Помоги проекту - поделись книгой:
— S’il vous plait, monsieur! — сказала она въ видѣ оправданія, но съ такимъ ужаснымъ акцентомъ, что даже сѣрая гувернантка неодобрительно повернулась въ ея сторону.
— Шш! — публика замахала на нее руками, какъ будто она совершила оскверненіе святыни.
— Play (играю)! — повторила минога уже прямо по-англійски.
Красивая француженка, сидѣвшая напротивъ американца, очаровательно улыбнулась и сказала очень ясно глазами: «Не обращайте вниманія на эту тварь. Вотъ я, напримѣръ, не такая, совсѣмъ напротивъ».
Но американецъ не обратилъ вниманія на этотъ безмолвный монологъ. На лицѣ его выступило выраженіе деревянной скуки. Эта адская игра не доставляла ему, видимо, даже достаточно сильныхъ ощущеній. Онъ проигралъ въ теченіе часа около двадцати пяти тысячъ франковъ, но на американскую мѣрку это совершенные пустяки. Въ бытность мою въ Нью-Іоркѣ Реджинальдъ Вандербильтъ проигралъ въ притонѣ Аллена двѣсти тысячъ долларовъ въ одну ночь, а банкиръ Джесси Льюисонъ — больше шестисотъ тысячъ долларовъ въ теченіе зимняго сезона, что не помѣшало имъ сохранить лучшія отношенія съ гостепріимнымъ хозяиномъ притона.
Руки американца, продолжавшія машинально бросать золото на полотно рулетки, стали раздражать меня. Чтобы не смотрѣть на нихъ, я принялся разсматривать окружавшія лица.
Уже давно я замѣтилъ, какъ безобразны человѣческія лица, когда ихъ разсматриваешь въ большой толпѣ. Разнообразіе носовъ, толстыхъ, вздернутыхъ или хищно изогнутыхъ, тупыхъ лбовъ, выдающихся кадыковъ, массивныхъ или длинныхъ челюстей, косматыхъ бородъ или усиковъ, завитыхъ въ такое подленькое колечко, какъ свиной хвостикъ, дѣйствуетъ на меня всегда подавляющимъ образомъ. Какъ будто я попалъ въ музей уродовъ или на выставку типовъ вырожденія.
Откуда беретъ человѣчество такія вульгарныя, тупыя, оскорбляющія зрѣніе лица? Каждое отдѣльное лицо имѣетъ свою прелесть и своеобразное выраженіе, но въ массѣ они представляются раскрашенными масками, даже красивыя черты кажутся аномаліей и какъ будто искажаются новой, еще невѣдомой судорогой.
Человѣческая толпа какъ будто имѣетъ особое лицо, низкое и безобразное, и оно составляетъ, по-видимому, истинное выраженіе ея собирательной души.
И разсматривая толпу игроковъ, окружавшихъ это проворно вертящееся колесо, я спрашивалъ себя съ удивленіемъ, какая таинственная сила привела ихъ сюда и соединила вмѣстѣ въ общемъ чувствѣ жаднаго и почтительнаго преклоненія предъ этимъ золотымъ мѣшкомъ, автоматически самоопоражнивавшимся въ бездонный ящикъ рулетки? Приманки, выставленныя напоказъ въ этомъ подломъ мѣстѣ, были черезчуръ несложны и не могли назваться даже элементарными, ибо чувство элементарнаго самосохраненія должно было бы закрыть всѣ эти зіяющіе кошельки. Для всѣхъ было очевидно, что эта кафешантанная роскошь, картины, люстры, паркетные полы, толстые привратники, все это куплено на деньги, обобранныя у кліентовъ рулетки, что все населеніе княжества, вмѣстѣ съ полосатой стражей и ученымъ княземъ во главѣ, питается и процвѣтаетъ за тотъ же самый счетъ. Почему это простое соображеніе вмѣсто того, чтобы отталкивать, еще больше привлекаетъ толпу? Откуда берется ея легковѣріе, чѣмъ оно питается?
Недавно Тереза Эмберъ, парижская «великая Тереза», при помощи банальныхъ уловокъ, заимствованныхъ изъ фельетоннаго романа, собрала сотню милліоновъ съ ростовщиковъ, нотаріусовъ, сводниковъ и другихъ столь же недовѣрчивыхъ и насквозь прожженныхъ дѣльцовъ. Я вполнѣ убѣжденъ, что если выпустить сегодня Терезу на волю, то самая цифра собранныхъ ею милліоновъ послужитъ для нея новой рекомендаціей и дастъ ей возможность возобновить свои операціи въ не менѣе широкихъ размѣрахъ. Ни грамотность, ни гласность не помогаютъ противъ общественнаго легковѣрія, и напрасно оптимисты противопоставляютъ древнему баснословію новѣйшій скептицизмъ. Одна современная реклама, расточительная и безстыдная, стоитъ всѣхъ античныхъ оракуловъ и гаданій, вмѣстѣ взятыхъ, ибо оракулы, по крайней мѣрѣ, опирались на вѣру въ божественную силу; реклама же зиждется въ вѣчно неустойчивомъ, но воистину чудесномъ равновѣсіи, на простой и плоской лжи, одинаково явной и для сочинителей, и даже для читателей.
Въ прошломъ году въ Нью-Іоркѣ разыгралась одна изъ очень обычныхъ исторій. Двое рыцарей индустріи, не имѣя ни гроша за душой, основали акціонерное общество подъ названіемъ «Быстрая Нажива» и пообѣщали публикѣ платить 10 % въ недѣлю съ внесеннаго вклада. Деньги тотчасъ же полились рѣкой, и въ теченіе трехъ мѣсяцевъ достойные товарищи собрали около милліона долларовъ. Разумѣется, они платили проценты аккуратно, и самые ранніе вкладчики выручили обратно почти всѣ свои взносы. И если бы полиція не вмѣшалась, операція приняла бы грандіозный характеръ. Между прочимъ, даже личная секретарша главнаго «директора», которая, казалось, должна была бы понимать истинное положеніе дѣлъ, тоже соблазнилась процентомъ и внесла сто долларовъ, изъ которыхъ успѣла получить назадъ только тридцать. По моему мнѣнію, для того, чтобы повѣрить, что какой-то никому неизвѣстный маклеръ будетъ платить 500 % въ годъ на внесенный капиталъ, нужно легковѣріе, гораздо большее, чѣмъ для вѣры въ Юпитера и всѣхъ олимпійскихъ боговъ, тѣмъ болѣе, что вѣра въ Юпитера достается человѣчеству безъ прямой платы, а вѣра въ «Быструю Наживу» требуетъ немедленнаго взноса наличности.
Это новое суевѣріе, безъ почвы и корней, родится на улицахъ нашихъ ужасныхъ городовъ, которые собираютъ людей въ одно общее стадо, но дѣлаютъ ихъ болѣе чуждыми другъ другу, чѣмъ звѣри въ лѣсу, и сами превращаются въ пустыни, многолюдныя и многошумныя, но глухія къ каждому стону человѣческаго горя и къ каждому крику о помощи.
Пока я предавался такимъ размышленіямъ, чья-то незнакомая рука легла на мое плечо.
— Попросите, пожалуйста, крупье, — произнесъ сзади меня чистымъ русскимъ говоромъ убѣдительный голосъ, — чтобы онъ положилъ мои деньги на нечетъ.
Другая рука вложила пятифранковую монету въ мою полуоткрытую ладонь.
Я живо обернулся. Предо мной стоялъ соотечественникъ самаго несомнѣннаго типа. Въ свою очередь онъ издали узналъ по моей спинѣ, что я русскій.
Послѣ того какъ крупье должнымъ образомъ забралъ поставленную нами монету, мы отошли въ сторону и мало-по-малу разговорились. Соотечественникъ былъ одѣтъ въ партикулярное платье, но даже подъ сѣрымъ пиджакомъ въ немъ можно было узнать строевого офицера. Онъ былъ родомъ изъ Сибири и служилъ десять лѣтъ въ Туркестанѣ, на самой памирской границѣ. Послѣднія пять лѣтъ онъ былъ начальникомъ охотничьей команды, уходилъ въ глубину Памирскихъ горъ, жилъ на снѣгу въ палаткѣ, избивалъ тигровъ и кабановъ. Жалованье его накапливалось въ банкѣ и къ концу десятилѣтія достигло пяти тысячъ рублей.
Тогда памирскій немвродъ взялъ свои деньги и отправился путешествовать. Онъ объѣздилъ всю Россію и Европу, былъ въ Москвѣ и Петербургѣ, въ Кіево-Печерской лаврѣ, въ кабачкахъ на парижскомъ Монмартрѣ, въ вѣнскомъ Рингъ-театрѣ, въ Генуѣ, въ Женевѣ, въ Ниццѣ.
Голова его до такой степени была переполнена разнородными впечатлѣніями, что они нейтрализовали другъ друга, какъ интерферирующіе лучи, и взаимно погружались въ забвеніе. Пять тысячъ растаяли, какъ масло на огнѣ, и теперь у путешественника не было ни гроша въ карманѣ, и монета, отданная нами въ жертву колесу, составляла его послѣднее достояніе. Онъ, впрочемъ, не очень унывалъ, ибо предусмотрительно оставилъ въ Вѣнѣ триста рублей на обратный путь въ Туркестанъ. Больше всего его огорчало, что ему нечего проигрывать въ рулетку. Онъ не только не создавалъ себѣ никакихъ иллюзій насчетъ возможности выигрыша, но напротивъ, какъ будто ставилъ задачей проиграть какъ можно больше.
— Пріѣду въ Кокмаковъ, — сокрушался онъ, — станутъ меня спрашивать, сколько, молъ, денегъ проигралъ въ рулетку, а я что скажу? «У меня, молъ, на рулетку всего и было пятьдесятъ франковъ». Развѣ ужъ соврать, прибавить, — какъ по-вашему?
У памирскаго немврода было двое знакомыхъ въ игорномъ залѣ, вѣроятно пріобрѣтенныхъ такимъ же непосредственнымъ пріемомъ. Мы отыскали ихъ у стола съ правой стороны, гдѣ они съ увлеченіемъ проигрывали свои деньги въ рулетку. Это были рослые молодые люди, красивые и здоровые и, по-видимому, тоже непривычные къ партикулярному платью. Оба они были въ сильномъ проигрышѣ, одинъ успѣлъ спустить шесть тысячъ франковъ и собирался идти до конца своихъ рессурсовъ. Видя такой крупный итогъ, памирскій охотникъ даже поблѣднѣлъ отъ зависти и вдругъ почувствовалъ такое отвращеніе къ этой залѣ, толпѣ и игрѣ, что предложилъ мнѣ выйти вмѣстѣ съ нимъ на чистый воздухъ. Мы сошли съ крыльца и пошли по аллеѣ. Голова моя кружилась отъ рѣзкаго перехода между чудовищной атмосферой рулетки и благоуханіемъ южнаго сада. По временамъ во мнѣ возникала странная иллюзія. Мнѣ чудилось, что небесный сводъ покрывается лѣпными украшеніями и задергивается занавѣсями, и солнце спускается надъ зеленой лужайкой, какъ электрическая люстра надъ зеленымъ столомъ.
Мы стали спускаться внизъ, поближе къ морскому берегу.
— Здѣсь стрѣляютъ, — сказалъ туркестанецъ, привлеченный звуками пальбы. — Пойдемте, посмотримъ!
Мы сдѣлали еще нѣсколько шаговъ и подошли къ закрытой террасѣ. Прямо подъ нами, на площади, выложенной дерномъ, происходилъ голубиный тиръ. Двѣ желѣзныя западни посрединѣ открывались съ математической правильностью. Легкія бѣлыя тѣни взметывались въ воздухѣ. Такъ же правильно раздавались выстрѣлы изъ невидимой для насъ глубины. Собака выбѣгала впередъ и подбирала судорожно трепетавшую птицу. Это походило на какую-то чудовищную машину, придуманную для механическаго воспроизведенія охоты, и какъ нельзя болѣе подходило ко всему этому подмалеванному и раззолоченному мѣсту съ его игорной механикой и оптовымъ разжиганіемъ страстей.
При видѣ голубинаго спорта туркестанецъ искренно возмутился, впрочемъ въ довольно спеціальномъ направленіи.
— Ахъ, подлецы! — негодовалъ онъ: — такъ собаку портить. Самихъ бы ихъ потыкать мордами въ эту птицу подлую.
— Нѣтъ, уѣду отсюда! — круто заключилъ онъ и, повернувъ по аллеѣ, пошелъ назадъ по направленію къ выходу.
Я думалъ, что онъ отправляется въ свою гостиницу складывать вещи на дорогу, но дойдя до дверей казино, онъ на минуту остановился, потомъ, какъ будто привлекаемый невидимой силой, поднялся вверхъ и вошелъ внутрь.
Я тоже поднялся по дорогѣ и, минуя рядъ цвѣточныхъ клумбъ, пышно устроенныхъ и какъ будто даже позолоченныхъ подъ стать игорному стилю, прошелъ въ глубину сада. На краю обрыва надъ гранитной лѣстницей стояла круглая бесѣдка. Предъ бесѣдкой чуть журчалъ фонтанъ. Маленькая сѣрая птичка сидѣла на краю мраморной чаши и пила воду. Напившись, она вспорхнула на ближайшее дерево и защебетала такъ громко и радостно, какъ будто разсказывала кому-то свою недавнюю любовь.
Въ бесѣдкѣ стоялъ человѣкъ и, обратившись лицомъ къ морю, смотрѣлъ вдаль. Онъ былъ молодъ и строенъ, платье его было хорошо сшито, но по нѣкоторымъ мелкимъ подробностямъ его наряда, по формѣ его шляпы и резиновымъ вставкамъ башмаковъ, я предположилъ, что онъ тоже русскій. Онъ стоялъ неподвижно и прямо, и высоко держалъ голову, и тѣмъ не менѣе во всей его фигурѣ было что-то пришибленное, осунувшееся внизъ. Лицо его было опушено мягкой бѣлокурой бородкой, и большіе сѣрые глаза глядѣли впередъ такимъ мутнымъ, неподвижнымъ, растеряннымъ и въ то же время безсознательнымъ взглядомъ. Такъ смотритъ человѣкъ, заболѣвшій маляріей или только что приговоренный судомъ къ каторжнымъ работамъ.
Очевидно, этотъ одинокій скиталецъ представлялъ оборотную сторону широкой золотой монеты, сверкающей въ игорномъ гербѣ Монако.
Это былъ одинъ изъ тѣхъ призраковъ, которые такъ тихо и безслѣдно исчезаютъ съ игорнаго горизонта и которые не являются потомъ, какъ тѣнь Банко, смущать дѣловую суету великаго торжища рулетки.
Я встрѣтилъ этого человѣка еще два раза въ тотъ же самый день. Вторая встрѣча произошла въ началѣ вечера, когда, еще разъ посѣтивъ казино, я отправлялся обѣдать въ знакомый ресторанъ на другомъ концѣ игорнаго города. Человѣкъ въ мягкой шляпѣ стоялъ на углу улицы предъ богатымъ ювелирнымъ магазиномъ и разсматривалъ кольца и браслеты тѣмъ же тупымъ, какъ будто безсознательнымъ взглядомъ.
Третья встрѣча произошла на три часа позже, когда, измученный толкотней по этому пышному притону, я отправлялся, наконецъ, на вокзалъ къ поѣзду, уходившему за Альпы. Призракъ опять стоялъ предъ витриной магазина, но этотъ магазинъ былъ оружейный, и за его стеклами были выставлены кинжалы и револьверы.
Эти три встрѣчи запомнились мнѣ, какъ три акта театральнаго представленія, три послѣдовательныхъ этапа короткой «Жизни игрока».
Не знаю, какое рѣшеніе приняла въ ту ночь блуждающая мысль призрака въ мягкой шляпѣ и попало ли его дѣйствіе въ списокъ «различныхъ происшествій» на слѣдующее газетное утро. Я молча прошелъ мимо него и направился къ вокзалу. Казино попрежнему сіяло ослѣпительными огнями. Почти машинально я поднялся на крыльцо и прошелъ внутрь. Быть можетъ, мнѣ хотѣлось, чтобы поверхъ этой туманной фигуры, блуждающей во мракѣ, легло послѣднее яркое и шумное впечатлѣніе. Несмотря на поздній часъ, игра не ослабѣвала. Дюжина колесъ вертѣлась взапуски, собирая золотую жатву. Толпа брала приступомъ мѣста у столовъ, и во всѣхъ четырехъ концахъ раздавались тѣ же лихорадочно возбуждающіе оклики:
«Faites vos jeux, messieurs,
Rien ne va plus!»
На другое утро я былъ въ Генуѣ, на большомъ загородномъ кладбищѣ, которое такъ красиво называется по-итальянски «Святымъ Полемъ». Кладбище это составляетъ лучшее украшеніе города. Оно расположено на высокомъ ровномъ холмѣ, откуда открывается великолѣпный видъ на городъ и на морской заливъ. Оно разбито квадратомъ и окружено высокой двухъэтажной аркадой. Четыре стороны аркады наполнены памятниками и статуями, изваянными изъ мрамора и бронзы. Все это созданія новаго времени, и почти ни одна могила не заходитъ дальше начала XIX вѣка, но на этихъ благородныхъ памятникахъ видно, что современное итальянское искусство еще таитъ въ себѣ часть того художественнаго огня, который два раза обезсмертилъ Флоренцію и Римъ.
Статуи на кладбищѣ считаются тысячами. Это цѣлое населеніе, огромная мраморная толпа, и она явилась мнѣ во сто кратъ благороднѣе и чище живой толпы игроковъ, наполнявшихъ Монако. Эти бѣлыя лица были такъ таинственно строги, такъ торжественно прекрасны. Вмѣсто того, чтобы безпорядочно толпиться вокругъ игорнаго стола, эти люди стояли въ художественныхъ группахъ, и каждая складка ихъ платья дышала спокойствіемъ и красотой.
Эти мраморные люди хранили важное безмолвіе, но чистыя линіи ихъ тонко-очерченныхъ лицъ говорили достаточно краснорѣчиво. Ни единое дыханіе жадности и себялюбія не оскверняло неподвижныхъ гробницъ. Всѣ эти безмолвныя жены любили своихъ мужей, дѣти жалѣли и тосковали о родителяхъ, цѣлыя семьи стояли тѣсными братскими рядами, и никакое предательство не могло нарушить ихъ родственную пріязнь. Вмѣсто мелочей жизни и ея звѣриныхъ страстей, надъ этими мраморными поколѣніями властвовалъ идеалъ, несложный, наивный, унаслѣдованный по преданію, но все же идеалъ, поскольку онъ доступенъ широкой общественной массѣ. Она выковала его въ горнилѣ страданій, лицомъ къ лицу съ послѣднимъ актомъ житейской драмы, которая проходитъ, какъ фарсъ, и только натыкаясь на смерть, превращается въ трагедію, и увѣковѣчила его здѣсь въ твердомъ мраморѣ и бронзѣ. Никакая измѣна не грозила этому идеалу, ибо въ основаніи памятниковъ были заложены кости усопшихъ, и мертвые люди надежнѣе, чѣмъ живые.
У одного изъ боковыхъ входовъ огромная темномраморная смерть сжимала костлявыми руками молодую дѣвушку, которая тщетно старалась оторвать отъ себя эти страшныя костлявыя руки. Это былъ тотъ неизбѣжный порогъ, которымъ нужно было вступать въ это прекрасное обиталище мертвыхъ, но внутри его даже смерть являлась побѣжденной и преображенной, какъ бѣлая бабочка, вылетѣвшая изъ пыльнаго кокона, и легкокрылая душа, парившая на облакѣ своихъ развѣянныхъ одеждъ на высотѣ большого барельефа и стремившаяся въ пространство, была какъ будто символомъ и залогомъ новой жизни, готовой брызнуть, какъ свѣтлый ключъ, изъ-подъ перегнившихъ корней тяжелой, черной и похороненной смерти…
Памятники, старинные римскіе мавзолеи, сложенные изъ кирпичныхъ плитокъ и облицованные сѣрымъ камнемъ. Они встали у дороги двойнымъ рядомъ, какъ безконечная улица, а настоящая улица современнаго города ушла въ безконечную даль. Даже на мостовой, сквозь современный итальянскій щебень, мѣстами пробиваются широкія античныя плиты. Онѣ лежатъ здѣсь уже больше двухъ тысячъ лѣтъ, и сто поколѣній римскихъ ословъ не могли окончательно истоптать ихъ своими крѣпкими копытами.
Это Аппіева дорога. Она протянулась, какъ длинная прямая черта, туда, гдѣ на горизонтѣ синѣютъ туманные силуэты Альбанскихъ горъ, и даже на самомъ склонѣ неба видно, какъ ея свѣтлая полоска всползаетъ вверхъ по крутому горному скату. Мы въ царствѣ древнихъ римлянъ, и ни одного живого итальянца не видно на этихъ священныхъ камняхъ, и маленькія зеленыя ящерицы, проворно перебѣгающія среди расщелинъ, кажутся такими же странными и безсмертными, уцѣлѣвшими отъ сѣдой старины.
Римскіе памятники бѣлѣютъ мраморными барельефами и пестрѣютъ полустертыми надписями. Читать ихъ трудно, но я не могу смотрѣть на нихъ безъ волненія, ибо рука, высѣкавшая ихъ, принадлежала къ другой эпохѣ, и надпись, сдѣланная ею, протягивается ко мнѣ изъ глубины вѣковъ, какъ символъ нашего общаго братства.
Аппіева дорога начинается гробницей Цециліи Метеллы. Средніе вѣка снабдили ея вершину кирпичными зубцами и превратили ее въ сторожевую башню, но строгая красота ея уцѣлѣла подъ этой варварской передѣлкой, и она стоитъ, какъ старый сторожъ, на рубежѣ аллеи памятниковъ.
Римляне имѣли обычаи погребенія болѣе благородные, чѣмъ наши. Они не закапывали человѣческую падаль въ холодную землю, чтобы она истлѣвала тамъ въ темнотѣ и сырости въ обществѣ червей и скользкихъ мокрицъ, но сожигали ее легкимъ и жаркимъ огнемъ, а пепелъ ссыпали въ урну и ставили въ мраморную нишу на перекресткѣ дорогъ.
«Wenn die Flamme blüht, wenn die Funke sprüht,
Fliegen wir den alten Göttern zu!»
И въ то время, какъ наши кладбища являются источникомъ заразы, которую нужно удалять подальше за городъ, римляне могли украшать своими гробницами самыя людныя дороги, ибо они умѣли устранить изъ смерти медленное обезображивающее ее разложеніе.
Рядомъ съ Аппіевой дорогой тянутся два огромные акведука. Они построены еще республикой за двѣсти лѣтъ до Рождества Христова, — но одинъ изъ нихъ до сихъ поръ снабжаетъ водой римскіе бассейны и фонтаны. Другой полуразрушенъ, но эти огромныя развалины внушаютъ еще больше уваженія своими грузными циклопическими размѣрами. Какая стихійная сила воздвигла эти тысячи колоннъ и втащила на ихъ высоту такіе огромные широкоотесанные камни?
Они сложены гигантской трубой на протяженіи двадцати миль и на высотѣ сорока футовъ надъ землей, и какъ-то не вѣрится, что такая работа была выполнена человѣческими руками, безъ сложныхъ механическихъ приспособленій, которыми мы располагаемъ для собственныхъ построекъ. Человѣчество безмѣрно могуче, и воля его можетъ преодолѣвать косность матеріи, какъ бы однимъ своимъ напряженіемъ, даже безъ помощи сложныхъ машинъ.
Аппіева дорога приводитъ въ Римъ сквозь столь же древнія, почти разрушенныя Капенскія ворота.
Въ современномъ Римѣ три слоя жителей, расположенныхъ рядомъ, другъ подлѣ друга, какъ пласты различныхъ геологическихъ эпохъ. Верхній слой это — живые итальянцы. Они бѣгаютъ по улицамъ съ пачкой фотографій подъ мышкой, хватаютъ прохожихъ за полы и кричатъ раздирающимъ голосомъ: «Синьоръ, синьоръ, купите карточки, полъ-лиры за полсотни, по чентезиму за штуку». Когда «синьоръ» вырываетъ свои полы, они не обижаются и отвѣчаютъ смѣхомъ на крѣпкія слова. Въ нихъ много добродушія и лукавой простоты, но я больше люблю древнихъ жителей города Рима.
Это — картины и статуи. Въ общемъ итогѣ ихъ, конечно, не меньше, чѣмъ живыхъ обитателей вѣчнаго города земли.
Статуи значительнѣе картинъ. Человѣческая форма, перейдя въ мраморъ, отвердѣла и пріобрѣла неподвижность и безсмертіе. Даже черезъ двѣ тысячи лѣтъ, отрытая изъ-подъ груды мусора и разбитая въ куски, бѣлая статуя какъ будто волшебствомъ складываетъ вмѣстѣ свои разрозненные члены и возрождается, возвращая свою прежнюю юность и красоту. Эта красота проста и рельефна, ее можно созерцать съ разныхъ сторонъ, въ ней есть нѣчто сверхъ-человѣческое. Она также неизмѣнна и сіяюще безстрашна, какъ окружающая ее безмолвная и пышная природа. Хрупкая красота картинъ похожа на самую красоту человѣческой жизни. Ее можно разглядѣть только съ извѣстнаго разстоянія, и для того, чтобы оцѣнить ее, нужно, чтобы солнце освѣщало ее самыми яркими и благосклонными лучами. И такъ же, какъ человѣческая жизнь, красота картинъ бренна и непрочна, и на нашихъ глазахъ великая душа Леонардо Винчи исчезаетъ и изглаживается вмѣстѣ съ его фресками, между тѣмъ какъ вдохновеніе античнаго художника еще живетъ и будетъ жить вѣчно въ бѣлыхъ очертаніяхъ Бельведерскаго Аполлона.
Зато, въ самой непрочности своей, картины выразительнѣе и живѣе бѣлыхъ статуй. Статуя стоитъ выше жизни и внѣ жизни, — это памятникъ, эмблема, и даже самыя реальныя и ужасныя группы, Лаокоонъ со змѣями, Галлъ, заколовшій свою жену, Цирцея, привязываемая къ рогамъ быка, встаютъ передъ нами, какъ человѣческая страсть, чудесно схваченная художникомъ въ минуту наибольшаго разгара и застывшая навѣки, какъ трагическая маска, какъ голова Горгоны на щитѣ Аѳины Паллады.
Оттого знаменитымъ людямъ не ставятъ статуй при ихъ жизни, но портреты ихъ рисуютъ красками и ежегодно выставляютъ на художественной выставкѣ напоказъ.
Картина — это свѣтлая иллюзія, и, пока яркая жизнь ея красокъ еще не стала блекнуть, она выходитъ предъ нами изъ рамы и говоритъ съ нами такимъ же слабымъ и страстнымъ языкомъ, какъ та другая иллюзія, которая зовется — людская жизнь.
И потому красота картинъ полнѣе, чѣмъ красота статуй. Онѣ проходятъ предо мной, какъ хороводъ прекрасныхъ женщинъ, и заглядываютъ мнѣ въ лицо своими лучезарными глазами. Во главѣ ихъ идетъ юная Флора Тиціана, въ ореолѣ золотыхъ волосъ надъ ея полуобнаженнымъ, блистающимъ, цѣломудреннымъ тѣломъ, и юная Заря Гвидо Рени, погоняющая своихъ лошадей пурпурными возжами на лонѣ яркаго восхода, святая Катерина Мурильо, чистая, какъ лебедь, какъ будто вся сотканная изъ лебяжьяго пуха, чуждая малѣйшей земной тѣни или желанія, и вдохновенныя дѣвы Рафаэля, Поэзія въ лавровомъ вѣнкѣ и Правосудіе съ важнымъ лицомъ и вѣсами въ рукахъ, и Философія, разсматривающая свитокъ, и святыя дѣвы Карло Дольче съ ихъ прозрачными чертами и взоромъ, устремленнымъ въ небеса, Богородицы Андрея Сарто и Сассоферато и столькихъ другихъ, которые оставили намъ тысячами эти прекрасныя созданія своихъ грезъ.
Такимъ образомъ я постоянно колебался между средневѣковыми картинами и античными статуями. Статуи, впрочемъ, одолѣвали чаще, ибо женственной красотѣ картинъ онѣ противопоставляли свою крѣпкую мужественную силу и почти противъ моей воли увлекали меня въ свой мраморный кругъ.
И многіе дни я странствовалъ отъ Ватикана къ Капитолію, разсматривая фигуры и лица этихъ удивительныхъ античныхъ людей, которые такъ рано и такъ ярко вдохновились первымъ воспріятіемъ красоты.
Здѣсь была цѣлая толпа портретовъ, патриціи, матроны, императоры, и я скоро свелъ съ ними близкое знакомство и потомъ узнавалъ ихъ всѣхъ съ перваго взгляда, какъ старыхъ пріятелей, Августа съ его тонкимъ саркастическимъ профилемъ, Каракаллу съ хищнымъ и злымъ, испуганнымъ и мстительнымъ лицомъ, смирнаго и, должно быть, недалекаго Гету, Адріана съ его низкимъ черепомъ, при видѣ котораго мнѣ всегда вспоминается его страсть къ юному Антиною, Тита съ широкимъ лбомъ и тяжелыми челюстями и благороднаго Марка Аврелія съ его мужественнымъ и задумчивымъ взглядомъ, и Люція Вера съ его правильной красотой, Демосѳена съ упрямо выпяченной верхней губой, Сократа съ спокойными глазами и широкимъ утинымъ носомъ. Предо мной прошла вереница фигуръ и группъ, неслыханно дерзкихъ въ своей потрясающей реальности, божественно-совершенныхъ въ своей пластической красотѣ. Умирающій гладіаторъ глядѣлъ мнѣ въ лицо своими блѣдными глазами. Рабскій ошейникъ обвивалъ его шею, и пальцы его судорожно сжимались, какъ будто все еще отыскивая безсильно выпавшій мечъ. Рядомъ толстый мальчуганъ старался удержать гуся, неистово вырывавшагося изъ его короткихъ объятій. Красивый подростокъ, граціозно изогнувшись, вынималъ занозу изъ своей босой подошвы. Приземистый фавнъ съ тупымъ носомъ и особеннымъ «голымъ» лицомъ училъ играть на свирѣли молодого фригійскаго пастуха. И тяжелый Нилъ съ курчавой бородой лѣниво лежалъ на своемъ гладкомъ ложѣ, опираясь на рогъ изобилія, и малютки-мѣсяцы, игравшіе вокругъ него, походили на мраморныя копіи дѣтскихъ ангеловъ Рафаэля. Я привыкъ также узнавать въ лицо боговъ, которые въ этихъ заколдованныхъ предѣлахъ казались реальнѣе людей, Юпитера съ профилемъ аристократическаго жуира, тяжеловѣсную Юнону, хвастливаго и проворнаго Марса и лукавую Венеру съ роскошнымъ тѣломъ и безстыдно смѣющимся взглядомъ, козлоногаго Пана съ наивной и похотливой усмѣшкой на толстыхъ губахъ и весь легіонъ нимфъ, сатировъ и фавновъ, болѣе многочисленный, чѣмъ вся человѣческая толпа. И надъ всѣми богами и людьми возвышался божественный Аполлонъ, столь лучезарный и совершенный, что какъ-то не вѣрилось, что человѣческія руки создали это мраморное чудо, и казалось, что это самъ идеалъ, воочію сошедшій на землю и воплотившійся въ бездушной глыбѣ холоднаго мрамора и оживившій ее своимъ теплымъ и творческимъ дыханіемъ.
Чешскій учитель греко-латинской грамоты, нѣкогда отравлявшій наши юные дни аористами и частицей an, закрылъ цѣлому поколѣнію доступъ въ самую яркую и интересную эпоху исторіи и своими тяжелыми единицами вколотилъ въ насъ убѣжденіе, что въ огромномъ античномъ мірѣ нѣтъ ничего, кромѣ школьной номенклатуры: panis, piscis, crinis, finis. Впечатлѣніе отъ его науки было такъ сильно, что его не могли поколебать ни Момзенъ, ни Ренанъ, и мнѣ потребовалось заблудиться въ кипарисовыхъ рощахъ, насаженныхъ Мессалой и Адріаномъ, и столкнуться лицомъ къ лицу съ безчисленной мраморной ратью, для того, чтобы, наконецъ, убѣдиться воочію, что римскіе Юній Брутъ и Тиберій Семпроній Гракхъ не имѣлъ ничего общаго съ наукою Хомы Брута и Тиберія Горобця изъ Кіева.
Къ вечеру, утомленный мраморной толпою музеевъ, я уходилъ къ развалинамъ древнихъ храмовъ и бродилъ среди колоннъ, которыя еще стоятъ на римскихъ улицахъ и площадяхъ, какъ погубленный, на половину вырубленный лѣсъ. Отъ этого лѣса колоннъ остались только несимметричные пни. Варвары разбивали ихъ въ куски, жгли изъ нихъ известку, тѣмъ не менѣе Римъ еще полонъ ими. Всѣ церкви и дворцы скрываютъ сотни и тысячи этихъ высокихъ, прямыхъ и круглыхъ столбовъ изъ сѣраго мрамора, изъ краснаго порфира, изъ нѣжнаго, гладко отполированнаго, пятнисто-фіолетоваго камня. Онѣ были натасканы съ разныхъ сторонъ, изъ храмовъ, съ площадей, безъ соотвѣтствія величины и безъ симметріи въ размѣщеніи, и даже мраморныя кресла римскихъ бань, передѣланныя монахами въ престольныя сидѣнья, съ удивленіемъ глядятъ на эти разнокалиберные стволы.
Но ни варвары, ни монахи, даже за цѣлую тысячу лѣтъ, не успѣли разрушить всего античнаго наслѣдія, и бронзовая статуя великаго Марка еще стоитъ на вершинѣ Капитолійскаго холма, и съ высоты своего огромнаго коня онъ попрежнему глядитъ на прохожихъ своимъ меланхолическимъ, глубоко разочарованнымъ взглядомъ.
Колонны Траяна и того же Марка Аврелія еще поднимаются на своихъ природныхъ площадяхъ подъ вольнымъ и голубымъ небомъ, и безконечныя процессіи племенъ, побѣжденныхъ мощью Рима, по-прежнему восходятъ вверхъ по ихъ круглой грани. Но на вершинѣ колоннъ вмѣсто генія славы стоитъ грузный монахъ въ мантіи, подвязанной веревкой, съ жидкимъ золотымъ нимбомъ вокругъ жирной тонзуры, и это есть послѣдняя печать, которую сирійскій аскетизмъ наложилъ на великое наслѣдіе античной красоты.
И во время праздничныхъ процессій изъ храма выносятъ, вмѣсто прекрасной и нагой богини, серебряный истуканъ такого же монаха съ мантіей на плечахъ и съ плѣшью на темени, и возвышаясь на плечахъ своихъ жрецовъ, онъ глядитъ вокругъ суровыми старческими глазами и говоритъ себѣ: «это все мое!»
Среди безчисленныхъ церквей какимъ-то чудомъ уцѣлѣлъ старый Пантеонъ съ его огромнымъ сѣрымъ куполомъ; въ ожиданіи будущихъ великихъ людей Италія помѣстила въ немъ своихъ савойскихъ королей, Виктора-Эмануила II, который далъ ей объединеніе, и Гумберта I, который далъ абиссинскую войну.
Окрестности Рима усыпаны развалинами виллъ. Онѣ стоятъ среди цвѣтниковъ, въ платановыхъ рощахъ, съ длинными аллеями кипарисовъ. Ихъ кровли развалились, чеканная бронза содрана со стѣнъ, фрески слиняли, и мозаики разрушены, но даже эти обломки древнихъ дворцовъ превосходятъ все, что могла намъ дать наша собственная архитектура.
Историки говорятъ, что естественный путь прогресса пролегаетъ съ юга на сѣверъ, и что будущее на землѣ принадлежитъ скучнымъ жителямъ «умѣренно-холодныхъ» странъ, англичанамъ и пруссакамъ, бостонскимъ янки и петербургскимъ чиновникамъ.
Не знаю, быть можетъ, этому слѣдуетъ радоваться съ точки зрѣнія дешевыхъ ситцевъ или быстроты желѣзнодорожныхъ сообщеній, но я знаю одно, что, по мѣрѣ удаленія на сѣверъ, жизнь потеряла свои свѣжія краски и изъ теплой цвѣтной картины превратилась въ сѣрую фотографію.
Вмѣсто искрометнаго вина мы напиваемся тяжелымъ пивомъ и крѣпкимъ спиртомъ, вмѣсто яркаго солнца бродимъ въ сыромъ туманѣ, наши жилища закупорены отъ стужи, и наша литература и философія есть цѣпь тяжелыхъ сѣверныхъ рефлексовъ, которые вѣчно ищутъ виноватаго внутри и внѣ себя и составляютъ преддверіе самоубійства. Наша добродѣтель колюча, какъ прокрустово ложе, и наши пороки ужасны, какъ грезы каторжника. Съ переселеніемъ на сѣверъ человѣчество утратило свою юношескую невинность и уже никогда, даже въ вѣнцѣ своей осуществленной мечты, оно не вернетъ себѣ древней, безхитростной и наивной радости бытія.
Нечего поэтому удивляться, что вмѣсто изящной роскоши античныхъ построекъ, простой и цѣлесообразной въ своемъ величіи, рядомъ съ этими открытыми дворами, куда солнечные лучи проникаютъ такъ свободно, гдѣ воздухъ освѣжается фонтанами и дыханіемъ живыхъ цвѣтовъ, предъ этими портиками и искусно расположенными террасами, наши современные дворцы превратились въ унылыя казармы, въ батареи каменныхъ коробокъ, поставленныхъ другъ на друга въ нѣсколько ярусовъ, какъ будто на широкой землѣ уже не хватаетъ мѣста для жилищъ человѣческой плѣсени. Эти дворцы — печальное созданіе людей, которые не вѣрятъ ничему, кромѣ смерти.
Средніе вѣка имѣли, по крайней мѣрѣ, мужество своей вѣры и, разрушивъ языческіе храмы, они воздвигли своему Богу памятники странные, но запечатлѣнные духомъ творчества, которые стремятся въ вышину, не для того, чтобы спорить съ небесами, какъ вавилонская башня, но для того, чтобы вознести къ нимъ свое безграничное почтеніе и любовь. Самое полное выраженіе этого чувства заключено въ крестообразной границѣ собора святого Петра, и, стоя подъ каменнымъ небомъ этого высокаго купола, чувствуешь себя такимъ маленькимъ, ничтожнымъ и невольно начинаешь повторять желѣзныя слова, выписанныя вокругъ арки твердыми и огромными знаками: «Ды еси Петръ, и на семъ камени созижду церковь Свою, и врата адовы не одолѣютъ ю».
Для того, чтобы видѣть начало католическаго христіанства, нужно съ высоты святого Петра спуститься подъ землю и посѣтить катакомбы Калликста.
Это лабиринтъ узкихъ и черныхъ улицъ, перекрещивающихся по всѣмъ направленіямъ, гдѣ нельзя сдѣлать шагу безъ факела и проводника. Подобно античному Риму это тоже городъ мертвыхъ, но вмѣсто мраморныхъ статуй здѣсь черные склепы, и смерть является здѣсь въ своей реальной неподкрашенной наготѣ. Вездѣ могилы, могилы. Старыя, полуразрушенныя, наполненныя мягкимъ и жирнымъ прахомъ. Онѣ расположены ярусами и стѣснились какъ ячеи въ соту. Каждый вершокъ пространства занятъ чьими-нибудь костями, ибо шестьсотъ тысячъ мертвецовъ нашли здѣсь свой послѣдній пріютъ. И исторіи, которыя разсказываетъ старый монахъ, идущій впереди со своимъ восковымъ факеломъ, подъ стать этимъ полуразрушеннымъ и заплѣсневѣлымъ плитамъ. На этомъ камнѣ было найдено тѣло святой Цециліи съ тремя ранами на шеѣ, по этой полуразрушенной лѣстницѣ ворвались воины Деція, чтобы напасть на молящихся; здѣсь лежатъ кости сорока малолѣтнихъ мучениковъ, заколотыхъ палачами Максимина. Мрачныя зловѣщія преданія, черныя ямы вмѣсто свѣтлаго храма, ничего кромѣ праха, тлѣнія и мертвыхъ костей. Неудивительно, что римскіе патриціи столь ужасались этому пришлому культу, который дерзко стремился замѣстить поклоненіе красотѣ своими бурыми, осыпанными землей черепами.
Но безплотная мечта побѣдила тѣлесную красоту и опрокинула античный міръ.
Какимъ неожиданнымъ чудомъ Италія помолодѣла?
Какъ изъ этого древняго племени, истощеннаго въ тысячелѣтнихъ войнахъ, служившаго добычей сотнѣ иноплеменныхъ нашествій, еще полвѣка тому назадъ задыхавшагося между австрійской капральской палкой, папской инквизиціей и неаполитанской тюрьмой, внезапно выросъ новый народъ, молодой, даже варварскій, бѣдный и жадный, трудолюбивый и плодовитый, которому тѣсно въ узкихъ географическихъ предѣлахъ итальянскаго «сапога» и который ежегодно переправляетъ черезъ Атлантическій океанъ сотни тысячъ своихъ дѣтей и угрожаетъ отвоевать у испанцевъ половину латинской Америки для своего собственнаго языка. Италія много работала въ послѣднія сорокъ лѣтъ, и, несмотря на налогъ съ помола и битву при Адуѣ, цѣлая бездна отдѣляетъ ее отъ добраго стараго времени, когда министры Пармы и Неаполя дарили своимъ любовницамъ готовые приказы объ арестѣ съ правомъ вписать туда какое угодно имя. Мелкія княжества управляли страной при помощи маленькой домашней тиранніи и отечески спускали шкуру съ провинившихся подданныхъ. Теперь Италія выросла въ великую державу, и даже полицейская прижимка и казнокрадство расширились до размѣровъ, соотвѣтствующихъ ея международному положенію.
Я былъ на собраніи, гдѣ Энрико Ферри, только что приговоренный судомъ къ аресту за свои дерзкія рѣчи по адресу казнокрадовъ, давалъ новую отповѣдь своимъ недавнимъ судьямъ. Слушателей было больше двухъ тысячъ, и успѣхъ, который получилъ ораторъ, выдѣляется, даже если принять во вниманіе крайнюю склонность итальянцевъ къ усиленной жестикуляціи и крику. Самые мелкіе люди, плохо одѣтые, почти оборванные, задавали оратору вопросы, свидѣтельствовавшіе объ ихъ близкомъ знакомствѣ съ дѣятельностью кровососныхъ піявокъ, высасывающихъ всѣ соки изъ бюджетовъ итальянской арміи и флота. И резолюція, принятая единодушно, гласила о необходимости бороться изо всѣхъ силъ противъ этихъ паразитовъ.
Рядомъ съ этимъ идетъ другая борьба, и путемъ непрерывныхъ стачекъ рабочая плата непрерывно возвышается, по крайней мѣрѣ въ сѣверной и средней Италіи.
«Взгляни на Неаполь и потомъ умри!» говоритъ неаполитанская пословица. Дѣйствительно, послѣ первой же прогулки по неаполитанской улицѣ, можно умереть отъ шума и нестерпимой вони, пропитавшей самые камни этого нечистоплотнаго города.
Когда съ высоты аббатства Санъ-Мартино мы смотрѣли на живописную массу домовъ разстилавшихся подъ самыми нашими ногами, крики уличныхъ торговцевъ, ревъ ословъ и громкая ругань извозчиковъ сливались вмѣстѣ и ударялись объ отвѣсную скалу крѣпости, какъ грохотъ валовъ, и Неаполь шумѣлъ подъ нами громче, чѣмъ Средиземное море.
Мы спустились съ высоты аббатства и отправились въ Пуццоли. Этотъ ужасный притонъ лежитъ на лазурномъ берегу великолѣпнаго залива и утопаетъ въ своихъ отбросахъ. Онъ наполненъ грязными рыбаками, оборванными женщинами, нищими и дешевыми гидами по полуфранку въ часъ. Они набросились на насъ, какъ на свою добычу, и чуть не разорвали насъ въ куски, такъ что намъ не осталось ничего, кромѣ стремительнаго бѣгства. Самыя яростныя изъ нихъ гнались за поѣздомъ нашего трамвая чуть не до самаго Неаполя, и долго потомъ земля и небо, и рельсы, и Средиземное море пахли тухлой рыбой и горѣлымъ лукомъ.
Пуццоли, быть можетъ, самое грязное мѣсто всей Европы, и самая обильная ловля въ этомъ рыбачьемъ мѣстечкѣ — это ловля вшей, которую мѣстныя дамы постоянно производятъ другъ у друга въ волосахъ, прямо на улицѣ, въ назиданіе прохожимъ.
Впрочемъ, Неаполь, пожалуй, еще хуже. Половина нижняго города, между Толедской улицей и пристанью, представляетъ запутанный клубокъ узкихъ и извилистыхъ переулковъ, которые кишатъ немытымъ, ободраннымъ, нищимъ и голоднымъ человѣчествомъ. Каждая извилина этого лабиринта ближе всего напоминаетъ внутренность сибирской пересыльной тюрьмы съ ея картежнымъ майданомъ и продажей грязныхъ пироговъ по копейкѣ за штуку, и узкій небесный просвѣтъ вверху постоянно закрытъ множествомъ бѣлья, развѣшаннаго на веревкахъ. Кстати сказать, ни въ одной странѣ не развѣшано столько мокраго бѣлья по городскимъ улицамъ и въ то же время нигдѣ люди не ходятъ такъ грязно, какъ въ Италіи. Это одно изъ противорѣчій итальянской жизни. Жители какъ будто вѣчно отдаютъ въ стирку свои послѣдніе лохмотья и послѣ того ходятъ рваные и полунагіе.
Другая половина Неаполя, впрочемъ, немногимъ лучше первой, и даже знаменитая набережная Кіайя усѣяна ухабами и обмывается только волнами, бьющими черезъ парапетъ.
Окрестности Неаполя поразительно красивы. Горныя тропинки и береговыя скалы и клочки песчанаго берега, пріютившіеся въ ихъ разсѣлинахъ и окаймленные голубыми волнами, все встаетъ предъ глазами, какъ изваянное рѣзцомъ и разрисованное красками, яркими и гармоническими, какъ будто добытыми изъ лучей южнаго солнца. Но люди сдѣлали все, что могли, для того, чтобы испортить эту неувядающую прелесть, и красота неаполитанскаго побережья есть вѣчная борьба между художественной природой и нищими людьми, которые копошатся на этихъ сіяющихъ склонахъ.
Вся южная Италія похожа на Сандрильону, прекрасную и запачканную грязью, босую и въ лохмотьяхъ, какія скитаются во множествѣ по неаполитанскимъ улицамъ.
Неаполь, какъ и вся южная Италія, въ сущности едва выходитъ изъ средневѣковаго періода. На каждомъ шагу встрѣчаешь нѣчто знакомое и вспоминаешь Вильну и Бирзулу, Вшивую Горку и Нахичевань-на-Дону.
Нищіе на улицахъ цѣлуютъ вамъ руки, выпрашивая мѣдную монету, мальчишки набрасываются стаями на каждаго новаго прохожаго, какъ уличныя собаки, въ вѣчной погонѣ за милостыней. У нихъ есть особенныя заклинанія и даже цѣлыя кантаты, граціозныя и низкопоклонныя, сопровождаемыя пляской и воспѣвающія въ самыхъ неумѣренныхъ выраженіяхъ красоту и величіе милостивца, а главное, его щедрость. Но горе неопытному иностранцу, который вздумаетъ одѣлять своими сольдами эту дѣтскую ораву. При первомъ звонѣ денегъ со всѣхъ концовъ сбѣгается неисчислимая толпа, и только своевременная помощь городового можетъ выручить его изъ этой назойливой толпы.
Въ Италіи три сорта городовыхъ. Одни носятъ короткіе плащи и круглыя шляпы, украшенныя куринными перьями, какъ у театральныхъ бандитовъ. Другіе щеголяютъ въ мантіяхъ и огромныхъ треуголкахъ, съ пушистыми помпонами, желтыми съ голубымъ, похожими на цвѣтныхъ попугаевъ. Третьи, напротивъ того, одѣты въ какіе-то темненькіе, совсѣмъ затрапезные мундиры. Но все это одинаково добродушные и любезные люди, по крайней мѣрѣ для знатныхъ иностранцевъ. А каждый иностранный гость съ двумя стами франковъ въ карманѣ есть «знатный» иностранецъ для Италіи. Тысяча франковъ даютъ право на титулъ русскаго графа, а кошелекъ, дѣйствительно туго набитый, даже на «американскаго князя». Городовые оказывали намъ множество услугъ, указывали намъ дорогу, даже отгоняли отъ насъ собакъ и во время уличныхъ зрѣлищъ отыскивали для насъ лучшее мѣсто. Со своими собственными согражданами они обращаются нѣсколько иначе, и мнѣ довелось видѣть въ этомъ же Неаполѣ, во время карнавала, какъ группа полицейскихъ расправлялась съ двумя молодыми людьми, которые хотѣли проникнуть въ балаганъ безъ билета.
Въ Неаполѣ пятьсотъ пятьдесятъ тысячъ жителей и изъ нихъ полумилліону нечего ѣсть. Они стоятъ на улицѣ и стерегутъ случайный заработокъ. Не думаю, чтобы такое времяпрепровожденіе было особенно пріятно. Существуетъ общепринятое мнѣніе о лѣности неаполитанскихъ лаццарони, но мнѣ кажется, что на одну только взаимную брань и перепалку они тратятъ столько нервной силы, что ея хватило бы для самыхъ сложныхъ механическихъ работъ. Но въ южной Италіи нѣтъ капиталовъ. Въ городѣ нѣтъ промышленности и никакихъ постоянныхъ заработковъ для всего этого голоднаго люда, и лаццарони волей-неволей остается при своемъ досугѣ.
Мальчишки съ пачками иллюстрацій, разносчики съ крестиками и бездѣлушками, носильщики, посыльные, шныряютъ по улицамъ во всякую погоду, неустанно отыскивая патрона.
Извозчики съ еле живыми лошадьми, всѣ въ лохмотьяхъ, какъ цыгане, толпами стоятъ на перекресткахъ и при первомъ намекѣ на кліента съ крикомъ выскакиваютъ впередъ и начинаютъ осадную войну. Избавиться отъ нихъ трудно и почти невозможно, и даже если вы взяли одного, остальные слѣдуютъ сзади и ругаютъ счастливаго соперника. Кто хочетъ, чтобы неаполитанцы оставили его въ покоѣ, долженъ замкнутъ свои уста, надѣть маску безпристрастія на лицо, и все время притворяться, что онъ деревянный истуканъ. Однажды, проѣзжая въ электрическомъ вагонѣ мимо цѣлой стаи веттурино, которые ожесточенно щелкали бичами и громко требовали, чтобы мы вышли изъ трамвая и воспользовались ихъ экипажемъ, я сошкольничалъ и показалъ одному изъ нихъ языкъ. Онъ принялъ это за приглашеніе и немедленно поскакалъ вслѣдъ за вагономъ. Казалось, онъ былъ готовъ вскочить внутрь вмѣстѣ съ лошадью. Чрезъ минуту вагонъ вошелъ въ большой туннель, проходящій подъ горою Вомеро. Извозчикъ поскакалъ въ объѣздъ, но по выходѣ изъ туннеля я выскочилъ изъ вагона и скрылся въ сосѣднемъ переулкѣ.
Другой веттурино забрался ко мнѣ въ гостиницу и, въ оправданіе своего визита, предъявилъ удивительный документъ. Это былъ родъ свидѣтельства, напечатаннаго по-русски, не умѣю сказать, въ какой типографіи, но совсѣмъ по формѣ и даже за надлежащимъ номеромъ. Свидѣтельство гласило: «Предъявитель сего Джіованни Малатеста Бельтрафіо говоритъ немного по-французски и по мѣрѣ своего разумѣнія угождаетъ сѣдокамъ. Я ѣздилъ съ нимъ и остался доволенъ. Впрочемъ, довольно глупъ». Дальше слѣдовала подпись: —скій предводитель дворянства такой-то.
Поделиться книгой: