Помоги проекту - поделись книгой:
Собраніе сочиненій В. Г. Тана. Томъ четвертый
Скитанія
А. С. Пушкина, подъ редакціей П. О. Морозова и В. В. Каллаша;
М. Ю. Лермонтова, подъ редакціей Арс. И. Введенскаго;
Н. В. Гоголя, подъ редакціей В. В. Каллаша;
И. А. Крылова, подъ редакціей В. В. Каллаша;
А. В. Кольцова, подъ редакціей Арс. И. Введенскаго;
A. Н. Островскаго, подъ редакціей М. И. Писарева;
Н. Г. Помяловскаго, съ біограф. очерк. Н. А. Благовѣщенскаго;
С. Т. Аксакова, подъ редакціей А. Горнфельда;
B. Г. Тана, подъ наблюденіемъ автора;
Г. А. Мачтета, съ критико-біографич. очеркомъ и портр. автора;
Ольги Шапиръ, подъ наблюденіемъ автора;
Н. Я. Соловьева, съ портретомъ автора;
А. А. Потѣхина, подъ наблюденіемъ автора;
C. В. Максимова, съ біограф. очеркомъ П. В. Быкова;
П. М. Невѣжина, подъ наблюденіемъ автора;
Георга Брандеса, съ предисловіемъ М. В. Лучицкой;
Элизы Оржешко, подъ редакціей С. С. Зелинскаго;
Чарльза Диккенса, со вступит. статьей Д. П. Сильчевскаго;
Гюи Де-Мопасана, съ критико-біографическ. очеркомъ З. А. Венгеровой;
Эдгара По, съ критико-біографическ. очеркомъ М. А. Энгельгардта;
Эмиля Зола, подъ редакц. и со вступ. статьями Ѳ. Д. Батюшкова и Е. В. Аничкова.
Гремитъ вереница
(Стихотвореніе)
Отъѣздъ
Поѣздъ быстро и глухо грохоталъ по рельсамъ, газовый рожокъ пугливо трепеталъ подъ потолкомъ, осенняя ночь съ любопытствомъ заглядывала въ окно.
Странникъ сидѣлъ на скамьѣ и думалъ невеселую думу. Еще не прошло года съ тѣхъ поръ, какъ онъ возвратился изъ далекой страны востока, а теперь онъ уѣзжалъ по доброй волѣ, покидая ту самую родину, увидѣть которую рвался въ теченіе долгихъ и долгихъ лѣтъ. Еще не прошло года, но ему казалось, что эти немногіе мѣсяцы растянулись безконечно, и онъ перебиралъ свои воспоминанія, какъ человѣкъ, только что окончившій цѣлую полосу жизни.
Прежде всего онъ припомнилъ, съ какимъ дѣтскимъ нетерпѣніемъ онъ еще такъ недавно стремился увидѣть большой городъ, бывшій колыбелью его юности, и съ какимъ пытливымъ любопытствомъ осматривалъ вновь эти широкія каменныя стѣны, какъ будто надѣялся найти великую и таинственную перемѣну послѣ двадцати лѣтъ горькаго опыта, голода и труда. Все было на своихъ мѣстахъ. Странникъ узналъ площади, улицы и даже дома, гдѣ протекала его ранняя молодость и рѣшалась нѣкогда его судьба. Онъ проходилъ мимо нихъ съ такимъ чувствомъ, какъ воскресшій мертвецъ, снова попавшій въ среду живущихъ, который видитъ, что и безъ него все осталось по-старому.
На мостовой была прежняя грязь. Сѣрое небо плакало надъ кровлями домовъ мелкими и холодными слезами, которыя замерзали, падая внизъ, и обращались въ изморозь. Тощія лошаденки стучали копытами по деревяннымъ плиткамъ торцовой мостовой, извозчики хлестали лошадей, городовые шпыняли извозчиковъ. Грязь была вездѣ, на подъѣздахъ домовъ, на чахлыхъ деревьяхъ, вѣчно лишенныхъ зелени, на стеклахъ фонарей, даже на вывѣскахъ магазиновъ. Резиновыя шины каретъ забрызгивали грязью прохожихъ. Даже на лицахъ продажныхъ женщинъ, бродившихъ по тротуарамъ, были грязныя пятна. Мелкое море омывало городъ; берега его и самое дно были вылѣплены изъ вязкой бурой глины, и красавица рѣка, притекавшая съ восточныхъ озеръ, напрасно старалась размыть ее своею холодной и чистой волной.
Городъ этотъ огражденъ отъ свѣта высокой стѣной, сложенной изъ бураго гранита. Говорятъ, когда-то въ этой стѣнѣ были окна, по крайней мѣрѣ одно окно, но теперь оно замуровано, и отъ него не осталось слѣда.
Отъ стѣны падаетъ тѣнь и идетъ холодъ. Юноши, которые вырастаютъ подъ ея защитой, похожи на цвѣты, никогда не видѣвшіе солнца. На ихъ щекахъ нѣтъ румянца, въ ихъ взорахъ нѣтъ веселья, въ ихъ сердцѣ нѣтъ бодрости. И каждую ночь ихъ давитъ кошмаръ, и имъ снится, что стѣна склоняется внизъ, смыкается сводомъ и ложится имъ на грудь.
Были люди, которые сходили съ ума передъ этой стѣной и кричали, осыпая ее проклятьями до полной потери голоса и разсудка, но она равнодушно стояла и ждала, пока послѣдняя вспышка живого гнѣва замретъ въ ихъ истощенной груди. Были другіе, которые бросались на нее съ размаха, царапали ногтями и бились головою объ холодный камень, но камень былъ тверже и ни разу не дрогнулъ отъ натиска. Только мѣстами на немъ остались полинялыя бурыя пятна, и однажды, проходя мимо, Странникъ узналъ мѣсто, гдѣ и онъ въ свое время получилъ аварію, и невольно схватился рукою за голову, ощупывая старый шрамъ. Въ другомъ мѣстѣ онъ слышалъ глухіе стоны и видѣлъ безчувственныя тѣла, лежавшія у подножія стѣны. А стѣна стояла и хмурилась какъ ни въ чемъ не бывало.
Тѣнь отъ этой стѣны не рѣдѣетъ даже въ полдень, и въ ея чертѣ процвѣтаютъ только смутныя и трусливыя души. Странникъ узналъ ихъ, этихъ блѣдныхъ людей, бродившихъ, какъ сонныя мухи, по городскимъ улицамъ, съ чернымъ сюртукомъ на плечахъ и чернильными пятнами на пальцахъ; за двадцать лѣтъ они нисколько не измѣнились; ему казалось даже, что онъ узнаетъ ихъ лица. Вотъ толстый повытчикъ съ брюхомъ, прочно утвержденнымъ на монументальныхъ ногахъ, и съ головой, составляющей только придатокъ къ брюху. Вотъ молодой начинающій писецъ съ куньимъ лицомъ и подвижнымъ, безпокойно нюхающимъ носомъ. Странникъ былъ почти увѣренъ, что двадцать лѣтъ тому назадъ именно этотъ писецъ принесъ ему копію казенной бумаги для прочтенія и подписи, а между тѣмъ ему на видъ было не больше двадцати лѣтъ. Вотъ департаментскій виценачальникъ съ геморроидальнымъ лицомъ и лысиной на затылкѣ. Двадцать лѣтъ тому назадъ именно такой виценачальникъ объяснялъ Имяреку точное значеніе слова: «внутренній врагъ».
Казалось, время катилось надъ этимъ страннымъ городомъ и его жителями такъ же безслѣдно, какъ надъ какимъ-нибудь очарованнымъ замкомъ, наполненнымъ спящими дѣвами.
Городъ этотъ былъ сплошной департаментъ, и всѣ люди съ сюртуками на плечахъ были чиновники.
Одни изъ нихъ служили порядку и писали входящія и исходящія бумаги, другіе продали свое время мамону и записывали ежедневно число отрѣзанныхъ купоновъ или взысканныхъ штрафовъ, третьи воображали, что служатъ идеѣ, но ихъ кумиромъ была фраза, написанная на бумагѣ и не имѣвшая ничего общаго съ жизнью, и вѣра ихъ была, какъ будійская молитва, наклеенная на барабанѣ, который постоянно вертится при помощи вѣтра, летящаго мимо.
Три четверти обитателей города носили рубахи-косоворотки и шерстяныя фуфайки, но они питались крохами отъ департаментскаго стола, отдавая взамѣнъ свое время и трудъ.
Дворники счищали грязь съ тротуаровъ, и днемъ, и ночью торчали у воротъ, городовые съ непроницаемымъ видомъ стояли на углахъ улицъ и чинно стерегли, не подвернется ли случай накостылять кому-нибудь шею. Всѣ промыслы были назначены на поддержаніе чиновниковъ и имѣли, такъ сказать, государственное значеніе. Сапожники и портные шили имъ обувь и платье, подгородніе мужики растили овощи и ягоды, даже зарѣчныя бабы, отрѣзанныя отъ города отсутствіемъ моста, ежедневно приплывали на паромахъ и приносили молоко, для того, чтобы чиновничьи матери могли вскармливать изъ рожка будущихъ государственныхъ младенцевъ.
Даже нищіе на перекресткахъ существовали для того, чтобы быть объектомъ проектовъ о предупрежденіи и пресѣченіи.
Были въ томъ городѣ люди, которые сновали по улицамъ и искали живого дѣла, но жизнь огородила рѣшетками всѣ существовавшія поприща. У входа въ каждую ограду сидѣлъ василискъ, считалъ входящихъ и наблюдалъ за тѣми, которые были внутри. Отъ его змѣинаго взгляда блекли самые яркіе порывы, увядали благородныя стремленія, и вмѣсто нихъ вспыхивали мелочи жизни, столь же противныя, какъ и ея пороки. Вмѣсто орудій труда въ оградѣ были бирюльки, и люди, вошедшіе внутрь, играли ими, какъ дѣти, а сторожъ былъ ихъ маркеромъ, и всѣ ихъ помыслы были направлены на то, чтобы обсчитать его на нѣсколько очковъ. Когда же онъ ловилъ ихъ на мѣстѣ, они прятали руки за спину, отпирались, божились и сваливали вину другъ на друга.
Были немногіе люди, которые успѣли сорвать съ своихъ глазъ узкіе очки сектантства и видѣли жизнь такою, какой она была въ дѣйствительности, и они метались съ мѣста на мѣсто, не находя себѣ живого интереса; въ душѣ ихъ была пустота и на языкѣ желчь и постоянный укоръ себѣ и окружающимъ. Были другіе, сильные и готовые на подвигъ, но жизнь перегоняла ихъ изъ одного тупика въ другой, и души ихъ были скомканы и покрыты ранами отъ постоянныхъ толчковъ и ударовъ. И не было никого, кто бы встрѣтилъ ихъ на грустной дорогѣ хотя словомъ поздняго сожалѣнія.
Правда, далеко, въ глубинѣ пропасти, которая оточила со всѣхъ сторонъ безсильное существованіе этихъ отверженцевъ, билось и трепетало настоящее дыханіе жизни. Оно было такъ далеко и такъ скрыто, что Странникъ не могъ различать его своими тѣлесными очами, но онъ смутно ощущалъ, какъ порою, въ разгаръ жестокой стужи, оттуда поднимается дыханіе тепла, смягчающее морозъ и обращающее неподвижный бѣлый снѣгъ въ текучую воду. Напрасно дворники съ ранняго утра принимались работать метлами, сметали живую влагу съ мостовой и, смѣшавъ ее со снѣгомъ, обращали въ слякоть. На чинныхъ деревянныхъ плиткахъ, окованныхъ желѣзными скобами, уже не было зимней чистоты. Порой на бойкомъ перекресткѣ, прямо изъ-подъ ногъ прохожихъ, выбивалась краткая, но сильная струя, и подъ настилкой улицы слышалось подземное клокотаніе, восходящее вверхъ; камни тротуаровъ, обтесанные по шнуру, со дня первоначальной закладки, начинали шевелиться въ своихъ гнѣздахъ. Потомъ все стихало, и великій всероссійскій масонъ, Угрюмъ-Бурчеевъ, укладывалъ камни на прежнее мѣсто, и только Странникъ продолжалъ заглядывать въ бездну, стараясь уловить смыслъ таинственнаго процесса, жившаго въ ея нѣдрахъ.
А на противоположной сторонѣ бездны, оточившей городъ, была широкая земля. Тамъ были холмы, надъ которыми поднимались высокія трубы, откуда съ утра взвивались клубы густого дыма. По вечерамъ надъ холмами мерцали огни и слышались пѣсни, то безнадежно заунывныя, то безшабашно веселыя, звуки которыхъ, однако, всегда долетали въ городъ одинаково печальнымъ и хватающимъ за сердце отголоскомъ. Тамъ разстилались широкія нивы, надъ которыми по лѣтнимъ вечерамъ поднимался росистый туманъ, проплывавшій надъ городомъ легкими бѣлыми облаками, и обширные луга, гдѣ паслись стада, которыя являлись въ городъ кровавыми лоскутьями мяса.
Тамъ была жизнь сложная и могучая, раскинувшаяся на безбрежномъ просторѣ, заключавшая въ себѣ залогъ внутренняго роста, великая и разнообразная, какъ цѣлый своеобразный міръ. Но пропасть, отдѣлившая Странника отъ этой жизни, была широка, и нигдѣ не было перекинуто моста, даже такого тонкаго, какъ лезвее меча, по которому мусульманскія души должны переходить въ рай. И онъ чувствовалъ себя въ городѣ, какъ въ безвыходномъ плѣну, въ такомъ же заточеніи, какъ въ далекой восточной пустынѣ, только при другой обстановкѣ и другихъ условіяхъ.
Прошлое, отъ котораго Странникъ мечталъ освободиться, не хотѣло оставить его въ покоѣ, и онъ вѣчно чувствовалъ себя въ положеніи человѣка, невидимо призваннаго давать отвѣтъ по поводу и безъ всякаго повода. Онъ чувствовалъ себя въ положеніи жука, котораго поймали и продержали цѣлый день въ коробочкѣ, а теперь отпустили на травку, привязавъ его за ногу болѣе или менѣе длинной ниткой, но который знаетъ, что въ любую минуту его могутъ притянуть назадъ.
И сказалъ себѣ Странникъ: — Что я буду дѣлать въ этомъ городѣ? Я потерялъ слишкомъ много иллюзій, и стыдно мнѣ съ моими сѣдыми волосами опять начинать игру въ бирюльки!.. Я не могу играть въ прятки со старшими, какъ четырнадцатилѣтній гимназистъ, и жить ожиданіемъ, что свѣжія почки выйдутъ изъ холоднаго камня!.. И неужели я весь свой вѣкъ долженъ жить за оградой, какъ быкъ, котораго загнали въ ограду?
И сказалъ себѣ Странникъ: — Земля такъ велика и разнообразна! Есть климаты болѣе теплые и народы болѣе счастливые… Неужели долженъ я жить, не увидѣвъ ни разу, какъ смотритъ человѣкъ, который не боится, что ему съ минуты на минуту дадутъ толкачемъ по затылку.
И сказалъ себѣ Странникъ: — Земля такъ мала и тѣсна. Это комъ глины, плавающій среди неизмѣримой пустоты пространства, а люди — безногіе черви, ползающіе по его поверхности. Пусть же я, по крайней мѣрѣ, осмотрю ее вдоль и поперекъ, измѣрю нашу круглую темницу справа налѣво и сверху донизу, чтобы я не былъ худшимъ изъ рабовъ и самымъ неподвижнымъ изъ пресмыкающихся!
И вотъ Странникъ ужъ на границѣ. Ворота огромной ограды медленно отворились и выпустили его наружу. Люди въ остроконечныхъ каскахъ замѣнили людей въ шапкахъ безъ козырька, поѣздъ пошелъ быстрѣе и легче. Третій классъ вокзаловъ пересталъ напоминать стойло, чаще прежняго замелькали газеты и печатная бумага. Это была другая сторона Рубикона.
Вагонъ быстро грохоталъ по рельсамъ, а Странникъ сидѣлъ на скамьѣ и думалъ свою думу. Отчизна, къ которой онъ стремился столько лѣтъ и которую въ теченіе послѣднихъ десяти мѣсяцевъ въ порывѣ раздраженія называлъ Абиссиніей, опять предстала ему, какъ великое цѣлое, къ которому онъ былъ привязанъ неразрушимою цѣпью.
Въ сердцѣ его открылась и засочилась рана, онъ почувствовалъ, что новое удаленіе есть тоже изгнаніе, которое опять перерѣзываетъ живые нервы и жилы, успѣвшіе прирасти къ великому сердцу страны безъ его собственнаго вѣдома. Смутное прозябаніе въ городѣ чернильныхъ душъ предстало предъ нимъ въ своемъ настоящемъ свѣтѣ, и невѣдомая жизнь на широкой равнинѣ какъ будто говорила ему: я не стану приспособляться къ тебѣ, но ты, если хочешь жить и не быть на землѣ безполезнымъ бременемъ, ты долженъ приспособляться и не пугаться никакой работы, если бы даже тебѣ пришлось опять начать съ азовъ. А если ты не хочешь, тѣмъ хуже для тебя!.. Ты мнѣ меньше нуженъ, чѣмъ я тебѣ. У меня много такихъ дѣтей, и каждый замѣнитъ тебя, а я у тебя одна, и ты нигдѣ не можешь найти себѣ мѣста, помимо меня. Гордость твоя безплодна, гнѣвъ твой ненуженъ никому…
Такъ раздумывалъ Странникъ на скамьѣ своего вагона, но онъ утѣшалъ тебя тѣмъ, что онъ свободенъ теперь и можетъ ѣхать, куда ему вздумается.
— Я столько ждалъ! — говорилъ онъ себѣ, могу подождать еще годъ или два. Я ѣду на западъ, но, объѣхавъ кругомъ землю, могу пріѣхать съ востока. Удаляясь, приближаемся!..
Въ то же самое время Странникъ почувствовалъ, что гнѣвъ и раздраженіе, собравшіеся въ его душѣ противъ странныхъ людей, съ которыми онъ велъ такіе злобные споры на стогнахъ и въ жилищахъ города, исчезли и смѣнились жалостью и любовью.
— Живите! — говорилъ онъ имъ теперь, когда уже больше не могъ ихъ видѣть. — Не слушайте ничьихъ кладбищенскихъ рѣчей, цѣпляйтесь за каждый выступъ жизни, за каждый корень, торчащій изъ ея узкихъ каменныхъ разсѣлинъ!..
— Дѣлайте то, что можно дѣлать и старайтесь дѣлать то, что невозможно; сносите щебень для того, чтобы засыпать пропасти; обтесывайте камень за камнемъ, чтобъ строить мосты, не гнушайтесь малаго, но ищите бо́льшаго, не отступайте передъ дѣтскими азами, но, повторяя ихъ, чувствуйте какъ взрослые люди!..
Странникъ почувствовалъ, что любовь къ родинѣ живетъ въ его душѣ еще сильнѣе, чѣмъ прежде, и что изъ прежняго безпредметнаго чувства она стала ярче, получила плоть и кровь и опредѣленныя формы. Онъ любилъ теперь и этихъ смутныхъ искателей пути, бродившихъ вмѣстѣ съ нимъ у заповѣдной ограды, онъ благословлялъ и молодыя толпы, мятущіяся въ поискахъ истины, и тѣ широкіе нижніе слои, на прочномъ фундаментѣ которыхъ закладывалось основаніе грядущаго.
Такъ думалъ и чувствовалъ Странникъ, сидя на скамьѣ, а вагонъ быстро катился впередъ, слегка подскакивая на поворотахъ дороги. Газовый рожокъ мелькалъ подъ потолкомъ, осенній дождь мелкимъ и частымъ шелестомъ стучалъ въ окна. Кругомъ поѣзда разстилалась такая же скучная, унылая, дождливая равнина, какъ и та, которая осталась тамъ, по другую сторону ограды.
Въ Италіи
Когда я слишкомъ долго остаюсь въ каменныхъ нѣдрахъ большого столичнаго города, мною постоянно овладѣваетъ назойливая и нетерпѣливая тоска. Мнѣ начинаетъ казаться, что я запертъ въ обширной каменной темницѣ, вымощенной гранитомъ и закованной въ крѣпостную ограду. Фонари на улицахъ мерцаютъ, какъ корридорныя лампы, высокія крыши домовъ смыкаются, какъ сводъ, и городовые на перекресткахъ молчатъ, какъ тюремщики, и стерегутъ арестантовъ, чтобы они не убѣжали на просторъ.
И мнѣ кажется тогда, что эта многолюдная толпа, которая кипитъ на улицахъ, какъ расплодившаяся тля, и расползается во всѣ стороны, какъ гигантская амёба, толпа грубая, наглая, мучительно-плоская, которая читаетъ вздорныя газеты и дружно подхватываетъ каждый нелѣпый слухъ, которая любитъ скандалы, бьетъ пойманнаго вора и постоянно готова отдать первому встрѣчному авантюристу свою кровь и свои послѣдніе гроши, что эта безчисленная и неосмысленная масса есть все человѣчество и что кромѣ нея нѣтъ ничего на землѣ.
Тогда мнѣ становится уныло и темно, ибо въ человѣчествѣ моя вѣра и, я гляжу сквозь нее, какъ сквозь широкое окно, изъ мрачнаго настоящаго въ свѣтлое и легкое будущее.
Никто не можетъ жить на землѣ безъ упованія и безъ вѣры. Но мы не вѣримъ въ благодатную мудрость природы и не вѣримъ, что все идетъ къ лучшему въ лучшемъ изъ міровъ. Мы знаемъ, что міръ скверенъ и жестокъ, а природа бездушна и расточительна. Земная жизнь начинается крикомъ боли и кончается агоніей, лучшія радости ея поставлены природой, какъ ловушки, для самыхъ грубыхъ цѣлей и автоматическихъ расчетовъ, и даже въ самой душѣ человѣческой гнѣздятся звѣриныя страсти, злоба и жадность, и слѣпое самосохраненіе.
Но тѣмъ не менѣе мы вѣруемъ въ силу человѣческаго духа, мы уповаемъ, что человѣчество вырастетъ само изъ себя, какъ вырастаетъ дерево изъ подземнаго корня, и завладѣетъ міромъ и пересоздастъ его по своему разуму и желанію и пересоздастъ само себя, чтобы сравняться съ образомъ и подобіемъ Божіимъ, который носится предъ его глазами, какъ зовущій впередъ идеалъ. Тогда люди будутъ жить на землѣ счастливые и безсмертные, какъ боги, и райское блаженство — какъ старая басня предъ тѣмъ, что когда-нибудь
Такова наша вѣра, и кто помрачитъ эту вѣру, тотъ прегрѣшаетъ противъ Духа Святого, и лучше было бы надѣть ему жерновъ на шею и бросить его въ глубокій омутъ.
Но когда я слишкомъ долго живу въ большомъ столичномъ городѣ, я самъ начинаю прегрѣшать противъ этой вѣры и изъ-за лѣса каменныхъ трубъ перестаю видѣть просвѣтъ въ свѣтлое небо будущаго. Тогда мнѣ хочется сдѣлать шагъ въ сторону и посмотрѣть издали на этотъ городъ и толпу, такъ чтобы докучливыя подробности слились вмѣстѣ и общія черты вѣчнаго плана выступили изъ-подъ налипшей грязи. Послѣ того я начинаю видѣть, что эта толпа идетъ по предустановленному пути и совершаетъ, помимо своего вѣдома, даже противъ своей воли, часть великой общей работы, необходимой для осуществленія столь же великой общей цѣли, ибо въ конечномъ счетѣ нѣтъ ничего ненужнаго и самое безцѣльное дѣйствіе не пропадаетъ даромъ. Сильные и слабые, добрые и злые вносятъ свой вкладъ въ общую сокровищницу накопляемой энергіи, знанія и труда.
И если моей душѣ еще не стало легче, я дѣлаю новый шагъ и гляжу на человѣчество уже сквозь историческую даль. Тогда настоящее исчезаетъ и прошедшее обнажается, то невидимое прошлое, которое уже совершилось и исчезло, и между тѣмъ существуетъ и живетъ въ настоящемъ. И вмѣсто живыхъ людей, способныхъ ежеминутно на капризъ и предательство, по улицамъ города движутся призраки, уже окончившіе свое земное поприще, и я слѣжу за ними съ интересомъ, но безъ опасенія, и черпаю въ этомъ зрѣлищѣ твердость и готовность ждать, ибо на ихъ костяхъ зиждется исторія и эти мертвые люди надежнѣе, чѣмъ живые.
Земные пути извилисты и судьбы многообразны. Есть страны, прошлое которыхъ говоритъ громче настоящаго. Ихъ земля, — какъ неизгладимая скрижаль, на которой вписана древняя, но вѣчно юная лѣтопись.
Во главѣ ихъ Италія, эта зеленая гробница, гдѣ человѣчество три раза отцвѣтало и снова расцвѣтало безсмертнымъ голубымъ цвѣткомъ духовной радости и просвѣтлѣнія. Тамъ бывшія судьбы человѣчества еще сверкаютъ мозаичной картиной, на фонѣ неувядающей зелени, среди благовонныхъ апельсиновыхъ рощъ, на вышкахъ прибрежныхъ утесовъ, обрызганныхъ синими волнами, пѣнистыми, игривыми и капризными какъ юныя нереиды, дочери синяго моря. Тамъ порывы безсмертнаго духа высѣчены въ твердомъ и бѣломъ мраморѣ, и мраморъ этотъ такъ прекрасенъ, что блескъ его разсѣиваетъ дальнюю мглу и бросаетъ пророческій лучъ въ сонное и невѣдомое будущее.
Италія ограждена Альпами и Средиземнымъ моремъ. Торный путь въ Италію лежитъ черезъ Ривьеру, эту огромную международную гостиницу, устроенную по-дачному, на тепломъ южномъ воздухѣ, но со всѣми новѣйшими усовершенствованіями по кухонной, лакейской и картежно-увеселительной части, быть можетъ, для того, чтобы переходъ къ прекрасной и безмолвной античной старинѣ казался еще чудеснѣе и слаще.
Въ Марселѣ на верху горы стоитъ старинный храмъ Богородицы на Стражѣ. На площадкѣ передъ церковью, надъ самымъ обрывомъ, красуется высокая позолоченная Дѣва. Ея мѣдные глаза глядятъ на море съ такимъ напряженнымъ вниманіемъ, какъ будто дѣйствительно стерегутъ что-то идущее вдали.
Въ церкви было тихо и темно и вѣяло особымъ холодомъ, который держится въ необитаемомъ мраморѣ даже въ жаркіе лѣтніе дни. Мимо меня прошла кучка малолѣтнихъ семинаристовъ подъ предводительствомъ жирнаго попа съ пробритой головой, но въ такой косматой шляпѣ, что она походила скорѣе на плохо остриженный парикъ. Они прошли въ алтарь и тотчасъ же исчезли въ одномъ изъ боковыхъ проходовъ.
Въ лѣвомъ пролетѣ церкви на видномъ мѣстѣ стоялъ огромный образъ Богородицы на Стражѣ. Предъ нимъ висѣло множество приношеній: золотыя и серебряныя руки и сердца, литые изъ золота пальцы. Это были посильныя замѣны тѣхъ больныхъ членовъ, которымъ Всеблагая Дѣва вернула прежнее здоровье. У подножія картины стояло нѣсколько деревянныхъ костылей, оставленныхъ разслабленными, которые тоже получили здѣсь исцѣленіе. Сверху на металлическихъ цѣпочкахъ спускались изображенія лодокъ и судовъ. Ихъ было много и во всѣхъ углахъ церкви они висѣли, какъ новыя лампады, ощетинивъ свои игрушечныя мачты, покрытыя позолотою и пылью. Стѣны церкви пестрѣли мраморными пластинками, объяснявшими въ такихъ же пыльно-золотыхъ словахъ смыслъ и значеніе этихъ даровъ: «Я просила Дѣву о помощи, и Она услышала меня»; «Богородица, избавь насъ отъ внезапныхъ бурь!»; «Посвящаю Дѣвѣ Маріи моего сына Марка!».
Прямо передъ образомъ висѣлъ на бронзовой проволокѣ длинный двухтрубный пароходъ, сработанный съ любовью и тщаніемъ, вплоть до мелкихъ гвоздиковъ на его обшивкѣ. Напротивъ пластинка на стѣнѣ гласила: «Такой же точно пароходъ Богородица спасла отъ бурь».
Это было царство древняго и незыблемаго авторитета. Мнѣ вспомнился Діогенъ, нѣкогда разсматривавшій въ такомъ же точно храмѣ жертвенныя и обѣтныя пластинки спасенныхъ моряковъ и вопрошавшій о тѣхъ, которые погибли въ крушеніяхъ. Съ того времени прошло три тысячи лѣтъ, но эта скалистая твердыня стояла непоколебимо и не хотѣла уступить ни одной іоты изъ своего магическаго рецепта. На зло сомнѣнію, наводнившему міръ, она совершала свои элементарныя чудеса съ такой же увѣренностью, какъ будто земля все еще держалась на четырехъ столбахъ и звѣзды были подвѣшены къ небу, какъ церковныя лампады.
Мнѣ стало скучно въ этой католической гробницѣ. Я вышелъ на паперть, и блескъ южнаго солнца ослѣпилъ меня еще ярче прежняго, и я почувствовалъ себя въ центрѣ жгучей, кипящей и прекрасной жизни.
У ногъ моихъ разстилался огромный южный городъ, застроенный высокими домами и прорѣзанный извилистыми улицами. Цѣлый лѣсъ мачтъ поднимался надъ пристанью, и море блистало вдали, слегка взволнованное поднимавшимся, вѣтромъ.
И вдругъ я ощутилъ то странное чувство, которымъ человѣческая масса привлекаетъ къ себѣ одинокое человѣческое сердце съ такою же силой, какъ магнитная гора привлекаетъ небольшую желѣзную иглу. Мое недавнее человѣконенавистничество исчезло безслѣдно, и мнѣ захотѣлось окунуться на самое дно человѣчества, погрузиться съ головой въ волны его страстей, увидѣть лицомъ къ лицу всю сложность пороковъ, прикасаться къ нимъ плечами и, быть можетъ, пройдя мимо, унести съ собой частицу стихійной жажды бытія, которою человѣческая толпа насквозь трепещетъ и дышитъ.
Я спустился на подъемной машинѣ и пошелъ внизъ по Канебьерѣ, главной марсельской улицѣ, сплошь уставленной лавками и ресторанами.
«Если бы въ Парижѣ была Канебьера, онъ былъ бы маленькій Марсель!» говорятъ марсельцы, но въ сравненіи съ Парижемъ на главной марсельской артеріи было слишкомъ много пыли и слишкомъ мало зелени. Прохожихъ было довольно, но все это были приказчики, лавочники и мелкіе чиновники того тускло-культурнаго типа, который повсюду одинъ и тотъ же, отъ Камчатки до мыса Доброй Надежды.
Пройдя по Канебьерѣ до конца, я свернулъ влѣво къ старой пристани. Она окаймила съ трехъ сторонъ бассейнъ грязной воды, наполненный сотнями судовъ, деревянныхъ и неуклюжихъ, лежавшихъ другъ возлѣ друга, какъ черепахи, грѣющіяся на солнцѣ.
Здѣсь было очень шумно и людно. Вереницы огромныхъ телѣгъ, высоко нагруженныхъ мѣшками и ящиками, тянулись двумя длинными потоками отъ пристани къ вокзалу и отъ вокзала къ пристани. Возчики, ободранные и полураздѣтые, въ огромныхъ кожаныхъ лаптяхъ и красныхъ фригійскихъ шапкахъ, переругивались при встрѣчахъ, жестикулируя съ непостижимою живостью. Впрочемъ, трудно было сказать съ увѣренностью, ругаются ли они или мирно переговариваются по своимъ дѣламъ.
На самой дорогѣ мальчишки играли въ камешки, женщины съ растрепанными волосами и грязнымъ лицомъ тутъ же на улицѣ чинили бѣлье, вязали сѣти или кормили грудью младенцевъ. Изъ простонародныхъ ресторановъ пахло оливковымъ масломъ и пресловутой bouillabaise, рыбной ухой съ чеснокомъ и шафраномъ, составляющей національное блюдо южной Франціи. Отъ всего Марселя пахло чѣмъ-то острымъ и зловоннымъ, и отравленное дыханіе средиземнаго города ударило мнѣ въ лицо вмѣстѣ съ рѣзкими крыльями начинавшагося мистраля.
Черезъ часъ мы летѣли на всѣхъ парахъ, направляясь къ столицѣ Ривьеры. Съ правой стороны у насъ было море, изъѣвшее прибережные утесы, море спокойное и картинное, отливавшее у мысовъ такимъ неожиданнымъ блескомъ, ярко-голубымъ, какъ растворъ индиго. Слѣва былъ непрерывный садъ, и чѣмъ дальше, тѣмъ онъ становился прекраснѣе, расцвѣчивался золотыми яблоками зрѣлыхъ апельсиновъ на скромномъ сѣро-зеленомъ фонѣ узкихъ масличныхъ листьевъ. Вѣтви персиковыхъ деревьевъ были осыпаны бѣлымъ цвѣтомъ. Изгороди розовыхъ кустовъ были покрыты алыми цвѣтами, и въ разсѣлинахъ утесовъ сидѣли купы кактусовъ, пыльныхъ, колючихъ и сухихъ, похожихъ на клубокъ зеленыхъ змѣй, застывшихъ у дороги. И тѣмъ не менѣе эта прекрасная природа не производила впечатлѣнія и только скользила мимо, какъ бездушная декорація. Тонкая полоса прибрежныхъ садовъ была слишкомъ искусственна, пестрые цвѣты постоянно смыкались въ правильныя клумбы, розовые кусты тянулись прямыми рядами, и даже пальмы, пересаженныя съ далекихъ тропиковъ, утратили свою стройность и превратились въ нескладныя бочки, покрытыя зеленой черепицей и увѣнчанныя вѣеромъ зеленыхъ перьевъ, похожимъ на хвостъ попугая, увеличенный въ тысячу разъ. Все это была та же дачная красота, предназначенная для привлеченія иностранцевъ, и когда нашъ поѣздъ быстро пролеталъ мимо, даже цвѣтущія миндальныя вѣтви, въ общемъ заговорѣ съ пальмами и людьми, заглядывали къ намъ въ окна и настойчиво повторяли: «Видите, какъ здѣсь хорошо! Останьтесь и возьмите полный пансіонъ!»
Ницца считается самымъ красивымъ городомъ Ривьеры, но главная красота ея въ гостиницахъ. Ихъ множество, онѣ расположены на холмѣ Симье и по обѣ стороны рѣки Пальона, и вдоль Англійской дороги, отъ Замковой горы вплоть до мыса Калифорніи. Онѣ блистаютъ зеркальными стеклами, пестрыми колоннами и аристократической рекламой, выписанной крикливыми буквами на дверныхъ вывѣскахъ, но даже въ этомъ видѣ внушающей почтеніе нетитулованной толпѣ.
Въ такомъ-то отелѣ нѣкогда останавливалась королева Викторія. Поэтому цѣны за комнату не спускаются ниже двадцати франковъ въ день. Другіе отели до такой степени обставлены титулами и громкими именами, что простому смертному страшно даже приблизиться къ ихъ священному порогу, но великолѣпный швейцаръ улыбается такъ гостепріимно и выражаетъ полную готовность уступить вамъ «тѣ самые аппартаменты» за нѣкоторую надбавку къ платѣ.
Изъ иностранцевъ преобладаютъ лавочники англійскіе, американскіе и нѣмецкіе. Впрочемъ, подъ вліяніемъ обстановки они чувствуютъ себя тоже немножко «его сіятельствомъ», и на лицѣ у каждаго окаменѣла корректность, достойная самыхъ изысканныхъ и отдаленныхъ предковъ. Люди съ доподлинными предками живутъ веселѣе, и недаромъ въ Ниццѣ идетъ такая крупная игра, не уступающая по размѣрамъ даже княжеству Монако.
Вся Ницца построена для иностранцевъ. Къ ихъ услугамъ каменная набережная, вытянувшаяся на пять верстъ и какъ будто изваянная изъ одного куска, пышное казино, сады и морскія купанья. Старый карнавалъ, быстро отживающій вѣкъ во всей Италіи, процвѣтаетъ въ этомъ увеселительномъ городкѣ и каждую весну пестрѣетъ цвѣточными играми и потѣшными огнями.
Городской муниципалитетъ заботливо снаряжаетъ самыя затѣйливыя колесницы, создаетъ гигантскія маскарадныя хари и выставляетъ ихъ на потѣху для знатныхъ гостей. И когда я проходилъ по главной площади города за нѣсколько дней до начала празднествъ, въ центрѣ ея я наткнулся на огромную звѣриную пасть, сдѣланную изъ папки и алебастра. Она посмотрѣла на меня, какъ новый сфинксъ, съ такимъ плотояднымъ и безшабашнымъ выраженіемъ. Вмѣсто цвѣтовъ она была украшена гирляндой изъ человѣческихъ лицъ. Все это были хитрыя, довольныя жизнью, смѣющіяся рожи, — растакуэры съ усами, завитыми въ колечко или отточенными какъ шило, легкія дамы въ огромныхъ шляпахъ, ухарски сдвинутыхъ на сторону, лакеи, переодѣтые въ Пьеро, съ мучнымъ мѣшкомъ на головѣ. И мнѣ показалось, что предо мною олицетвореніе всей Ривьеры, разгульной и преуспѣвающей, сдѣлавшей себѣ доходную статью изъ размаха своей души и подъ шумъ средиземной волны прилежно стригущей шерсть съ иностранцевъ.
Впрочемъ, не всѣ жители посвящены въ тайны этого прекраснаго занятія. Рядомъ съ роскошнымъ казино, выдвинувшимся далеко въ море на своихъ крѣпкихъ подпорахъ изъ кованаго желѣза, я видѣлъ группу рыбаковъ, которые копошились съ ранняго утра по поясъ въ водѣ, собирая мелкими сачками морскихъ клоповъ, которые употребляются для наживки удочекъ при ловлѣ макрели. Вода, даже средиземная, была очень холодна въ это время года, и лица рыбаковъ посинѣли отъ озноба. Вообще, ловля морскихъ клоповъ не отличается особыми пріятностями. А барыши, которые эти люди извлекали изъ своего промысла, не превышали трехъ франковъ въ день, не считая ревматизма.
На вершинѣ Замковой горы, почти въ центрѣ города, лежитъ старинное кладбище. На самомъ верху его поднимается пирамида Гамбетты. Она сложена изъ погребальныхъ щитовъ и украшена траурными девизами, и у подножія ея раскинуты вѣнки густыхъ иммортелей. Могилы уходятъ отъ пирамиды террасами внизъ, и на одной изъ террасъ стоитъ русскій писатель, вылитый изъ темной мѣди, звонкой и твердой, какъ колоколъ его умолкнувшихъ рѣчей. Его задвинули въ темный уголъ, откуда не видно ни моря, ни простора земли, и съ трехъ сторонъ его обступаютъ зеленыя насыпи, похожія на стѣны погреба, покрытыя зеленой плѣсенью. Скучно ему стоять здѣсь одному среди чужихъ людей!.. Лобъ его хмурится, онъ поднимаетъ голову, какъ будто хочетъ заглянуть черезъ край стѣны, туда, въ темную даль. Во всей фигурѣ его одно непреклонное усиліе, и послѣ смерти своей онъ еще напрягаетъ волю и творитъ безмолвныя заклинанія, направляя взгляды на востокъ.
Чего ты хочешь, скиталецъ, скажи! Хочешь ли ты сойти съ пьедестала и обратить къ намъ прежнюю молніеносную рѣчь, или призываешь великую страну сойти, въ свою очередь, съ гранитнаго подножія и заговорить по-твоему внятнымъ человѣческимъ языкомъ? Или ты ожидаешь ночи, чтобы покинуть свою одинокую гору и спѣшить туда, въ гости къ милой родинѣ?..
Не торопись, старый мечтатель! Ночь еще длинна, и разсвѣтъ ползетъ впередъ такъ медленно, такъ бурно и уныло…
Статуя не говоритъ ни слова, только лобъ ея хмурится, мѣдные глаза мечутъ молніи, и губы раскрываются, какъ для упрека.
Настоящей столицей Ривьеры является Монте-Карло и даже не самый городъ, а пестро-украшенный дворецъ, гдѣ совершается игра въ рулетку. Дворецъ этотъ оказываетъ даже на значительномъ разстояніи странное притягательное дѣйствіе на досужихъ и денежныхъ туристовъ, разрушая предустановленные маршруты и роковымъ образомъ вовлекая людей въ свою безпокойную орбиту. Я видѣлъ даже въ Сорренто за Неаполемъ соотечественниковъ, которые вдругъ начинали нервничать, сердиться на всѣхъ окружающихъ, говорить о пустотѣ итальянской жизни и черезъ два-три дня уѣзжали въ княжество Монако отдохнуть и освѣжиться.
Игорный дворецъ стоитъ на высокомъ берегу, окруженный большимъ садомъ, и вмѣстѣ съ нимъ составляетъ послѣднее слово особой, крикливой, кафешантанной роскоши. Ночью его огромные электрическіе фонари далеко озаряютъ море и кажутся рядами маяковъ, которые разгульная Ривьера выставила на приманку всему земному шару. Каждая эпоха имѣетъ свои постройки. Средніе вѣка воздвигли на этомъ берегу храмъ во славу Хранительной Дѣвы; современность построила храмъ во славу номерной вертушки и ежедневно возглашаетъ свою новую молитву: «Faites vos jeux, messieurs!».
Весь стиль игорнаго дворца, вольный и пестрый, отражается въ отдѣлкѣ фасада, въ картинахъ и статуяхъ, украшающихъ стѣны залъ, и даже въ цвѣточныхъ клумбахъ, разбитыхъ у входа. Въ такомъ стилѣ прилично строить легкіе театры, танцклассы и другія еще болѣе теплыя мѣста.
Княжескій дворецъ, который бѣлѣетъ на горѣ повыше картежнаго притона, построенъ совсѣмъ въ другомъ стилѣ. Въ немъ нѣтъ ни одного лишняго украшенія или завитушки, и онъ напоминаетъ скорѣе монастырь, построенный для сожительства мирныхъ и черныхъ братьевъ, чѣмъ княжеское обиталище.
Этотъ бѣлый дворецъ выражаетъ особую идею Монакскаго княжества, которая состоитъ въ томъ, что князь Альбертъ-Гонорій-Карлъ, извлекающій свой бюджетъ изъ этого двусмысленнаго международнаго скопища, для того, чтобы не утонуть въ его острыхъ струяхъ, считаетъ своей обязанностью являться порядочнымъ человѣкомъ и единственнымъ джентльменомъ этого грѣшнаго берега. Послѣдній монакскій князь, двадцать четвертый по счету, зашелъ въ этомъ отношеніи такъ далеко, что сталъ настоящимъ служителемъ музъ Ураніи и Кліо. Онъ занимается астрономіей, собираетъ большой музей, производитъ изысканія въ области морской фауны, даже созываетъ въ своемъ дворцѣ ученые съѣзды изъ самыхъ избранныхъ представителей науки. Онъ былъ дрейфусаромъ, едва ли не единственнымъ во всемъ княжествѣ Монако. Еще одинъ шагъ, и онъ явится единственнымъ республиканцемъ среди своего вѣрноподданническаго ультра-монархическаго населенія.
Я не знаю, помнитъ ли еще князь Альбертъ-Гонорій, что въ его владѣніяхъ существуетъ такая соблазнительная штука, какъ рулетка. Объ этомъ, впрочемъ, заботится откупщикъ господинъ Бланъ со своимъ зятемъ Роланомъ Бонапартомъ и, кромѣ того, совѣтъ княжества. Совѣтъ не забываетъ о рулеткѣ ни на минуту и даже считаетъ своимъ долгомъ оберегать толстыхъ монегасковъ, жителей княжества, отъ заразительной приманки. Въ передней залѣ казино вывѣшено объявленіе, строго-настрого воспрещающее «своимъ» доступъ внутрь и всякое участіе въ игрѣ. Зато монегаски поступаютъ въ привратники и лакеи и нанимаются въ городовые для охраненія порядка и самоубійцъ. Чинно прохаживаясь на перекресткахъ, эти опереточные мушкатеры щеголяютъ своими странными мантіями и полосатыми чулками и какъ будто собираются пропѣть свой куплетъ и уйти въ боковую дверь.
Когда мы вошли въ казино, игра была въ полномъ разгарѣ. Несмотря на ранній часъ, всѣ пятнадцать столовъ были заняты. Около каждаго стола стоялъ тѣсный рядъ играющихъ и толпа зрителей, которые тоже дожидались подходящей минуты и вдохновенія, чтобы поставить ставки. Всего въ залѣ могло быть болѣе двухъ тысячъ человѣкъ. Многія дамы были въ брилліантахъ и умопомрачительныхъ туалетахъ, но наряды ихъ сидѣли какъ-то небрежно, ибо демонъ игры не оставляетъ достаточно времени даже для заботы о своемъ лицѣ и наружности. Вездѣ слышалась иностранная рѣчь, итальянская, англійская и русская, и я долженъ сказать, что послѣдняя раздавалась здѣсь гораздо чаще, сравнительно даже съ Парижемъ и Ниццей.
Играющіе представляли поразительное зрѣлище, какое трудно найти даже на биржѣ, въ разгарѣ азартной игры на повышеніе. Всѣ они съ неудержимымъ задоромъ толкали другъ друга и лѣзли впередъ поближе къ завѣтному столу. Каждый держалъ въ рукахъ деньги, бѣлые пятифранковики, желтые золотые, шелестящіе банковые билеты, и протягивалъ ихъ черезъ голову своихъ сосѣдей. Зоркій крупье, впрочемъ, подхватывалъ на лету любое приказаніе и ставилъ деньги на указанный номеръ, послѣ чего обыкновенно другой крупье загребалъ лопаткой ставку и бросалъ ее въ ящикъ, прилаженный подъ рулеткой для сбора барышей. Даже выигрыши не разбирались такъ ретиво, а однажды на скромную ставку въ пять франковъ, удвоенную на зеленомъ столѣ, совсѣмъ не нашлось хозяина. Какъ будто главное стремленіе этой разгоряченной толпы было въ томъ, чтобы какъ можно скорѣе швырнуть свои деньги на край этой зеленой бочки Данаидъ, и результатъ интересовалъ ихъ меньше, чѣмъ самое ощущеніе риска.
Почти ежеминутно затѣвались споры изъ-за мѣстъ, иногда изъ-за пары серебряныхъ монетъ, на которыя предъявляли одновременное притязаніе два рыцаря азартной игры съ потертой физіономіей и въ поношенномъ сюртукѣ съ лоснящимися обшлагами и швами.
Я сдѣлалъ два тура по огромнымъ заламъ, гдѣ игорные столы казались архипелагомъ острововъ, раскинутыхъ по паркету. Въ самой дальней залѣ играли на двухъ столахъ въ «тридцать и сорокъ». Это была игра еще азартнѣе и крупнѣе рулетки. Здѣсь не принимались ставки меньше золотого, и вмѣсто серебряныхъ монетъ мелькали яркіе стофранковики, похожіе на большіе желтые рубли. Большая часть играющихъ состояла изъ англосаксовъ съ обоихъ береговъ Атлантики, которые, не морщась, проигрывали огромныя суммы. Болѣе бѣдныя націи постоянно приливали къ этимъ англосаксонскимъ твердынямъ, но тотчасъ же отливали обратно, какъ волны, разбивающіяся объ утесъ.
На дворѣ стоялъ сіяющій южный полдень, но зеркальныя окна были тщательно затянуты сторами, и когда я попробовалъ отодвинуть немного край драпировки, высокій лакей остановилъ меня со строгимъ видомъ. Рулетка не признавала ни дня, ни ночи, она замкнулась въ самой себѣ и уединилась отъ внѣшняго міра, и яркій электрическій свѣтъ, обливавшій зеленые столы и отражавшійся на лощеныхъ стѣнахъ, казался какъ будто исходящимъ отъ этой обезумѣвшей массы людей, трепетавшей напряженіемъ одной изъ самыхъ неосмысленныхъ страстей, на которыя способно человѣчество.
Въ центральной залѣ у одного изъ столовъ толпа была такъ велика, что она выдвинулась на середину и загородила проходъ между двумя главными дверьми. Я присоединился къ ней почти непроизвольно и послѣ нѣкоторыхъ боковыхъ движеній приблизился къ самой линіи стульевъ, окружившихъ плотнымъ рядомъ зеленое полотно рулетки. Рядомъ съ толстымъ крупье, важно возсѣдавшимъ на своемъ высокомъ деревянномъ тронѣ, сидѣлъ американецъ, маленькій, корявый, съ сѣрымъ лицомъ и жидкими, бурыми волосами. Онъ какъ будто только что всталъ изъ-за конторки въ какомъ-нибудь мелкомъ банкѣ на улицѣ Бродвей въ Нью-Іоркѣ, и его короткій пиджакъ только подчеркивалъ впечатлѣніе. Но въ несвѣжей манишкѣ его рубахи сіялъ крупный солитеръ, который иногда, при внезапномъ поворотѣ этого нескладнаго тѣла, сверкалъ какъ маленькій острый глазъ, и этотъ блескъ придавалъ американскому писцу въ глазахъ толпы особое, почти мистическое очарованіе. Это былъ какъ будто грубый идолъ кафровъ, украшенный крупнымъ камнемъ изъ самородной розсыпи.
Американецъ игралъ въ большую. Предъ нимъ лежалъ бумажникъ, раздувшійся отъ пачки тысячныхъ билетовъ, затиснутыхъ въ его объемистое нутро. Каждыя десять минутъ онъ доставалъ изъ пачки одинъ билетъ и бросалъ его крупье для размѣна на звонкую монету. Рядомъ съ бумажникомъ лежала груда золота, которая расползлась въ стороны и разсыпалась монетами, какъ куча булыжника, брошенная на столъ. Американецъ ставилъ на нумера. Онъ бралъ золото кучками, сколько захватятъ пальцы, и помѣщалъ его на расчерченную клѣтками полоску, которая составляетъ сердце рулетки. У него было два любимыхъ номера, 52 и 14. Эти числа вѣроятно выражали возрастъ его самого и его молоденькой дочери, сидѣвшей рядомъ. Такая метода ставить «на годы» очень популярна среди игроковъ въ рулетку.
Американецъ окружалъ свои «годы» золотыми укрѣпленіями по всѣмъ угламъ и по всѣмъ полямъ сосѣднихъ клѣтокъ. Онъ ставилъ также наудалую, не считая денегъ и не обращая вниманія на номеръ. Рука его не уставала передвигать золото и даже, когда крупье уже раскрывалъ ротъ для того, чтобы крикнуть: Rien ne va plus! онъ еще дѣлалъ торопливое движеніе, чтобы поставить послѣднюю ставку.
Часто одинъ или два изъ его номеровъ выигрывали, но все-таки каждый разъ лопатка крупье загребала большую часть его золота такъ безцеремонно, какъ будто это были опавшіе листья, и сбрасывала ихъ въ ящикъ съ сухимъ звономъ, какъ кучу разноцвѣтныхъ камешковъ. Но деревянное лицо американца не измѣнялось ни на іоту. Онъ доставалъ новый билетъ, мѣнялъ его на золото и снова принимался разставлять его по клѣткамъ и номерамъ.
Американскій игрокъ привезъ съ собою всю семью и усадилъ ее за игорный столъ, какъ будто за табльдотъ ресторана. Рядомъ съ нимъ сидѣлъ его сынъ, бѣлобрысый и долговязый, одѣтый съ дешевымъ шикомъ, купленнымъ въ парижскомъ модномъ магазинѣ. Онъ тоже ставилъ деньги кучками на два номера, какъ отецъ, но вмѣсто золота ставки его состояли изъ серебряныхъ пятифранковиковъ. Его номера были 29 и 22, вѣроятно, тоже представлявшіе чьи-то годы. Предъ нимъ на столѣ не было денегъ, и онъ держалъ ихъ ссыпанными въ карманахъ. Иногда, когда онъ поворачивался на стулѣ слишкомъ рѣзко, отъ него раздавался слабый звонъ, какъ будто онъ былъ закованъ подъ платьемъ серебряной цѣпью. По другую сторону американца сидѣла дѣвочка лѣтъ четырнадцати съ свѣжимъ лицомъ и золотистыми кудрями, подвязанными голубой лентой. Игра ей, видимо, надоѣла. Однажды она даже оставила свое мѣсто и отошла отъ стола, но потомъ снова вернулась. Время отъ времени она вынимала монету и бросала ее на столъ, не обращая вниманія, на какое мѣсто упадетъ ея ставка. Быть можетъ, именно поэтому она постоянно выигрывала, и передъ ней накопилась на столѣ цѣлая горка серебра. Она, очевидно, не знала, что съ нимъ дѣлать, и попробовала передвинуть его въ отцовскую сторону, но онъ досадливо отмахнулся и быстро отодвинулъ деньги на прежнее мѣсто.
За дѣвочкой сидѣла какая-то сѣрая дама, быть можетъ, гувернантка или компаньонка, которая вовсе не играла. Игроки однако уступили ей мѣсто съ готовностью. Если бы этотъ американскій крезъ привелъ съ собой цѣлую толпу ирокезовъ, они очистили бы мѣсто и для нихъ, изъ уваженія къ его бумажнику и золотымъ ставкамъ.
Кругомъ стола царствовала тишина. Публика сосредоточенно глядѣла на дѣятельныя руки американца. Только изрѣдка, когда особенно большая куча денегъ падала въ ящикъ рулетки, въ рядахъ зрителей пробѣгалъ ропотъ, какъ порывъ вѣтра. Многіе, впрочемъ, торопились ставить и свои деньги, очевидно, увлекаемые примѣромъ и побуждаемые безсознательнымъ стремленіемъ провалиться въ одну и ту же бездну вмѣстѣ съ этимъ золотымъ водопадомъ. Одна длинная англичанка, похожая на залежавшуюся миногу, даже перегнулась прямо черезъ голову набоба, для того чтобы поставить свою серебряную монету на среднее поле.
Поделиться книгой: