Большая судьба

— Земля — кормилица. Крестьянин без нее — птица без крыльев, рыба, выброшенная на берег. Держитесь за землю руками и ногами, трудитесь, не щадя живота, — и даст бог, может, разбогатеете!..

Вся жизнь Василя Ганева с малолетства была наполнена непрерывным тяжелым трудом — от великдня до великдня, от петухов до соловьев весною, от зари до зари летом, осенью и зимою.

— Ни одна ломовая лошадь не перевезла на своем веку столько груза, сколько наш брат, крестьянин… Однако правильно говорилось: «Трудом праведным не наживешь палат каменных». Сколько нахлебников-паразитов на шее нашей сидело: казна, богач-чорбаджия, полицай, поп! Одному — налог, другому — проценты за долг, третьему — чтоб реже по морде бил, четвертому — чтоб на том свете в геенне огненной не пытали. И всяк норовил содрать куш побольше. Но мы, болгары, народ живучий. Одну фасоль семья ела, до 35 лет обувок купленных не носили, по стотинке[19] от хлеба урывали и каждую осень по кусочку землицы прикупали!..

Вольготно вздохнул крестьянин, только когда в Болгарии победила народная власть.

Хозяйство Василя Ганева пошло в гору. На деньги, вырученные за несколько лет от продажи винограда и домашней скотины, он выстроил отличный кирпичный дом — пять комнат, хлев с птичником. Глядь, подросли сыновья — Ганчо и Георгий. Отец послал их учиться в городскую среднюю школу!

…Мы сидим с хозяином в уютной гостиной, увешанной и устланной коврами ручной работы — искусными жениными произведениями. Хозяйка с настойчивой приветливостью потчует нас кебапом[20] и искристым сунгурларским вином. Васил неторопливо ведет рассказ о своем житье-бытье, время от времени останавливая гордый отцовский взгляд на Ганчо. Сыну пошел двадцатый год. Летом он получил аттестат зрелости.

— Оперился соколик, вот-вот вылетит из родительского гнездышка!

Скоро наша беседа сама собой выходит за границу одной семьи, за стены дома. Мы обсуждаем последние события в жизни села: поворот крестьянской массы лицом к кооперативу.

Трудовое кооперативно-земледельческое хозяйство в Чубре было организовано в 1951 году. Объединилось в нем тогда 35 хозяйств из 130. Январь, а особенно февраль и март нынешнего года стали переломным этапом: остальные 95 семейств подали заявления с просьбой принять их в кооператив.

— Спрашиваете: почему я решил связать свою судьбу с кооперативом? По своей доброй воле и точному крестьянскому расчету. Есть такая поговорка: «Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше». Жил я, как видите, безбедно. Кроме дома и двора, имел сто три декара земли, лошадь, пару волов, пять овец, плужок, борону. Хозяйство мое для наших мест — середняцкое. Все нажито своим горбом, без эксплуатации чужого труда, без спекуляции и гешефтов. Не буду углубляться в нашу крестьянскую политэкономию — скажу, что мне дал прошлый год. За грозде,[21] зерно, мясо и другие продукты я выручил 16 тысяч левов. Шесть тысяч вложил в хозяйство, часть из них приходится на налог. На две тысячи купил купоросу и минеральных удобрений. Осталось восемь. Половина — на детей, половина — нам со старухой. Конечно, в доме все свое, но «запас кармана не режет». Такой, значит, был баланс единоличного сектора!..

Воспользовавшись паузой в рассказе Василя, хозяйка приглашает закусить «чем бог послал от единоличного сектора».

— А теперь возьмем моего соседа, Димо Тодорова. В прошлом году он работал в ТКЗХ рядовым кооператором. Семьи у нас по числу ртов и рабочих рук одинаковые. Выработал Димо девятьсот трудодней. Кооператив выдал только одними деньгами на трудодень по 22 лева да продуктов… Димо получил восемь с половиной тонн зерна, две тонны винограда, 32 килограмма масла и брынзы, 19 с чем-то тысяч левов деньгами, не считая дополнительной оплаты — девять тысяч. Словом, его доход в денежном выражении, если продукты считать по среднезакупочным ценам и вычесть из этого стоимость годового пропитания, составил что-то около 32 тысяч левов. Это в два раза больше моих доходов!..

Хозяйка с явной грустью вздохнула и бросила быстрый, но довольно выразительный укоризненный взгляд в сторону мужа. И я понял, что ей тоже принадлежит немалая роль в приобщении мужа к «кооперативному сознанию».

— Один в поле не воин. Единоличник, будь он хоть Крали Марко, все равно ему за коллективом не угнаться. В ТКЗХ машинно-тракторная станция работает; каждый трактор пятьдесят четыре лошадиных силы имеет; удобрений почти столько, сколько требуется; агротехника, согласно правилам… Отсюда и урожаи. Кооператив взял по 200 килограммов пшеницы с декара, а единоличник — по 120; кооператив снял по тонне и триста пятьдесят килограммов гроздей с декара, а единоличник — по 700. Вот вам и арифметика.

А что касается отцовского завета — держаться за землю обеими руками и ногами, то ведь никто ее, эту землю, у меня не отнимает. Она идет в наше общее крестьянское пользование. Будь живы наши отцы, они бы теперь по-другому сказали: «Крестьянин без кооператива — птица без крыльев, рыба, выброшенная на берег».

Месяц и семь дней уже, как я кооператор. Хвалиться не буду, пускай другие скажут, работаю на совесть. В табеле на моем счету значится уже 62 трудодня. Учтите, нынче трудодень побогаче прошлогоднего будет… Партия и народная власть идут навстречу кооператорам, большие льготы и привилегии предоставляют!..

Немного помолчав, Васил бесхитростно подморгнул сыну и заключил:

— По доброй воле вступил в кооператив. Не без «агитации» обошлось, конечно. Признаю. Вот он, сын мой Ганчо, член Димитровского союза молодежи. Идеологически со дня организации ТКЗХ на отца действовал: «Вступай, несознательный элемент, частнособственническая твоя психология! Кто же от своего счастья отказывается?!». Молодежь! Образование имеет: позорче глаз, потоньше нюх! На то ей и широкая дорога дана! А с прошлого года на его сторону перекочевала и моя благоверная. Не по своей сознательности, а, сами понимаете, увидела, что у соседки закрома и погреб полней!..

Наш разговор затянулся до первых петухов. Однако, верный крестьянской привычке, выработанной десятилетиями, хозяин поднялся с третьими петухами. Плотно позавтракал, отправился на кооперативный двор.

За мной рано утром зашел Штилян Петров.

— Ну как, хлебнули крестьянской психологии?

— Вдоволь!

— А теперь, ежели не возражаете, поглядим кооперативные угодья, посевы и виноградники.

Несмотря на воскресный день, улицы села были пусты. Встретились две-три старухи с куделями да хоровод ребятишек, высыпавших в сопровождении воспитательницы на прогулку. Весь народ был в полях.

За околицей села по логу петляет речушка, быстрая и мутная. Начало свое она берет с ближней вершины Стара-Планины. В полую воду ей становится тесно узкое каменистое русло, а едва стают горные снега, не ищи броду: куда ни ступишь — по щиколотку или по колено.

Неподалеку от моста, на всхолмье, взметнулась деревянная вышка с бурильным станком. Рабочая бригада опускала зонд. Через несколько дней тут будет установлен электромотор. Он достанет подземную воду и погонит ее по каналам и оросителям на ближние плантации хлопка и огороды.

К нам подошел чернявый молодой человек в белом плаще, без кепи. В противоположность по-сельски неторопливому председателю был он весь энергия, движение.

— Познакомьтесь, — сказал Петров, — Борислав Крыстев, наш агроном, прибыл в кооператив два дня назад из машинно-тракторной станции на постоянную работу. Первый специалист с высшим образованием в Чубре от сотворения мира!

— Лет через пять агрономов в Чубре станет в десять раз больше.

— А покамест, Борислав, тебе за десятерых работать придется.

…На восточных склонах косогора раскинулись виноградники. По каштановому полотну земли куртинками пестрели соломенные шляпы мужчин, белые и цветастые косынки женщин и девушек. Кооператоры подрезали лозу.

Близ проселка работало звено Хюсеина Хасанова. Оно сформировано 14 февраля, в день «Трифона-зарезана», когда виноградари, по обычаю прадедов, отмечают свой праздник, символически режут лозу и поливают ее вином, не обнося, конечно, и себя. Половина членов звена — новые кооператоры, среди них был и мой знакомый Васил Ганев.

Мужчины, не разгибая спины, быстро орудовали кривыми ножами-пилами, аккуратно складывая пучки срезанных прутьев, и живо перебрасывались короткими фразами. Поздоровавшись с агрономом, Васил Ганев лукаво усмехнулся и сказал:

— Консультация требуется, другарю[22] Крыстев. Как ты посоветуешь обрезать вот этот куст?

Виноградари, как по команде, выпрямились и потянулись к «месту происшествия». Каждый понимал, что сейчас будет не консультация, а экзамен.

Крыстев тоже великолепно сознавал это, но не подал и виду. Он достал из кармана свой нож-пилу и, действуя им, как хороший жонглер, за несколько секунд обрезал куст. Потом, поймав на стальное лезвие солнечного зайчика, будто невзначай сказал:

— От отца в наследство ножичек достался!..

На лицах кооператоров засветились довольные улыбки: «Агроном — крестьянский сын, человек от земли, не только, знать, в теории силен!»

На правом крыле рассредоточенной цепочки виноградарей рысцой семенил от куста к кусту седой, чисто выбритый и подобранный человек. Агроном подошел к нему, присмотрелся, как тот режет лозу, и окликнул:

— Дядо,[23] неправильно делаешь!

Виноградарь поднял голову и не то чтобы удивленно, а совершенно оторопев, посмотрел на Крыстева. Через мгновение, словно опомнившись, спокойно проговорил:

— Сыне, мне скоро стукнет семьдесят. Я ведь в Сунгурларской долине родился!

— Ты, дядо, не обижайся!.. На этом кусте надо оставить пять лозин, а прочие подрезать. С таким расчетом, чтобы на каждую лозину приходилось по два глазка. А ты оставил десять лозин!

— Так ежели мы, сыне, оставим десять лозин, то осенью снимем с этого куста четыре килограмма гроздей, а ежели пять, то от силы два с половиной!

— Правильно, дядо. При десяти лозинах нынешней осенью мы действительно получим с этого куста четыре килограмма, но через десять лет на нем горсть сухих листьев снимем, а гроздей не будет. Прежде крестьяне именно таким образом и подрезали: каждый норовил взять от земли и от лозы все, что они могут дать сейчас, и вперед не заглядывал. Оттого виноградники быстро истощались, сборы гроздей катастрофически падали. Другое дело в кооперативе. Мы должны смотреть вперед, не эксплуатировать виноградники хищнически, на будущее обеспечивать высокие, все возрастающие сборы. Ты, дядо, давно ли в кооперативе?

— Месяц, — примирительно сказал старик. — Будем знакомы, сыне. Я Колю Димитров. Вместе со своими сынами вступил — Димитром и Раю. Сыны говорят: «На покой тебе, татко, пора, прокормим, мол». А мне дома не сидится. Всю жизнь в борозде. Да и силенка есть еще, могу быть полезным обществу!

— Значит, решился на старости лет перейти на рельсы новой жизни?

— А чего ж, сыне, не перейти на эти рельсы, ежели они прочней да прямей?

— Убедился, дядо Колю?

— Собственными глазами и внутренностями убедился. Мой одногодок бай Петко в кооперативе с самого основания. Я ем черный хлеб, а он белый, я в царвулях[24] хожу, а он сапоги справил, костюм из тонкой шерсти, радиоприемник в магазине купил — все на собственные заработки в кооперативе!

— Всколыхнулось село, — медленно проговорил агроном, задумчиво глядя в бесконечную синюю даль родных полей и гор. Потом, повернувшись к председателю, весело добавил:

— Читал, бай Штилян, сегодня в газете: только по одному нашему Бургасскому округу за два месяца тысяча новых хозяйств вступила в кооператив!..

Председатель кооператива с волнением сказал:

— Середняк валом пошел!

…Была весна 1955 года. На болгарской земле зацветали сады.

1955 г.

Эдельвейсы

Это случилось в самый канун Нового года. Я возвращался из командировки. До Софии оставалось 70 километров, до первой минуты 1 января — семь часов.

Каждый семейный человек поймет, какие чувства владели мною. Дома был накрыт праздничный стол, и сын, путая все славянские языки, допытывался у матери:

— Зашто до сих пор няма татко?[25]

Шофера, Лазаря Крыстева, кроме жены и сына, ждала любимая дочь.

Нам предстояло одолеть еще один горный перевал, от которого до Софии было рукой подать. Машина легко карабкалась в гору. С каждым километром в настроении также отмечался определенный подъем. И я, подладившись к гулкому рокоту мотора, начал напевать что-то очень оптимистическое, вроде: «Эх, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы».

Вдруг в вечерней тишине разразился оглушительный грохот… Заскрежетали тормоза. «Победа» содрогнулась и застыла на месте, будто вкопанная. Песня, само собой разумеется, оборвалась на полуслове. «Обвал? Землетрясение?» — молниями мелькнули догадки.

Скоро ухо стало улавливать характерный рев падающей воды.

Стряслось такое, чего нельзя было предвидеть, уезжая в командировку. Теплый ветер и дождь растопили снежный наст балканской вершины, и миллионы тонн воды хлынули вниз, прорыв русло поперек шоссе.

Спереди — бешеный поток пены, брызг и камней, справа — отвесные скалы, слева — пропасть. Не объедешь, не обойдешь. А окольный путь только через вершину Столетова, через Шипку — крюк в полтысячи километров, да и перевал покруче.

— Эх! — тяжко вздохнул Лазар. — Положение… международное!

— Все встретят Новый год по-человечески! А мы?!

— Могло и с нами не случиться такого, будь уходящий год високосным. Тогда бы у нас лишний день в резерве оставался!

— Да ты юнак, Лазар! Не падаешь духом даже в безвыходном положении!..

— А какой резон падать?! Я расскажу тебе случай из своей жизни, и ты многое поймешь… Дело было в Сливенском каземате. В нашей камере лежало тридцать человек. (Болгары говорят «лежать в тюрьме», а не «сидеть».) Все мы ждали суда. Поганое это занятие. Сроки, правда, нас не интересовали. Лишь бы не расстрел. А десять или пятнадцать лет дадут — разницы никакой: все одно через год-полтора придут советские братушки и освободят. Но было два наших товарища, у которых никакой надежды не оставалось. Один — я его не виню: человек есть человек — пал духом, замкнулся. Другой вел себя, как будто ничего не случилось: проводил с нами, молодыми, беседы по истории партии, даже пел.

Как-то на прогулке в тюремном дворе я спросил его: «Откуда, бай Иван, у тебя такая воля?» А он грустно улыбнулся и ответил: «Воли, парень, у меня нет. Если бы она была, то я застрелился бы, когда меня схватили. А сознание имеется. Рассуди сам. Вы вот на меня смотрите и думаете: не сегодня-завтра человека расстреляют, а он не сдается, живет; значит, убежден, что правильно жил, что боролся за правое дело. И еще крепче поверите в наше дело. Крепче поверите — быстрее победите. А когда меня поведут на расстрел, я, парень, выдержу, глазом не сморгну. Пусть почувствуют убийцы своими заячьими душонками, какая у нас сила, пусть они задрожат, ежели у них есть капля разума, чтобы представить расплату за нашу кровь!..» И закончил он просто, с той же своею тихой, грустной улыбкой: «Главное, парень, никогда не падай духом!» Вроде бы наказ мне такой дал!

Долго ль, коротко ль, вглядываясь в гранитную мглу, мы слушали могучий рев потока, видели за ним недоступные нам праздничные столы и попеременно обращались с монологами по адресу «свободной стихии». Но в конце концов делать было нечего, вернулись. Решили встретить Новый год в ближайшем околийском центре — небольшом городке, известном тем, что через него во время о́но прошел Филипп Македонский, которому принадлежит историческая фраза: «Из всех войн, которые я вел, самая трудная была с моей супругой Олимпией».

— А может быть, этот самый Филипп Македонский тоже тут встречал Новый год, — предположил в раздумье Лазар.

В этом городке был у меня знакомый — секретарь околийского комитета партии. Мы с ним довольно часто встречались в Софии, ездили как-то вместе в земледельческий кооператив и один раз, по случаю, даже предприняли туристскую вылазку на гору Пирин. Знал я о Пенчо — так зовут этого человека — то, что он коммунист с 1940 года, что около трех лет партизанил в Балканах, что дважды фашистские власти приговаривали его к смертной казни, от которой его чудом спасли товарищи. О своей личной жизни Пенчо никогда не говорил, и я, разумеется, его не спрашивал.

Со временем у меня сложилось о Пенчо мнение, что это тот тип коммуниста, который отдал всего себя до последнего биения сердца общему делу. Одна у него была человеческая слабость: любил эдельвейсы — вечные цветы заоблачных горных вершин. Из-за них он ходил на Пирин.

И вот передо мною встала альтернатива: позвонить ему или не звонить. Больше склонен я был к последнему: человек, безусловно, встречает Новый год в кругу друзей, с которыми я не знаком. «Незваный гость хуже татарина». Но Лазар, ссылаясь на болгарские обычаи и нравы, убедил меня в обратном. Я снял телефонную трубку.

…Хозяин встретил нас у ворот, сдавил в богатырских объятиях и, что называется, внес на крыльцо.

— Вы, как нельзя, вовремя! — весело проскандировал он своим баритоном. — У Славчо несколько часов назад был перелом. Сейчас температура спа́ла… Все в порядке. Но я решил никуда не ходить, встретить Новый год с ним!..

Я ничего толком не понимал. Кто такой Славчо? О каком переломе идет речь? Но распытывать не стал: все само собою разъяснится.

Пенчо провел нас в гостиную, а сам, извинившись, куда-то вышел. Обстановка гостиной с первого взгляда показалась мне немного строгой, соответствующей рабочему кабинету: письменный стол, диван, четыре кресла. На стене в простенькой оправе висела картина — зимний пейзаж Балкан.

Я еще раз осмотрелся и увидел в углу портрет молодой женщины с широким, как крылья птицы, размахом бровей и большими черными глазами. Писал портрет, без сомнения, не мастер кисти, но глаза женщины казались живыми. И я подумал, что любовь водила рукой художника. Под портретом стояла ваза с букетом эдельвейсов, отливающих призрачным желто-золотистым цветом далеких звезд.

Дверь из гостиной в соседнюю комнату была полуоткрыта. Там, в глубине, светилась новогодняя елка, а за нею была видна кроватка, завешенная белым пологом. Я любовался елочными украшениями, как вдруг заметил, что один край полога дрогнул и приподнялся. Изнутри высунулась вихрастая головка мальчика 12―13 лет, вылитая копия женского портрета, висевшего на стене.

— Здравствуйте, дяди, — проговорил он слабым голосом, в котором прорвалась одна баритонистая нотка. Лицо мальчика было бледным, отчего черные глаза казались еще бо́льшими, чем у женщины на портрете.

— Ты Славчо? — спросил я.

— Славчо, — охотно ответил мальчик. — У меня было воспаление легких. Но сегодня я уже не больной… Не вовремя простудился. Как раз конец четверти. По алгебре кубические корни объясняла учительница. Но ничего, я за каникулы догоню ребят. Хорошо, что вы пришли. Папе будет весело. Его бай Ганю и тетя Стояна приглашали сегодня. А он не пошел. Из-за меня, конечно. Со мной могла бы посидеть тетя Златка. Вы ее не знаете? Это наша няня. Да папа ее отпустил. Говорит, идите, встречайте Новый год в кругу своей семьи, а я со Славчо сам посижу. Она пирогов напекла нам, поросенка приготовила. Лучше тети Златки никто пирогов не умеет печь!..

Я слушал мальчика и кое-что начинал понимать. То, что он сын женщины, с которой писан портрет, в этом не могло быть никакого сомнения. Между тем Славчо ни разу не упомянул слова «мама». Значит… Спрашивать у мальчика было по меньшей мере нелепо.

Скрипнула дверь. Вошел Пенчо, раскрасневшийся, возбужденный, со свертком под мышкой.

Заглянув в спальню, он расплылся в блаженной улыбке.

— Вижу, что вы уже познакомились. Ну, добро!..

Он глянул на часы, состроил смешную, страшно удивленную мину и сказал, обращаясь к Славчо:

— Тебе, сынок, спать пора. Пора, пора! Поздравь нас с наступающим Новым годом. И спать. Нельзя переутомляться. Ты еще болен!

Мы пожелали нашему юному другу здоровья, счастья, успехов в учебе, а отец, поцеловав его, закрыл кроватку пологом.

Было десять часов. Общими усилиями мы стали сервировать стол. Хозяин не в пример нам оказался заправским официантом.

В одиннадцать часов по местному и в двенадцать часов по московскому времени Пенчо предоставил мне слово. Я поднял тост за Родину, за наши семьи, за друзей!

И разговор перенесся на ту северную параллель, где стоит Москва. Хозяин и расспрашивал меня и рассказывал. Он дважды бывал в Москве и полюбил ее любовью русского.

Выпили за болгарский Новый год. Посидели. Вспомнили общих знакомых.

Пенчо снял с руки часы и положил их возле себя на стол. Я глянул на свои — без четверти час. Хозяин наполнил бокалы. Потом он поднялся, устремил взор куда-то вдаль. Помолчав, проговорил просто и торжественно:

— Я поднимаю эту чашу в память матери Славчо — Надежды, славной партизанки и чудесной дочери болгарского народа. В этот час 1 января 1944 года ее повесили фашисты.

Спустя несколько минут я сказал: