же механически прокручивалась в сознании мысль: он – чужак. Он пришелец с другой планеты, и это не метафора, это факт. Он столь же чужд людям вокруг и городу внизу, как если бы был жителем планеты на другом краю вселенной... Он терранин, а не землянин. И навсегда останется терранином...

Последняя кассета легла в карман, Хаецкий закрыл объектив, взглянул на часы и вздохнул – возвращаться, скорее всего, было еще рано, но пленка кончилась... Впрочем, пленку можно и купить, благо она здесь точно такая же, а новости... А телефон на что?

Ближайший автомат оказался в нескольких шагах. Хаецкий набрал номер и попросил соединить его с номером семьсот двенадцать.

– Слушаю, – раздался спустя несколько секунд голос переводчика.

– Федор Степанович, это Хаецкий беспокоит, – заговорил Игорь, – добрый день. Никаких новостей нет?

– Никаких, – сообщил переводчик. – Отдыхайте пока, думаю, часа через полтора соберемся.

– Хорошо, значит, тогда и подъеду. До свидания! – Игорь повесил трубку, подошел к лифту, протянул лифтеру три копейки и осведомился, где можно купить пленку.

– Магазин на шестом этаже, – сообщил лифтер, отрывая билет.

– Благодарю.

Главный лифт останавливался только на каждом пятом этаже, зато был скоростным, и вскоре Хаецкий, выйдя из лифта, неспешно поднимался на шестой этаж.

Полностью отданный под торговлю, как и два соседних, шестой этаж впечатлял. Здесь можно было купить любую электротехнику, пишущие машинки, арифмометры... Фотомагазин тут тоже был, и сто тридцать пятая пленка в нем имелась, и даже кассета была подходящей. В очередной раз подивившись такому совпадению мелких деталей, Хаецкий купил две кассеты и отправился дальше.

За оставшийся час он успел истратить обе кассеты, побывать в производственном секторе Аркологии, большая часть которого находилась под землей и даже попасть в экскурсию на строящуюся АЭС. Здесь, разумеется, не разрешалось фотографировать, но Хаецкому это и не требовалось – на память он не жаловался никогда.

Выйдя на станцию метро – тоннель проходил рядом с Аркологией – он отправился в гостиницу. Четыре часа – вот вам и «в течение суток»... Впрочем, вопрос действительно не терпел проволочек.

– Уважаемые коллеги, – сходу заявила Этне. – Проведя консультации с Его Величеством и Управлением, я получила полномочия предоставить в распоряжение союзных сил агентурную сеть в германских государствах, сохраняя, впрочем, полный контроль над ней. Также было признано весьма желательным получить помощь специалистов, сталкивавшихся с силами пришельцев.

– От имени Объединенных Наций выражаю благодарность за столь оперативное решение вопроса, – ответил Хилленкоттер. – Все необходимые сведения будут переданы в посольство Ирландии в течение суток.

Совещание продолжилось, и разведчики ушли из конференц-зала.

– Не знаю, сколько времени у наших особистов уйдет на то, чтобы переслать вам хоть что-то, – сказал Хаецкий, – но, думаю, вреда не будет, если я расскажу, с кем нам придется иметь дело. И начну с того, что у гитлеровцев имеется явный избыток спецслужб...

Рассказ получился долгим, хотя Хаецкий и старался по возможности кратко охарактеризовать каждую службу. Это получалось ровно до тех пор, пока речь не зашла об СС. Джангильдин, услышав об оккультных игрищах «Черного ордена», неожиданно разозлился.

– Мало мы всех этих сектантов пересажали, мало! Моя бы воля – я бы всех этих колдунов к стенке поставил, да и попов с ними заодно, – горячился капитан. – Такого натворят – хоть сам стреляйся!.. Помню, пришлось нам как-то вместе с милицией бегунов ловить...

– При всех их недостатках сектанты обычно не ставят истребление людей на промышленную основу, – мрачно заметил Хаецкий. – Поймите, это даже не сумасшедшие вроде Джека-потрошителя, это полные и совершенные отморозки, подонки самого высшего сорта. Их, к счастью, уцелело немного, но из них Гитлер прихватил с собой лучших из лучших, абсолютно преданных нацистским идеям и совершенно искренне считающих себя сверхлюдьми...

– Крайне неприятные люди, да, – согласилась Этне. – Хотя, признаться, смысл вашего сравнения от меня несколько ускользнул.

– О, прошу прощения, – Хаецкий запоздало сообразил, что легендарного лондонского убийцы в этом мире могло и не быть. – В моем мире был лет шестьдесят назад в Лондоне преступник, жестоко убивавший женщин... Так вот, он хотя бы был сумасшедшим, а эсэсовцы абсолютно здоровы. В психическом и физическом плане, во всяком случае, но никак не в моральном... И эти сверхнелюди составляют немалую часть бежавших войск.

– Знаете, полковник, – протянула Этне, – вы избавили меня от сомнений. Как коронный советник, я обладаю полномочиями отдать приказ на применение ядерных бомб. И теперь, если обстоятельства того потребуют, я отдам этот приказ без колебаний.

– У меня нет таких полномочий, – Джангильдин остановился у окна, – но они есть у людей, которым я доложу о нашей беседе – и я уверен, что они примут точно такое же решение.

Гельмут Греттруп был человеком довольно непримечательным – конечно, если не знать, что он был талантливым инженером, работающим над прусским атомным проектом. Примерный семьянин, отличный работник, талантливый изобретатель, исправный прихожанин – словом, образцовый гражданин любого германского государства. Правда, имелась одна деталь, несколько выбивавшаяся из образа – Греттруп плохо ладил с начальством, а то платило ему взаимностью и разработки инженера часто либо отклоняло, либо и вовсе присваивало себе. Он неоднократно обращался с жалобами во все возможные инстанции, написав даже письмо канцлеру – но без малейшего результата. И вот, когда он уже отчаялся,появилась некая маленькая инженерная фирма, заинтересовавшаяся его изобретениями. Сначала – его собственными, потом – наработками коллег, несколько раз покупала патенты по его рекомендациям... А потом ему намекнули, что о его приработке может узнать контрразведка, и ей это совсем не понравится. Но его партнеры могут его прикрыть – не бесплатно, разумеется, а вот если он поделится кое-какими наработками своей компании... Да-да, именно из тех, которые хранятся в сейфах в комнате с охраной и о которых не стоит упоминать даже в курилке...

Греттруп был слишком зол на своих коллег и на прусское чиновничество, чтобы возражать. Не то, чтобы он действительно боялся контрразведки – ничего незаконного он не делал – но репутацию ему эти умники испортили бы мгновенно и необратимо. Точно так же, как если бы его поймали на шпионаже, только совершенно без всякой вины... Потерять репутацию и четыре года жизни за дело казалось менее обидным, чем одну репутацию, но ни за что, и Греттруп с легкостью согласился.

С тех пор прошло уже два года, беспокоили за это время его всего три раза – что не мешало продавать секретные разработки... Но сегодня ему опять пришло письмо. Как обычно, замаскированное под послание из патентного бюро, но само по себе довольно необычное. Нелестно, хотя и относительно пристойно – все-таки, при жене и детях – высказавшись о патентоведах, Гельмут сразу после обеда засел за машинку. Для всех, кто мог это прочитать, его письмо было очередным возмущенным ответом в «еще одном раунде бокса по переписке», как выражалась супруга, но для того, кто это должен был прочитать... Тот узнает немало интересного о прусской промышленности вообще и о военной – в особенности, много полезного. Еще в письме содержалась просьба подготовить эвакуацию его семьи – уж очень ему не нравились появившиеся в последнее время «охранные отряды» в новой черной униформе.

Ответ пришел на следующий день – и выглядел извинениями и предложением зарегистрировать его изобретение, не взимая пошлину. Это было согласием, и Греттруп незамедлительно отправил новое письмо, в котором излагал все, что ему было известно и предлагал вниманию партнеров все свои разработки и все навыки и знания. Очень своевременно, как оказалось...

Следующее утро неожиданно началось с вызова к директору Дорнбергеру. Директор долго распинался о неблагодарности и подлости Греттрупа, интересовался, не стыдно ли ему продавать их новейшие разработки конкурентам, выяснял, как он дошел до подобной низости...

Озверевший Греттруп в ответ заявил, что Дорнбернер – обыкновенный вор, который присваивает изобретения подчиненных и что если он намерен его уволить, то пусть увольняет, а не насилует мозг лицемерным бредом, а потом выдернул из-под пресс-папье лист бумаги и написал заявление об увольнении, в качестве причины указав, что директор – вор, кретин и хам.

– Вы уволены, Греттруп, – тут же заявил Дорнбергер, – а вашими делами займутся в полиции безопасности. Надеюсь, вы получите по заслугам.

Греттруп молча вышел из кабинета, собрал все свои бумаги, прихватил несколько наиболее интересных чужих документов и ушел. А дома его ждало весьма неприятное известие...

Перепуганная жена сообщила, что его искали два черномундирных «охранника», желавшие засунуть нос в его бумаги, но ордера у них не было, так что она их не пустила. «Охранники» ушли, но пригрозили, что вернутся со всеми бумагами, и тогда не поздоровится всем.

– Лизхен, – кажется, это был от силы пятый раз в жизни, когда он так называл жену, – собирайся. Заберем детей из школы – и уезжаем. Совсем. В Пруссии нам делать нечего – меня уволили, да еще и подставили, так что придется побеспокоить кое-кого из друзей...

К счастью, именно такого развития событий он и ожидал – равно как и его покровители – и потому все проблемы были решены одним телефонным звонком. Адрес квартиры, где его должны были ждать, он помнил, пароль был в письме – оставалось только доехать.

Два часа спустя, когда автобус вез Греттрупов мимо их дома, стало очевидно, что они очень вовремя уехали – у подъезда собралась компания знакомых обладателей черных мундиров, грубо допрашивавших соседей. В окнах квартиры горел свет, мелькали тени – судя по всему, там шел обыск... Или просто погром – Гельмут предпочитал оставаться в неведении как можно дольше.

Полтора часа спустя, после нескольких пересадок, Греттруп открыл дверь квартиры на втором этаже невзрачного старого дома. В единственной комнате на столе лежал конверт, а в конверте – билеты на ночной поезд до Свинемюнде и на пароход «Страна Советов», отплывавший утром в Петроград.

– Так ты работал на русскую разведку?! – выдохнула Лиза.

– И только поэтому мы живы, – сердито отозвался Гельмут. – Ты же понимаешь, что я вовсе не из любви к приключениям во все это влез? Помнишь, как мои изобретения попросту воровали? Как всем было абсолютно наплевать на мои разработки?..

– Поэтому я тебя ни в чем не обвиняю. Даже наоборот – не свяжись ты с русскими, нам бы некуда было деться...

Они проговорили весь вечер – все равно больше нечем было заняться, вызвали такси и отправились на вокзал. Таксист наверняка окажется доносчиком, но Греттрупа это не волновало – сказать, куда и когда они уехали, он все равно не сможет, а когда он доберется до полицаев или черных – они уже будут в море.

Боевики охранного отряда появились на вокзале два часа спустя после отбытия поезда. Еще полтора-два часа у них ушло только на то, чтобы выяснить, что да, вроде бы похожие люди здесь были, сели на поезд и уехали. Ну а к тому времени, когда они выяснили, куда именно уехали, семейство Греттрупов стояло на корме «Советской России» и без всякого сожаления смотрело на удаляющийся город. Как бы там ни было, но Пруссия осталась в прошлом...

Они были далеко не единственными беглецами на этом судне. Почти все пассажиры-немцы покинули Германский союз, спасаясь от оголтелых молодчиков в черных мундирах, проповедовавших откровенно мерзкие идеи биологического неравенства людей. Новомодная философия, появившаяся всего два-три года назад, бурей прошлась по людским умам, засеяв их зубами дракона, и теперь они дали свои ужасные всходы... И вот уже идеи одних «недостаточно арийские», другие не являются «истинными германцами», а третьи – просто евреи. И вот этого Греттруп не понимал абсолютно. Да, евреев в германских государствах традиционно недолюбливали, но считать их корнем всех зол никому в голову не приходило... До тех пор, пока не появились национальные социалисты со своей черной гвардией. Греттруп не понимал, что происходит, но, что бы ни происходило, с его семьей этого произойти не должно. И теперь уже не произойдет... И он впервые по-настоящему порадовался тому, что работал на русскую разведку.

Глава 6

Флот Объединенных Наций так и остался в Ирландии – Балтика все же была слишком мала для такой армады. Это было не слишком удобно, но выбора не было, и разведывательно-аналитическая группа, остававшаяся в Москве, это неудобство почувствовала очень быстро. Полеты над всей Европой были неудобны и опасны, да и корабли с генераторами перехода до Москвы вряд ли бы добрались – втиснуть их на что-то меньше эсминца было проблематично, а эсминец с генераторами просто не проходил по рекам и каналам по осадке.

Поэтому команда перебралась в Архангельск – ко всеобщему неудовольствию, ибо кроме возможности обойти Европу, не привлекая нездорового внимания, никаких других достоинств у города не имелось.

Гостиница «Северное сияние», в которой разместилась команда, была невелика и полностью отдана под нужды разведчиков – там установили аппаратуру спецсвязи и разместили охрану, техников и представителей остальных участников формирующейся коалиции. Роскошью гостиница, разумеется, не блистала, но номера были удобными, кухня – хорошей, а сама гостиница, что немаловажно, стояла недалеко от порта и при этом несколько на отшибе. То есть – не привлекала внимания, несмотря на всю суету.

А суета, несмотря на все усилия, получалась изрядная – слишком много информации требовалось группе, и далеко не все можно было передать по телеграфу или сообщить в телефонном разговоре...

– А знаете, не так уж здесь и плохо, – заметил Джангильдин, остановившись на пороге кабинета. – Во всяком случае, все необходимое здесь есть.

– Что, учитывая спешку, даже удивительно, – согласился Хаецкий. – И раз мы, наконец, добрались, давайте посмотрим, что мы имеем.

Джангильдин, кивнув, открыл дипломат и выложил на стол пачку телеграмм.

– Сообщения об успешной эвакуации наших агентов из германских государств, – сказал он. – Хотя их, увы, куда меньше, чем хотелось бы... Но самых важных агентов мы все-таки спасли. Те, кого все-таки схватили, ничего важного не знают и, соответственно, нашим планам их захват не повредит... Хотя людей, конечно, жалко. А вот – протоколы опросов эвакуированных агентов, и все они говорят об одном и том же – неких «охранных отрядах» контрразведки.

– Охранные отряды? – если бы люди могли двигать ушами, у Хаецкого они сейчас стояли бы торчком. – Случайно не в черной униформе?

– Вряд ли случайно, – ответил Джангильдин. – Полагаю, это именно те безумные мясники, о которых вы предупреждали. И судя по докладам, их боевая подготовка даже лучше, чем вы описывали, да и моральное состояние, судя по всему, на высоте – насколько само понятие морали к ним применимо.

– Немудрено – их не знают и боятся, а зверье прекрасно чует страх, – Хаецкий просматривал протоколы. – Госпожа О'Шей, что у вас?

Этне положила на стол магнитофонную бобину.

– Надеюсь, вы в достаточной степени владеете немецким, – сказала она. – Здесь запись радиоперехватов – я получила ее буквально несколько минут назад и пока еще сама не знаю, что здесь. Как мне сообщили, часть записи – голосовые передачи, а часть – азбука Морзе, но это не проблема...

Хаецкий и Джангильдин согласно кивнули – оба прекрасно понимали на слух морзянку и никаких проблем не видели. Магнитофон загудел, и в комнате раздалась отрывистая немецкая речь – набор цифр, ничего не говорящих разведчикам.

– Это записано самолетом-разведчиком над Атлантикой, передача велась с торгового судна «Шверин». Запись сделана вчера около полудня, – пояснила Этне, заглядывая в блокнот. – К сожалению, точного места передачи у нас нет – а оно, возможно, ответило бы на некоторые вопросы...

Раздался щелчок, отметивший конец первой записи, и в комнате раздался пронзительный писк морзянки. Хаецкий быстро зачеркал в блокноте, переводя код в нормальный текст – но результат его не обрадовал. Передача представляла собой совершенно бессмысленный набор букв, хотя кое-какие идеи у разведчика все же возникли.

– Напоминает «Энигму», – сообщил Хаецкий, когда запись окончилась. – Если это так, мы с ней относительно быстро разберемся. Все равно спешить, думаю, уже некуда?

– Да, это вчерашний перехват, – кивнула Этне. – Северное море, на сей раз у нас есть точные координаты – береговая станция в Эмдене. Кому предназначена передача – неизвестно, но на этой волне обычно держат связь с подводными лодками.

– В наше мире нацисты строили их в огромных количествах и создавали очень много проблем, – сказал Хаецкий, по-прежнему изучая радиограмму. – Скорее всего, здесь он намерены вернуться к этой тактике. Есть какие-нибудь данные о строительстве подлодок?

– Пруссия и Швабия довольно активно обновляют свой подводный флот, – сверилась Этне с документами, – но вообще-то, он в этом откровенно нуждается. Большая часть их подлодок устарела, а после войны им на десять лет запретили строительство новых кораблей всех классов, так что сейчас они стараются побыстрее это исправить. Так, секунду...

Девушка прикрыла глаза, но почти сразу открыла их и тряхнула головой.

– Нет, вот так навскидку не вспомню, – разочарованно сказала она, – но в одном из отчетов с полгода назад говорилось, что темпы строительства заметно возросли, причем, что самое странное, расходы почти не увеличились.

– Новые технологии, – кивнул Хаецкий. – Наци к концу войны научились клепать подлодки чуть ли не быстрее, чем автомобили. В принципе, насколько я знаю, ничего особенно сложного там нет... Но давайте вернемся к нашим баранам – что там еще?

Всего на пленке оказалось семь записей, но понять их возможным не представлялось. Все передачи были зашифрованы, голосовых было только две, и обе – просто набор цифр. Морзянка, впрочем, была ничуть не лучше – Хаецкий подозревал, что эти сообщения были зашифрованы «Энигмой», но даже с помощью трофейных машин и кодовых таблиц расшифровать их будет непросто...

– Это все, – сообщила Этне, выключив магнитофон. – Какие будут предложения?

– Как я уже говорил, сообщения, скорее всего, зашифрованы при помощи «Энигмы», – первым высказался Хаецкий. – Этот шифр нам хорошо знаком, да и сами машины у нас есть, так что расшифровать его будет относительно несложно... А исходя из этого и будем думать дальше. Кроме того, сегодня утром наши самолеты обнаружили какое-то непонятное шевеление на франко-швабской границе, но снимки пока не готовы. Судя по докладам летчиков, они то ли пытаются восстановить сеть укреплений, то ли, наоборот, доламывают остатки, но...

– И то, и другое довольно плохо, – вклинился Джангильдин. – Срок запрета на постройку новых укреплений еще не истек, но они вполне могут отговориться тем, что это не постройка, а ремонт старых – его мирный договор не запрещает.

– А их восстановление позволит действовать, не опасаясь внезапного вторжения с запада, – закончила Этне. – А вот что именно они собираются делать...

– Этот мирный договор определяет нынешнее состояние Германии? – идея, вообще-то, лежала на поверхности и даже где-то высказывалась, но внимание Игорь на нее обратил только сейчас.

– Да нет, просто Германская империя никогда не была такой уж крепкой, – Этне оторвала взгляд от блокнота. – А что?

– А то, что кое-кто намерен империю восстановить, – ответил Хаецкий. – Пруссия, Швабия и Бавария – и новая Германия почти не отличается от той, с которой этот человек начинал в нашем мире, а ведь здесь ему не понадобится пять лет, чтобы получить еще и Австрию... Ну а историю моего мира вы знаете – и она имеет все шансы повториться и в этом.

– А Франция вполне может и снова самоустраниться, – кивнула своим мыслям Этне. – Англия в одиночку может и потерять свои континентальные владения и часть флота... А ведь он ненамного хуже нашего... Если ничего не изменится, у нас в запасе год-полтора, не больше. И даже несмотря на то, что все ключевые игроки предупреждены, преимущество у врага, да. Полагаю, все, что мы могли сегодня друг другу сказать, мы сказали?

– Вероятно, – осторожно согласился Джангильдин, по-видимому, сомневавшийся правильно ли он понял коллегу.

– Тогда нам стоит вернуться к поиску информации, – Этне забрала коробку с бобиной со стола. – Господин Джангильдин, вам нужна копия? Я распоряжусь, чтобы ее немедленно доставили.

Как-то само собой получилось так, что О'Шей и Хаецкому оказалось по пути. Джангильдин ушел в свой номер, Игорю пора было выходить на связь со штабом, а у Этне были какие-то свои дела к техникам, так что разговор как-то сам собой отошел от дел насущных...

– Я ведь даже не знаю, как зовут нашего коллегу, – неожиданно призналась Этне, задумчиво качнув коробкой с пленкой.

– Булат Юнусович, – ответил Игорь, – а что?

– Как-то неудобно, не более... Знаете, я стараюсь людей, с которыми плотно работаю, называть по имени – вот такая вот причуда. Это Патрик обожает всевозможные церемонии, а я – нет.

– В этом наши вкусы сходятся. Всегда ненавидел иметь дело с политиками, а после того, как меня неожиданно повысили, пришлось на регулярной основе... Поверьте, мисс О'Шей, вы – едва ли не единственное исключение...

– Вот как? Рада это слышать, полковник... Или все же Игорь Сергеевич?

– Пожалуй, второй вариант был бы лучше... Но в официальной обстановке вряд ли пойдет.

– А жаль... О, мы уже пришли, – Этне остановилась перед дверью с табличкой «Аппаратная».

Пропустив спутницу, Хаецкий закрыл дверь и первым делом подошел к телефону. Новостей от командования не было, отчет не готов, но тезисы его необходимо было передать сразу же – мало ли как обернутся дела потом... Именно так однажды сорвалась сложнейшая комбинация – его напарник собирался включить в отчет какую-то находку, но отправить его не успел, попав под бомбежку. И Игорь, и без того старавшийся ставить командование в известность о своей добыче как можно раньше, о каждой мелочи, показавшейся важной, стал докладывать немедленно. Начальство обзывало параноиком, но доклады выслушивало – Хаецкий почти никогда не ошибался...

Выслушав разведчика, Хилленкоттер несколько секунд молчал, судя по звукам в трубке – перебирая бумаги – а затем сообщил:

– Сегодня в Мюнхене собрался Германский Национальный Конгресс, который вынесет решение о восстановлении Германии и присоединении Австрии. Кроме того, он же официально объявит об истечении срока ограничений по Люксембургскому мирному договору и об учреждении новой общегерманской политической партии.

– Полагаете, началось, товарищ контр-адмирал?