Помоги проекту - поделись книгой:
Въ виду отсутствія промышленности и заработковъ, въ Неаполѣ и окрестной странѣ все дешево и продается за гроши. Въ Сорренто два десятка апельсиновъ стоитъ одинъ сольдъ, меньше двухъ копеекъ. Меблированную виллу съ садомъ можно нанять за пятьдесятъ франковъ въ мѣсяцъ, а прислугу за двѣнадцать, но населеніе бѣжитъ отъ этой дешевизны и толпами выселяется въ Америку.
Вся неаполитанская сторона поразительно плодородна. Это цвѣтущій садъ, сплошь воздѣланный и населенный. Густыя апельсиновыя рощи въ разгарѣ зимы осыпаются плодами болѣе многочисленными, чѣмъ листья на ихъ вѣтвяхъ. Оливковыя деревья спускаются по горнымъ склонамъ вплоть до морского прибоя, и всѣ промежутки между ними тщательно вскопаны и засажены помидорами и фенокками. Главная дорога, идущая вдоль берега, представляетъ одну непрерывную улицу, и въ сущности неаполитанскія предмѣстья развернулись на огромномъ протяженіи отъ Позилипа до Байевъ и отъ Везувія до Капо ди Сорренто.
Но южно-итальянскіе порядки придаютъ этому земному раю такія черты, что и жителямъ и гостямъ хочется только одного, — убѣжать безъ оглядки и по возможности подальше. Улица прибрежныхъ строеній на разстояніи двадцати пяти миль распадается на шесть городовъ, которые отдѣлились другъ отъ друга заставами и взимаютъ и съ коннаго и съ пѣшаго разнообразные акцизы въ пользу городской казны и мелкія взятки въ пользу стражи. Въ теченіе шести часовъ ѣзды отъ Неаполя до Помпеи меня заставили четыре раза раскрыть свои чемоданы. Электрическая дорога проходитъ сквозь всю длину побережья, но акцизная полиція черезъ каждыя три версты останавливаетъ вагоны и требуетъ пошлину за пару апельсиновъ, за ковригу хлѣба, за пачку дешевыхъ макаронъ. Даже между двумя поселками острова Капри существуетъ застава и акцизъ, и сердитый сѣверный вѣтеръ, трамонтано, который часто отрѣзываетъ островъ на цѣлые дни отъ всего внѣшняго міра, не можетъ угасить жадности этихъ общинъ и муниципальнаго стремленія къ взаимной обчисткѣ.
Населеніе ненавидитъ заставы, но не можетъ отъ нихъ избавиться. Недавно въ процессѣ Соннино адвокатъ, защищавшій его противъ обвиненія въ плутовствѣ при поставкѣ казенныхъ подрядовъ, воскликнулъ въ видѣ послѣдняго аргумента: «Кто изъ васъ — господа судьи, не переходилъ черезъ линію акцизной стражи съ запретной колбасой въ карманѣ?» И судьи приняли его сторону.
Прибрежная дорога въ принципѣ вымощена лавой, но ухабы ея напоминаютъ негритянскія ямы для ловли дикихъ звѣрей. Лошади и ослы, вѣчно загромождающіе ее, покрыты кровью и ранами, ибо въ итальянской упряжкѣ хомутъ замѣненъ первобытнымъ нагруднымъ ремнемъ и жестокія постромки терзаютъ бока несчастныхъ животныхъ. Сѣверные нервы не могутъ выдержать итальянскаго обращенія съ лошадьми, предъ которымъ блѣднѣютъ подвиги казанскихъ живодеровъ. Каменщики, которые постоянно чинятъ эту избитую дорогу, снимаютъ при вашемъ проѣздѣ шапки и кланяются, точь-въ-точь, какъ на русскомъ провинціальномъ шоссе. Жилища крестьянъ, разсыпанныя вдоль развѣтвленій дороги, очень живописны снаружи. Они увиты плющемъ и обсажены виноградомъ, но внутри это — берлоги безъ мебели и почти безъ утвари, съ землянымъ поломъ, протекающей кровлей и окнами безъ стеколъ. Обитатели ихъ спятъ, подостлавъ подъ себя рухлядь, и во время обѣда хозяйка вытираетъ пару выщербленныхъ тарелокъ концомъ грязнаго платка, покрывающаго ея голову. Однимъ словомъ, несмотря на смуглую краску лицъ и различіе языка, картина привычная, знакомая намъ съ дѣтства.
Есть, впрочемъ, и въ окрестностяхъ Неаполя восхитительные уголки, гдѣ соединяются красота южной природы и сытость старинной помѣщичьей жизни на русскій образецъ, разумѣется, для того, у кого есть въ карманѣ шесть франковъ, чтобы заплатить за дневное содержаніе. Мы прожили двѣ недѣли въ деревнѣ Кокумелла, въ двухъ верстахъ отъ Сорренто. Наша гостиница стояла въ обширномъ саду, и вѣтви лимонныхъ деревьевъ, отягощенныя зимними плодами, протягивались прямо въ наши открытыя окна. У насъ былъ свой спускъ къ берегу, морскія купальни и лодки для катанья. Это былъ международный пансіонъ, устроенный для удобства пріѣзжихъ гостей, съ дешевымъ обиліемъ даровъ природы и покойной угодливостью южно-итальянской жизни. Дворецкій говорилъ одинаково скверно на всѣхъ языкахъ, даже по-русски и по-голландски. Каждую недѣлю устраивались экскурсіи, по вечерамъ полуподдѣльная крестьянская труппа плясала тарантеллу и пѣла неаполитанскія пѣсни.
И записная книга пансіона была наполнена восхваленіями гостепріимству хозяина въ стихахъ и въ прозѣ, съ рисунками и даже съ нотами. Мнѣ особенно запомнилось одно русское стихотвореніе, не лишенное живописности, несмотря на свою краткость.
Въ пансіонѣ, дѣйствительно, было три самовара, и при желаніи можно было расположиться совершенно по-домашнему.
Пансіонеры въ нашей гостиницѣ постоянно мѣнялись, но меньше сорока человѣкъ никогда не садилось за столъ.
Половина табльдота была занята англійскими и американскими дамами, которыя оставили мужей дома зарабатывать деньги, а сами уѣхали пользоваться итальянскимъ тепломъ и дешевизной. Онѣ укрѣпились въ лучшей гостиной и засѣдали въ ней каждый вечеръ, замыкая дверь на ключъ и услаждая свои досуги чтеніемъ изданій Таухница. Впрочемъ, нѣсколько рослыхъ, очень зрѣлыхъ дѣвицъ играли роль перебѣжчицъ и, за неимѣніемъ единоплеменниковъ, расточали свои улыбки молодымъ людямъ нѣмецкаго и шведскаго племени. Нѣмцевъ было довольно много, но они не держались въ Сорренто и тотчасъ же уѣзжали въ Капри, гдѣ подъ цѣломудренной сѣнью Круппа выросла и расплодилась цѣлая нѣмецкая колонія. Кромѣ нѣмцевъ и англичанъ, въ нашемъ пансіонѣ были французы и бельгійцы, испанцы изъ Южной Америки, даже армяне и сирійцы. Двѣ-три записи въ книгѣ отеля были выведены замысловатой восточной вязью, понятной только для посвященныхъ.
Въ русскихъ тоже не было недостатка. Они являлись изъ Петербурга, Москвы и Тулы, въ теплыхъ пальто и барашковыхъ шапкахъ, и черезъ десять минутъ единодушно принимались бранить итальянскій климатъ.
Они распредѣлялись, впрочемъ, по двумъ опредѣленнымъ типамъ. Большинство ругало заграницу вплоть до пищи и природы. Они говорили, что весь свѣтъ намъ завидуетъ и потому унижаетъ достоинство Чухломы, сравнительно съ Неаполемъ. И глядя на Везувій, который дымился передъ окнами, они съ азартомъ утверждали, на основаніи путевыхъ записокъ Лейкина, что вулканъ этотъ поддѣланъ и что англійскій подрядчикъ спускаетъ ежедневно въ кратеръ десять тонъ угля, чтобы производить столбъ дыма указанной высоты. Эти люди по-французски говорили плохо; они привозили съ собой острый запахъ канцеляріи, изъ которой они взяли двухмѣсячный отпускъ, но куда имѣли возвратиться, прямо съ развалинъ Помпеи и каналовъ Венеціи.
Другіе были независимѣе въ средствахъ и говорили по-французски безъ особыхъ ошибокъ. Эти впадали въ противоположную крайность и готовы были утверждать, что даже итальянская грязь благороднѣе и культурнѣе отечественной.
Въ числѣ прочихъ былъ ветхозавѣтный купецъ изъ Сибири, маленькій, колючій, въ теплыхъ сапогахъ, вывезенныхъ прямо съ ирбитской ярмарки. Онъ все удивлялся, куда итальянцы дѣваютъ такое множество лимоновъ, когда никто за границей не пьетъ чаю съ лимономъ. Я попробовалъ напомнить о лимонадѣ, но сибирякъ настаивалъ, что на всемъ свѣтѣ лимонадъ поддѣльный и приготовляется изъ кислоты.
Былъ человѣкъ въ футлярѣ изъ Риги, который съ перваго слова заявилъ, что онъ дѣйствительный статскій совѣтникъ и, глядя на великолѣпный закатъ солнца съ перевала у Меты, томнымъ голосомъ цитировалъ «розоперстую Эосъ».
А закатъ солнца былъ, дѣйствительно, великолѣпенъ. Въ легкомъ туманѣ оно садилось, огромное и красное, какъ кровь, за острыя скалы Искіи, и легкія башни полуразрушенныхъ замковъ острова, исчезавшія цѣлый день на краю горизонта, внезапно появлялись на фонѣ багроваго огня, и казалось, что эти башни и острыя скалы вырѣзались въ недоступной дали, въ самой тверди огромнаго круглаго солнца.
Время нашего пріѣзда было временемъ карнавала.
Неаполь — одинъ изъ немногихъ итальянскихъ городовъ, гдѣ карнавалъ сохранилъ часть прежняго блеска, но въ этомъ году первый же день карнавала ознаменовался столкновеніемъ между процессіей колесницъ и пѣшей публикой. По неаполитанскому обыкновенію было нанесено нѣсколько ударовъ ножемъ. Тогда городской полицмейстеръ, не долго думая, запретилъ процессіямъ и ряженымъ появляться на улицѣ. Въ городѣ началась агитація, ибо неаполитанцы были поражены въ самое чувствительное мѣсто. По стѣнамъ были расклеены протесты, проектировался даже митингъ, но полиція стояла на своемъ и разрѣшила процессіи только въ послѣдній день. Болѣе мирные жители утѣшились, найдя средство обойти запрещеніе и праздновать карнавалъ на улицѣ, но, такъ сказать, при закрытыхъ дверяхъ. Для этой цѣли компанія предпринимателей окружила деревянной рѣшеткой самую большую изъ городскихъ площадей, захвативъ внутрь своей ограды два памятника, церковь и порядочный прудъ. Компанія устроила перманентное гулянье съ платой по франку за входъ и всевозможными масляничными ухищреніями и дешевыми соблазнами внутри ограды. Въ первый субботній вечеръ я пошелъ посмотрѣть на гулянье. Было еще рано, но густая толпа напирала на рогатки у входовъ и постепенно просачивалась внутрь, какъ вода сквозь плотину. Многіе повидимому проходили даромъ, несмотря на бдительность сторожей. Внутри ограды уже было нѣсколько тысячъ человѣкъ. Они толпились на срединѣ и смотрѣли на фейерверкъ, который только что загорѣлся на верхушкахъ трехъ мачтъ, укрѣпленныхъ въ центрѣ площади. Поближе къ оградѣ были балаганные театры, музей рѣдкостей, обѣщавшій показать публикѣ какъ значилось на афишѣ, игру природы: африканскаго слона, пойманнаго въ индійскомъ архипелагѣ подъ сѣнью бамбуковъ.
Очень смуглый апуліецъ зазывалъ желающихъ посмотрѣть на языческаго людоѣда, который ѣстъ раскаленное желѣзо и глотаетъ горящіе угли. Людоѣдъ внутри балагана звенѣлъ цѣпью, рычалъ и по временамъ ругался осиплымъ голосомъ, но на самомъ чистомъ неаполитанскомъ нарѣчіи.
У пруда была палатка цыганской гадалки. Чтобы поразить публику, желающихъ перевозили въ лодкѣ подъ охраной сторожа въ поношенномъ солдатскомъ мундирѣ. У деревянной стѣны расположились лавченки, бойко торговавшія лакомствами и бездѣлушками. По обыкновенію, лакомства были на половину отравленныя и три четверти предметовъ совершенно не нужны раскупавшей ихъ толпѣ.
Человѣчество, вообще, охотнѣе всего покупаетъ именно ненужныя вещи. Культура приходитъ къ дикарямъ или къ жителямъ захолустья въ яркомъ балахонѣ, вся въ блесткахъ и бусахъ, въ дурацкомъ колпакѣ и съ пестрымъ опахаломъ въ рукахъ. Такою она осталась до послѣдняго времени, по крайней мѣрѣ въ обыденной уличной жизни. Стоитъ пройтись по главной улицѣ любого города, чтобы воочію убѣдиться, что огромное большинство вещей, на которыя уходитъ излишняя покупательная стоимость, вся капитализированная сила, выжатая изъ природы и труда, — не годны ни на какое цѣлесообразное употребленіе и даже въ число предметовъ роскоши попадаютъ только по велѣніямъ моды, чудовищной властительницы богатыхъ обществъ современности. Въ этомъ отношеніи соединяются всѣ классы и общественные слои. Вся разница въ томъ, что богатые покупаютъ настоящіе брилліанты, черепаховый лорнетъ, корсетъ изъ китоваго уса, а бѣдные покупаютъ бусы и поддѣльные камни, серебряныя кольца, корсетъ изъ желѣзной проволоки. Зато они тратятъ на эти блестки культуры послѣдніе гроши, скопленные урѣзываніемъ въ пищѣ, сверхурочной работой или прямо самопродажей.
Вдоль деревянной стѣны тѣснились небольшіе балаганы съ дешевой рулеткой и разнаго рода лотереей, до которой итальянцы такіе охотники. Было больше сотни балагановъ, и они зазывали публику оглушительнымъ свистомъ, грохотомъ трещетокъ и стукомъ кастаньетъ.
У всѣхъ дверей стояли глашатаи и восхваляли самые вѣрные шансы своей игры. Они вертѣли надъ головой колбасы, окорока, живыхъ куръ, гусей, даже молодыхъ барановъ, которые являлись главнымъ предметомъ выигрыша. Куры, одурѣвшія отъ крика и постояннаго встряхиванія, глядѣли по сторонамъ тусклыми глазами и казались единственными спокойными гостями на этомъ крикливомъ народномъ праздникѣ. Публика брала балаганы приступомъ, разбирала билеты, стрѣляла изъ ружей въ цѣль, попадала мячемъ въ желѣзный кружокъ, изо всѣхъ силъ стараясь выиграть призъ. Въ разныхъ мѣстахъ солдаты и мальчишки уже таскали столовые часы, клѣтки для птицъ и тому подобные трофеи, или съ равнодушной жестокостью носили живую птицу, привѣшенную къ поясу за ноги или за шею. И я увидѣлъ воочію, что эта простонародная масса была родная сестра той великосвѣтской толпы, которая играла въ такую же рулетку среди раззолоченныхъ покоевъ Монако. У ней были тѣ же страсти, та же стихійная жадность и готовность поддаваться на элементарные соблазны, и она разбрасывала во всѣ стороны полными горстями свой трудъ и деньги, столь же беззаботная, какъ сама природа, которая швыряетъ свои богатства, не жалѣя и не считая, и для достиженія своихъ задачъ неизмѣнно выбираетъ самые безумные и расточительные пути.
На другой день рано утромъ я вышелъ изъ своего ночного пріюта. Неистовый Неаполь утомилъ меня, и я инстинктивно искалъ мѣста, гдѣ бы отдохнуть отъ его крикливыхъ впечатлѣній. Въ вагонѣ трамвая я добрался на вершину Позилипа, на тотъ высокій и чудесный мысъ, гдѣ нѣкогда давалъ свои пиры безпутный Ведій Полліонъ. Имя Позилипъ по-гречески означаетъ «оставь заботы». Послѣ Ведія Полліона римскій императоръ Августъ пріѣзжалъ сюда отдыхать отъ заботъ своего правленія и свѣтскаго актерства.
Избавившись благополучно отъ досужаго гида, выскочившаго мнѣ навстрѣчу изъ близлежащаго кафе, заплативъ дань двумъ нищимъ и тремъ цвѣточницамъ, я прошелъ въ разрѣзъ Бельведера и усѣлся на каменной стѣнѣ на самомъ краю глубокаго и крутого обрыва.
У ногъ моихъ разстилалась картина чудной красоты. Широкая полоса земли у подножія горы была какъ будто раздѣлена на шахматныя клѣтки, расцвѣченныя различными оттѣнками зелени, одинъ другого ярче и свѣжѣе. Дальше, вдоль песчанаго берега, были разбросаны избушки Королліо и поднимались приземистыя красныя трубы сѣрнистыхъ купаленъ Баньоли. Береговая линія замыкалась высокими синими утесами, за которыми скрывалась пристань города Пуццоли. Прямо подо мною двѣ барки ловили рыбу неводомъ и двѣ группы людей, тащившихъ по песку прибрежныя крылья невода, походили отсюда на мелкихъ черныхъ жуковъ, копошащихся у линіи прибоя. Дальше простиралось море, и оно казалось съ высоты спокойнымъ и гладкимъ, какъ шелкъ, и воды его вспыхивали и отливали на солнцѣ, какъ муаръ, то голубымъ, то зеленымъ блескомъ. Маленькій островъ Низида приткнулся у мыса, какъ камень, брошенный съ неба. Вдали темнѣла круглая стрѣлка Мизенскаго мыса, разорванныя скалы Просиды и чуть замѣтныя очертанія далекой Искіи. Гладкое морское лоно было такъ близко къ скалѣ, что мнѣ иногда казалось, будто я вижу внизу отраженіе мыса Позилипа и собственную тѣнь на краю старой стѣны.
Когда я старался уловить убѣгающія очертанія этой колеблющейся тѣни, внезапно изъ глубины морской выплыло новое отраженіе и мало-по-малу сгустилось и окрасилось жизнью. Я поднялъ глаза и посмотрѣлъ предъ собою. Оно сидѣло на крайнемъ выступѣ обрыва, какъ будто готовое спрыгнуть внизъ и утонуть въ томъ самомъ морѣ, откуда оно возникло. Но лицо его было обращено ко мнѣ и глядѣло мнѣ въ глаза жестокимъ, дерзкимъ, пытливымъ, насмѣшливымъ взглядомъ. Это было лицо и фигура женщины, чувственныя линіи рта, круглыя плечи, пышная и крѣпкая грудь, но чудовище имѣло львиныя лапы, какъ сфинксъ или химера, и крѣпко держалось ими за закраину скалы.
И при видѣ этого страннаго видѣнія я невольно затрепеталъ и спросилъ: «Кто ты?»
— Я толпа! — сказала Химера и засмѣялась короткимъ и безпечнымъ смѣхомъ.
Ея холодные сѣрые глаза продолжали заглядывать мнѣ въ душу своимъ вызывающимъ и загадочнымъ взглядомъ. Тогда собственный мой взглядъ смутился, и круги поплыли; предъ моими глазами въ ясномъ воздухѣ, и мнѣ показалось, что прекрасное лицо Химеры удваивается и утраивается. Избѣгая этого зрѣлища, я снова посмотрѣлъ внизъ. Вода у подножія скалы взволновалась внезапнымъ прибоемъ, но съ этой высоты волны казались, какъ рябь, и мнѣ снова почудилось, что смутное отраженіе фигуры, сидѣвшей на скалѣ, удваивается и утраивается и множится безъ числа.
Чудовище продолжало смѣяться.
— О, сфинксъ, — сказалъ я съ внезапной болью, — скажи, зачѣмъ съ такой похотливой готовностью ты отдаешь свое тѣло и душу нечистымъ объятіямъ каждаго бродяги и лакея и превращаешь ихъ въ своихъ супруговъ и господъ?
Вмѣсто отвѣта Химера широко открыла свои крѣпкія объятія и всѣмъ тѣломъ потянулась мнѣ навстрѣчу. По груди ея пробѣжала волнистая дрожь, какъ въ тѣлѣ молодой пантеры, которая нѣжится на солнцѣ, и въ этомъ безмолвномъ движеніи было подтвержденіе и отвѣть.
— О, сфинксъ, — продолжалъ я настойчиво, — ты развращаешь своихъ господъ своимъ слѣпымъ послушаніемъ и сама вкладываешь имъ въ руку карающую плеть.
— Я люблю силу! — быстро возразила Химера.
Новый сфинксъ внезапно вонзилъ свои когти въ расщелины скалы, и осколки твердаго камня полетѣли въ стороны.
— О, сфинксъ, — продолжалъ я съ упрекомъ, — зачѣмъ разбрасываешь ты на всѣ четыре вѣтра земли свои лучшія силы, лучшую кровь своихъ сыновей?
— У меня много сыновей! — сказала Химера.
— Что пользы въ томъ? — возразилъ я упрямо. — Число твое множится, какъ морской песокъ, но умъ твой растетъ медленно, и самое время безсильно надъ его косностью.
— Я безсмертна! — сказала Химера. — Время мнѣ подвластно.
— Застой не есть безсмертіе, — возразилъ я увѣренно. — Эта скала уже десять тысячъ лѣтъ лежитъ на мѣстѣ, и она не умретъ, ибо не имѣла жизни никогда!
— Ты смертенъ и торопишься! — сказала Химера. — Тѣло твое распадется, и сила разложится и растаетъ въ пространствѣ.
— Ты лжешь! — возразилъ я съ внезапнымъ гнѣвомъ. — Тѣло мое смертно, но творческая сила, живущая во мнѣ, безсмертна. Ея сила толкаетъ міръ впередъ и говоритъ ему: «иди!».
— Иди! — повторила Химера и презрительно прищурила глаза.
— О, сфинксъ, — сказалъ я съ растущимъ порывомъ. — Посмотри мнѣ въ глаза и признай своего господина! Всѣ тѣ, которымъ ты продавала себя и отдавала свое тѣло, къ которымъ ты переходила по праву наслѣдства и по праву силы и обмана, все это были твои случайные любовники. Я одинъ твой законный повелитель и супругъ.
И Химера затрепетала въ свою очередь и стала рвать когтями скалу.
— Какъ зовутъ тебя? — спросила она со страхомъ въ голосѣ.
— Я — Человѣческій Духъ, — сказалъ я. — Я выбираю тебѣ дорогу на перекресткахъ земли. Въ зеркалѣ моихъ грезъ отраженъ грядущій міръ. Я — Крѣпость Воли. Чего я хочу, то будетъ, какъ судьба. Я — огонь любви. Моя любовь оплодотворяетъ твою стихійную утробу.
— Приди! — сказала Химера и раскрыла объятія.
Я безстрашно подошелъ, закинулъ ей руки на плечи и впился въ ея губы неистовымъ поцѣлуемъ. Въ одномъ поцѣлуѣ я хотѣлъ перелить свою душу въ это прекрасное чудовище. Объятія Химеры замкнулись за моей спиной, когти ея вонзились въ мое тѣло. Кровь брызнула фонтаномъ, я чувствовалъ, что умираю. Скала поколебалась, осѣла и съ грохотомъ рухнула въ море. Химера слилась съ своимъ отраженіемъ и растаяла въ волнахъ…
Самое замѣчательное мѣсто въ окрестностяхъ Неаполя и, быть можетъ, во всей Италіи есть Помпея. Это не развалины и не реликвія, это цѣлый живой городъ, выхваченный чудомъ изъ древней эпохи и пересаженный въ нашу. Онъ проспалъ подъ слоемъ пепла восемнадцать вѣковъ, какъ замокъ заколдованной царевны. Теперь археологическая лопата разрушила его гробницу, и онъ живетъ второй жизнью, болѣе знаменитой и значительной, чѣмъ его первая эпоха.
Его новая жизнь не менѣе реальна, чѣмъ жизнь окружающихъ его городовъ современной Италіи. Дома его цѣлы, форумъ стоитъ окруженный портикомъ и храмами. Улицы, мощеныя лавой, еще хранятъ глубокіе слѣды колей, какъ будто послѣдняя квадрига проѣхала только сегодня утромъ. Лавки и таверны сохранились во всей неприкосновенности, и вывѣски, наивныя, но выразительныя, попрежнему призываютъ потребителей. Полупьяный воинъ, нарисованный красной охрой подъ виннымъ мѣхомъ, попрежнему приказываетъ служанкѣ: «Дай-ка похолоднѣе!»
И противъ веселаго дома чья-то насмѣшливая надпись гласитъ: «Не стойте здѣсь, зѣваки! Это мѣсто не для васъ!»
Когда на стѣнѣ одного дома изъ новооткрытыхъ домовъ я увидѣлъ тонкія, вырѣзанныя гвоздемъ слова: «Сей домъ принадлежитъ К. Фронтону Сильному» — мною овладѣло жуткое чувство, и мнѣ показалось, что самъ Фронтонъ вотъ-вотъ выйдетъ изъ своей столовой, уставленной мраморной мебелью и украшенной яркими фресками, и заговоритъ со мною по-латыни. Чувство это упорно возвращалось, и, проходя по узкому переулку между двумя рядами низкихъ кирпичныхъ домовъ, я постоянно ожидалъ, что изъ-за угла главной улицы выйдетъ толпа жителей въ сандаліяхъ и туникахъ, съ голыми ногами и непокрытой головой, и пройдетъ въ храмъ Юпитера или на рынокъ суконщиковъ. Изъ крытаго театра какъ будто еще доносилось эхо послѣдней мелопеи, разыгранной греческими музыкантами. Въ большомъ циркѣ мнѣ чудились зрители, ожидающіе выхода гладіаторовъ, и въ низкихъ каменныхъ клѣткахъ, подъ поломъ арены, какъ будто еще корчились за крѣпкой желѣзной рѣшеткой призраки жертвъ, обреченныхъ на съѣденіе звѣрямъ.
Но никто не показывался на улицахъ Помпеи. Зрители и гладіаторы были мертвы, нѣсколько окаменѣлыхъ труповъ неподвижно лежали въ музеѣ, и волшебная палочка археологіи была безсильна воскресить ихъ для новой жизни.
Пусть же ихъ кости мирно покоятся въ оболочкѣ каменнаго туфа, замѣнившаго ихъ истлѣвшій тѣлесный покровъ. Античный городъ живетъ, и урокъ, провозглашаемый этими стѣнами и памятниками, такъ же ясенъ и внятенъ, какъ если бы его провозглашали вѣстники на каждой площади города.
Человѣкъ малъ и ничтоженъ, но человѣчество вѣчно. Культура и прогрессъ выдѣляются изъ самой души его съ непреодолимой органической силой, какъ тонкія нити шелка изъ утробы шелковичнаго червя. Двадцать вѣковъ тому назадъ культура развилась на этихъ ясныхъ берегахъ и стала расти и переплетаться, какъ колонія коралловъ, создающая Зеленый островъ въ водахъ Тихаго океана. Встрѣчныя струи властолюбія, суевѣрія и звѣрства, возникшія въ ея собственныхъ нѣдрахъ, остановили ея ростъ, и дикія волны варварства, бушевавшія у ея границъ, хлынули внутрь и смыли ее долой съ ея мраморныхъ основаній. И ночь, которая водворилась надъ человѣчествомъ, стала еще мрачнѣе, ибо она уже знала свѣтъ и лишилась его, и видѣла начало зари, которая возвратилась назадъ и погасла.
Но черезъ тысячу лѣтъ стихійная сила, которая заложена отъ вѣка въ нѣдрахъ человѣчества, воскресла съ тѣмъ же непреодолимымъ упорствомъ и пошла по тому же пути и мало-по-малу возстановила поверженное зданіе, организовала производство и торговлю, вымостила улицы, изваяла статуи, основала науку и искусство. Устои культуры изъ мраморныхъ стали желѣзными, и новая сѣть, вмѣсто Средиземнаго моря, схватила всѣ земные океаны, а поприщемъ ея служатъ пять материковъ, и вмѣсто связи римскаго гражданства, основавшей вооруженный миръ подъ охраной сотни легіоновъ, современнымъ мечтателямъ, подъ грохотъ скорострѣльныхъ пушекъ и автоматическихъ минъ, упорно грезится огромное международное братство. Цѣпи себялюбія и варварства въ нѣдрахъ современной культуры постепенно превращаются изъ неуклюжихъ желѣзныхъ веригъ въ тонкія стальныя проволоки и сцѣпленія гладкихъ рельсъ. Проволоки заряжены электричествомъ и убиваютъ на-лету, и каждый разрывъ рельсъ создаетъ ужасное крушеніе и отзывается землетрясеніемъ на сотни миль вокругъ, но даже въ противорѣчіяхъ современности больше вѣтвистаго сцѣпленія и планомѣрной связи силъ, чѣмъ было въ древности.
Творческій духъ прогресса, тотъ самый стихійный законъ, который ведетъ матерію по предустановленному пути отъ туманныхъ пятенъ къ покрытымъ зеленью планетамъ и отъ амёбы къ позвоночному животному, еще ярче отражается въ развитіи человѣчества. И если завтра какой-нибудь междупланетный вихрь или изверженіе снова сорветъ культуру съ ея огромныхъ якорей, духъ творчества готовъ назавтра снова приняться за дѣло, чтобы возстановить поверженное зданіе на еще болѣе широкихъ основахъ и снова вести человѣчество впередъ къ той же великой, отъ вѣка предуставленной цѣли.
Легенда о Счастливомъ островѣ
Группа рабовъ собралась въ углу Педагогія, въ нижнемъ этажѣ Августова дворца. Они сидѣли на цыновкахъ, на деревянныхъ скамьяхъ и просто на мозаичномъ полу, гладко выметенномъ руками молодого прислужника Рутилія.
То были не простые рабы, ибо въ Педагогіи обиталъ верхній кругъ огромнаго рабочаго населенія, наполнявшаго домъ Августа. Младшіе изъ нихъ обучались здѣсь грамотѣ, изящнымъ искусствамъ и движеніямъ, другіе уже давно примѣняли свои таланты на службѣ утонченному вкусу своихъ господъ и были заняты цѣлый день, но къ вечеру они все же собирались въ Педагогій, который служилъ своего рода клубомъ для дворовыхъ слугъ и мастеровъ, принадлежавшихъ императору.
Дидаскалъ Софроній сидѣлъ на низкомъ табуретѣ, опираясь спиною на колонну. Это былъ сухощавый грекъ съ хитрыми глазами и сильной просѣдью въ прямыхъ черныхъ волосахъ. Онъ былъ чтецъ по ремеслу и сегодня провелъ весь день въ спальнѣ Люція Матерна, младшаго префекта дворца. Матернъ вернулся съ празднества по поводу извѣстія о побѣдѣ, одержанной надъ квадами цезаремъ Маркомъ Авреліемъ Коммодомъ, сыномъ божественнаго Марка, и у него трещала голова съ похмѣлья. Поэтому онъ заставилъ Софронія читать себѣ вслухъ избранные отрывки изъ трактата Сенеки «О нравахъ».
Мануцій изучалъ вмѣстѣ съ двадцатью товарищами и большимъ женскимъ хороводомъ повороты мудренаго танца, который долженъ былъ украсить новый праздникъ по поводу той же побѣды еще черезъ три дня.
Діадохъ высѣкалъ на мраморѣ многовѣщательную надпись: «Подъ щитомъ Коммода весь міръ счастливъ». Лицо Діадоха было мрачно. Онъ былъ строптивъ нравомъ, и предъ началомъ работы просидѣлъ сутки въ домашнемъ карцерѣ, куда управитель сажалъ провинившихся и, въ особенности, непочтительныхъ рабовъ.
Алексаменъ, младшій изъ всѣхъ, сидѣлъ, прислонившись къ стѣнѣ и опираясь подбородкомъ о сдвинутыя вмѣстѣ колѣни. Алексаменъ былъ писцомъ и уже третій годъ работалъ въ дворцовой библіотекѣ, прилежно списывая творенія Платона и Полибія. Въ послѣдній же мѣсяцъ Тиберій Семпроній Продикъ, изъ молодыхъ друзей Коммода, вмѣсто Полибія далъ ему списывать вольныя ксеніи Марціала. Покой юноши смутился нескромными и знойными стихами, но онъ исполнялъ свой трудъ съ прежнимъ тщаніемъ, и заглавныя буквы его новаго списка были еще правильнѣе и изящнѣе, чѣмъ прежде.
Солнце недавно зашло. На дворѣ быстро темнѣло, и сумерки какъ будто вливались снаружи въ глубокія, круглыя окна. Въ залѣ становилось темно и жутко, какъ будто паутина садилась кругомъ и грозила захватить въ свои петли всѣхъ этихъ скромныхъ работниковъ дворца.
Діадохъ поднялъ голову и злыми глазами посмотрѣлъ на медленно нароставшій мракъ.
— Быть мнѣ опять на мельницѣ! — сказалъ онъ громко.
Строптивыхъ рабовъ часто ссылали на загородныя мельницы, гдѣ они ворочали жерновъ рядомъ съ волами и ослами, и эта работа считалась наиболѣе тягостной и позорной.
Софроній осторожно усмѣхнулся и повелъ рукою въ воздухѣ.
— Рутилій, принеси огня! — сказалъ онъ мальчику, который отъ нечего дѣлать подошелъ къ собравшейся группѣ.
Веселый Артемонъ вздохнулъ сочувственно и лицемѣрно. Онъ тоже побывалъ на сельской мельницѣ, изъ-за дружбы съ молодою Пасифаей, пріятной и для управителя.
При свѣтѣ лампы, принесенной Рутиліемъ, онъ досталъ свои таблички и принялся усердно рисовать остріемъ стиля на ихъ навощенной сторонѣ.
— Смотри, Діадохъ! — сказалъ онъ, протягивая товарищу быстро оконченный рисунокъ.
На восковой табличкѣ красовался очеркъ осла, вращающаго грудью рукоятку мельницы.
Діадохъ нахмурилъ брови и покачалъ головою.
— Оселъ этотъ — я! — сказалъ онъ съ серьезнымъ видомъ, возвращая товарищу рисунокъ.
— Правда! — разсмѣялся Артемонъ, довольный успѣхомъ своего насмѣшливаго рисунка, и быстро начертилъ подъ рисункомъ надпись: «Поработай, осликъ, какъ доводилось и мнѣ. Быть можетъ, это принесетъ тебѣ пользу».
— Не такъ ли будетъ!? — воскликнулъ онъ съ новымъ смѣхомъ. — Какъ ты думаешь, Алексаменъ?
— Будетъ такъ, какъ угодно божеству! — кротко отвѣтилъ Алексаменъ.
— Я знаю, кто твой богъ! — подхватилъ Артемонъ и, быстро уничтоживъ предыдущій рисунокъ, начертилъ на табличкѣ очеркъ человѣка съ ослиной головой, крестообразно распростертаго на деревѣ. Подъ деревомъ стоялъ на колѣняхъ человѣкъ, и пояснительная надпись гласила: «Алексаменъ молится богу».
Молодой писецъ былъ унылъ лицомъ и кротокъ нравомъ. Рѣчь его была благочестива, и товарищи часто называли его сирійцемъ и христіаниномъ. Однако, Алексаменъ не былъ христіаниномъ. У него была цѣпкая память, и отрывки философскихъ сочиненій крѣпко сидѣли въ его умѣ. Какъ многіе римскіе патриціи, этотъ бѣдный рабъ такъ же не могъ найти своей дороги и колебался между суровостью стоиковъ и туманными обѣщаніями новаго ученія.
Наступила короткая пауза.
— Скажи мнѣ, Алексаменъ, — началъ неожиданно Діадохъ, — откуда пришло рабство на землю?
Алексаменъ замедлилъ отвѣтомъ.
— Я скажу, — вмѣшался дидаскалъ Софроній, — или лучше пускай скажетъ Аристотель: «Иные люди отъ природы свободны, а другіе отъ природы рабы. Для этихъ состояніе рабства равно полезно и справедливо».
— Но современный поэтъ говоритъ, — тотчасъ же возразилъ Алексаменъ: — «О, друзья, рабы — тоже люди. Они пили то же молоко, что мы, хотя судьба ихъ притѣснила. Но если я буду жить, скоро вкусятъ они воды свободы».
— Наставникъ Стои былъ рабомъ, — сказалъ Діадохъ.
— Но если бы Аристотель былъ проданъ въ рабство, думаю, онъ говорилъ бы иное.
— Еще одинъ философъ сказалъ, — замѣтилъ Алексаменъ: — «Вы не можете пріобрѣтать, освобождать и владѣть существами, которыя вамъ не принадлежатъ. Не имѣя законнаго права владѣнія, не можете передавать его другимъ».
— По-моему, — громко сказалъ Анидій, риторъ и грамматикъ, обучавшій своимъ знаніямъ молодыхъ питомцевъ Педагогія, — рабство произошло отъ войны. Одни народы нападаютъ на другіе и, будучи сильнѣе, побѣждаютъ. Побѣдивъ, поступаютъ съ ними по усмотрѣнію. Берутъ въ плѣнъ — мужчинъ, женщинъ и дѣтей, а негодныхъ убиваютъ. Другихъ же подчиняютъ собственной прихоти или продаютъ въ чужія страны.
Алексаменъ снова поднялъ голову и при колеблющемся свѣтѣ лампы внимательно посмотрѣлъ въ лицо говорившему.
— А война откуда? — спросилъ онъ задумчиво. — Зачѣмъ существуетъ убійство и свирѣпая неказистъ?!
— Война явилась вмѣстѣ съ людьми, — сказалъ Анидій. — Человѣкъ человѣку хищный звѣрь, такъ было и будетъ всегда.
Поделиться книгой: