Помоги проекту - поделись книгой:
У подавляющего большинства американцев в душе живет прямо-таки квазирелигиозное отношение к бизнесу. Их кальвинистская вера в рынок и ненависть к большому правительству, сравнимая разве что с ненавистью к безбожному социализму, заслоняют от них корпоративную алчность, позволяя компаниям безнаказанно создавать своего рода социализм для избранных и оставлять нищету в качестве удела для всех остальных. Многие ошибочно верят в то, что американская мечта неотвратимо вытекает из ничем не ограниченного свободного рынка, и закрывают глаза на долгую историю существования тайного корпоративно-правительственного сговора. Пока американцы полагают, что рынки наилучшим образом служат обществу, когда они свободны от вмешательства правительства, пока американцы смотрят сквозь пальцы на политический процесс, в котором избранные представители позволяют группам компаний продвигать законопроекты, предоставляющие им льготы в ущерб остальному обществу, мы обречены как нация.
Решение проблемы начинается с признания того, что все великие скачки в американской экономической истории происходили только тогда, когда правительство помогало финансировать развитие критически важной энергетической и коммуникационной инфраструктуры и поддерживало ее работоспособность, обеспечивая возможности роста и процветания новым компаниям. Реальность такова, что я не могу представить практически приемлемого пути перехода к новой экономической эре без полномасштабного и стабильного партнерского взаимодействия между правительством и бизнесом на каждом уровне — в городе, округе, штате и стране.
Потом нам необходимо проанализировать ошибки истории корпоративно-правительственных взаимосвязей с тем, чтобы не повторять их, чтобы в третьей промышленной революции было открытое и прозрачное сотрудничество между правительством, бизнесом и гражданским обществом в интересах всего американского народа, а не только корпоративной элиты.
Разобраться в реальной истории взаимоотношений между бизнесом и правительством непросто. Несколько лет назад я участвовал в телевизионных дебатах с известным либертарианцем из высокоуважаемого исследовательского центра в Вашингтоне. В какой-то момент он заявил, что каждый раз, когда правительство вмешивается в рынок, страдает вся экономика. А потом он обратился ко мне и спросил довольно язвительно, не мог бы я «твердо» указать федеральную программу в коммерческой сфере, благоприятно повлиявшую на бизнес и торговлю, которую не смог бы осуществить частный сектор. Ухватившись за слово, я назвал закон о финансировании строительства федеральной системы автодорог, самый дорогой общественный проект в истории, результатами которого стали сеть дорог с «твердым» покрытием и беспрецедентный экономический рост на протяжении жизни целого поколения.
Программа стоимостью $25 млрд предусматривала освоение 650 000 га земли и строительство сети супермагистралей протяженностью 65 000 км{182}. В ходе прокладки дорог было вынуто более 32 млрд кубических метров грунта{183}. Помимо этого строительство потребовало укладки десятков тысяч километров дренажных труб. Дороги имели основание из железобетона, а чтобы автомобили могли беспрепятственно двигаться по ним, было построено 54 663 моста и 104 туннеля{184}.
Строительство федеральной автодорожной инфраструктуры оказало непосредственный стимулирующий эффект на участвовавшие в нем отрасли, а также мультиплицирующее воздействие на экономику в целом, которое достигло пика в конце 1980-х гг. Нефтяные компании, строительные организации, производители цемента, сталелитейные компании, компании сектора тяжелого машиностроения, лесозаготовительные компании, производители краски, светотехнические компании, компании по благоустройству и озеленению, а также производители резины были в числе десятков отраслей, участвовавших в создании гигантской федеральной системы автодорог.
Претворенная в жизнь руками миллионов рабочих мечта президента Эйзенхауэра о «лентах автомагистралей, идущих через всю страну», для осуществления которой потребовалось 40 лет, считается величайшим экономическим достижением Америки после окончания Второй мировой войны.
Гигантский правительственный проект создания инфраструктуры федеральных автомобильных дорог не был чем-то аномальным. Еще в самом начале второй промышленной революции критические структурообразующие отрасли — нефтяная, автомобильная, телекоммуникационная, электроэнергетическая, строительная и т.д. — объединились в мегалобби, задачей которого было получение финансовой поддержки правительства на всех уровнях, принятие благоприятных законов, правил и стандартов, гарантировавших рыночный успех. Формирование энергетического режима на основе ископаемого топлива, развитие интегрированной телекоммуникационной системы, создание национальной электроэнергетической системы и застройка пригородных зон по всей стране в дополнение к росту добычи нефти в течение большей части XX века стали возможными благодаря щедрой, но зачастую замаскированной, а то и скрытой, помощи со стороны правительства.
Индустрия ископаемого топлива и атомная энергетика субсидировались американскими налогоплательщиками на протяжении многих поколений. Даже после того, как энергетические отрасли достигли зрелости, федеральное правительство продолжало вливать десятки миллионов долларов в их исследования и разработки. С 1973 по 2003 г. правительство США выплатило $74 млрд в виде энергетических субсидий, предназначенных для стимулирования исследований и разработок в сферах ископаемого топлива и атомной энергетики, несмотря на то что представители этих отраслей не страдали от недостатка прибыли и входили в число крупнейших компаний мира{185}.
Именно негласная поддержка федерального правительства позволила AT&T в начале XX века превратиться в квазигосударственную телекоммуникационную монополию, которая получала миллиарды под прикрытием регулирования, не допускавшего свободной конкуренции.
Правительства штатов, следуя этому примеру, стали вводить регулирование энергетических и коммунальных компаний и превращать их в квазигосударственные монополии с гарантированно высокими тарифами на электроэнергию, правом на использование государственных ресурсов и другими привилегиями, обычно ассоциируемыми с муниципальными предприятиями.
Хотя такие предприятия номинально находятся под надзором правительств штатов, это не мешает многим из них фактически действовать самостоятельно и получать приличные доходы за счет клиентов и налогоплательщиков. Они держат эффективное профессиональное лобби в столицах штатов и создают так называемую систему вращающихся дверей, которая позволяет чиновникам из надзирающих агентств периодически переходить на хорошо оплачиваемую работу лоббистов в поднадзорных компаниях, а представителям этих компаний быстро занимать вакантные места в агентствах.
Электрификация Америки принесла в города свет, обеспечила подачу энергии на фабрики, сделала возможным отопление и охлаждение зданий, использование электробытовых приборов в домохозяйствах. Важнее, однако, то, что электрификация принесла с собой новые коммуникационные возможности, позволившие управлять более сложной экономикой второй промышленной революции.
Никогда поддержка федеральным правительством коммерческого рынка не была более масштабной и менее афишируемой, чем во времена бума пригородного строительства XX века. Федеральное управление жилищного строительства, учрежденное в 1934 г. правительством США, фактически гарантировало финансирование строительной индустрии, крупнейшего коммерческого сектора Америки, до конца столетия. Гарантии Управления, предоставляемые ипотечным кредиторам при поддержке Министерства финансов США, в сочетании с налоговым законодательством, позволяющим домовладельцам вычитать процентные платежи по ипотечным кредитам из налогооблагаемого дохода, стимулировали величайший в истории бум жилищного строительства. В 1960-е гг. Управление гарантировало финансирование 4,5 млн домов в год, почти трети всех домов, строившихся в стране.
Коммерческие застройщики получали не менее щедрые правительственные субсидии. Конгресс США внес в налоговый кодекс поправки, позволяющие застройщикам списывать стоимость нового здания в течение семи лет вместо стандартного срока амортизации, составлявшего 40 лет. В результате многомиллиардных субсидий у съездов с новых федеральных трасс и в районах пригородной застройки были построены тысячи торговых центров и комплексов.
Правительство помогало финансировать практически все этапы создания критически важной инфраструктуры второй промышленной революции, а также субсидировало многие связанные с нею коммерческие возможности. Расходы правительства на запуск, развертывание и поддержание промышленного комплекса составили триллионы долларов и стали крупнейшим вложением в развитие рынка за всю документированную историю. Присутствие правительства в коммерческой сфере помогло превратить США в экономическую сверхдержаву, не имеющую себе равных.
Для тех, кто сомневается в критической важности той роли, которую правительство играло в коммерческом успехе Америки, я разместил на нашем веб-сайте отдельный очерк с описанием этой непризнанной взаимосвязи и надеюсь, что он развенчает раз и навсегда либертарианский миф о том, как США стали величайшей экономикой на земле.
Общая картина
Самая трудная задача при переходе от второй промышленной революции к третьей имеет концептуальный, а не технический характер. Стоявшие у истоков второй промышленной революции быстро поняли, как минимум на интуитивном уровне, что новые коммуникационная среда и энергетический режим создают единственную и неразделимую экономическую парадигму. Одно нельзя развивать без другого. Они также поняли, что новая инфраструктура, создаваемая этим сочетанием, фундаментально видоизменяет пространственно-временную ориентацию общества и требует нового подхода к управлению и организации как коммерческой деятельности, так и образа жизни.
Молодые нефтяные, автомобильные, телефонные, коммунальные, строительные и риелторские компании второй промышленной революции очень скоро осознали, что деятельность каждой из них расширяет коммерческие возможности других и что добиться экономии на скорости и масштабе, позволяющей реализовать их коммерческий потенциал в полной мере, в одиночку невозможно. Переработка нефти, производство автомобилей, прокладка дорог и телефонных линий, создание системы электроснабжения, застройка пригодных зон и формирование современной деловой практики являются не отдельными видами коммерческой деятельности, а компонентами единого предприятия — второй промышленной революции.
Предприниматели поняли это еще в самом начале, объединили усилия и создали влиятельное лобби в США и Европе, а затем и в остальных странах мира для продвижения общего дела. Несмотря на то что это лобби чаще всего действовало хищнически и неблаговидно, преследовало корыстные интересы и совершенно не заботилось об общественном благосостоянии, оно все же выполняло важную публичную функцию, которая обычно оставалась незамеченной. Лоббисты служили связующим звеном. Иными словами, они сводили воедино разрозненные коммерческие силы и трансформировали их в совокупность взаимосвязей, создавая зачаток скелета нового экономического организма.
Лоббисты перетягивали правительство на свою сторону, манипулировали им и заставляли помогать формированию новой экономики. Справедливости ради следует сказать, что изобретатели, предприниматели и финансисты второй промышленной революции поняли, что за систему они создают, до того, как интеллектуальное сообщество смогло описать и классифицировать ее, а правительство смогло ввести необходимое регулирование.
В наших представлениях предпринимательство связывается с изолированными коммерческими достижениями — новыми изобретениями или бизнес-идеями, однако подлинный вклад предпринимателей заключается в другом и имеет более системный характер. Он становится видным, когда бизнес-сообщество начинает понимать, что их индивидуальные коммерческие начинания складываются в более широкое экономическое видение. Когда это происходит, наступает новая экономическая эра. Лишь какое-то время спустя новая экономическая парадигма получает название и превращается в убедительную идею, захватывающую и мобилизующую общество. (Арнольд Тойнби, выдающийся британский историк, впервые сформулировал концепцию промышленной революции в своих лекциях лишь в конце 1880-х гг., когда первая промышленная революция была уже в полном разгаре{186}.)
Сегодня мы являемся свидетелями слияния новой коммуникационной среды и нового энергетического режима — третьей промышленной революции. Компании из разных секторов — чистой энергии, зеленого строительства, телекоммуникаций, мини-электростанций, распределенных интеллектуальных сетей, электромобилей и транспортных средств на топливных элементах, экологически устойчивых химических производств, нанотехнологии, логистических систем с нулевыми выбросами углекислого газа, систем управления цепочками поставок и т.д. — разрабатывают целый комплекс новых технологий, продуктов и услуг.
До недавнего времени эти новые коммерческие возможности не слишком интересовали инвестиционное сообщество, да и общество в целом. Это объясняется тем, что людей затрагивают цельные сюжеты, а они всегда связаны с взаимоотношениями и взаимодействием между характерами. Как отдельное слово не расскажет вам ни о чем, так и отдельные технологии, продукты и услуги не составят новой экономической идеи. Только когда мы понимаем, как они взаимосвязаны друг с другом, как они укладываются в новую экономическую картину, наши головы начинают поворачиваться в их сторону. Именно это и происходит сейчас по мере того, как идеологи третьей промышленной революции раскрывают перед нами одну за другой главы повести о новой глобальной экономике.
ЗАРОЖДАЮЩАЯСЯ ТРЕТЬЯ ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ — это не только изменение способа ведения бизнеса, но и изменение представлений о политике. Борьба между старыми иерархическими энергетическими интересами второй промышленной революции и нарождающимися горизонтальными энергетическими интересами третьей промышленной революции ведет к появлению новой политической дихотомии, которая является отражением сил, соперничающих за доминирование в коммерческой сфере. Новый политический сценарий будет изменять сам подход людей к политике по мере нашего продвижения в направлении новой эры.
Глава 5
ЗА ГРАНЬЮ ПРАВОГО И ЛЕВОГО
Слышали ли вы когда-нибудь, чтобы до 25 лет человек декларировал свои идеологические убеждения? В этом возрасте занимаются другими вещами. Для идеологии там нет места. Молодым людям не слишком интересно обсуждать тонкости капиталистической или социалистической идеологии или нюансы геополитической теории. Их политическое сознание формируется совершенно иначе.
Наша группа по глобальной политике обратила на это внимание после того, как мы углубились в политический процесс в Европе, США и других странах. Мы обнаружили новые, на наш взгляд, политические умонастроения у молодых политических лидеров, выросших в коммуникационной среде Интернета. Их больше занимало не противопоставление «левое — правое», а противопоставление «централизованное и авторитарное — распределенное и коллективное». И это не случайно.
Два поколения, социабельность которых формировалась в значительной мере в коммуникационной среде Интернета, намного более склонны делить мир на людей и институты с вертикальным, закрытым и индивидуалистическим мышлением и людей и институты с горизонтальным, прозрачным и открытым мышлением. Повзрослев, эти поколения принесли с собой другое политическое мышление — и не просто другое, а такое, которое фундаментально меняет политический процесс в XXI веке.
Как Интернет положил конец политике силы
Президентский дворец в Мадриде окружен зелеными газонами и тенистыми деревьями. Клумбы с цветами и тропические кустарники встречают посетителей на каждом углу. Дорожки соединяют президентскую резиденцию с другими зданиями комплекса. Все вокруг дышит умиротворением.
Мне очень хотелось познакомиться с Хосе Луисом Родригесом Сапатеро, 48-летним профессиональным политиком, который стоял во главе самой могущественной страны испаноговорящего мира. Когда он вышел мне навстречу, первым, что бросилось в глаза, была теплая улыбка и непринужденные манеры. Он, казалось, чувствовал себя на своем месте. Мы беседовали более двух часов и затронули широкий круг вопросов от философии и культурной антропологии до реалий сложной глобальной экономики. Я начал разговор с признания в том, что мы с женой следим за политической карьерой Сапатеро с большим интересом. Нас особенно поразило заявление, сделанное им сразу после вступления в должность, относительно того, что одним из высших приоритетов для него является прекращение политики силы в Испании. Я придвинулся чуть ближе к нему и поинтересовался: «Что толкнуло вас начать работу в должности президента с такого заявления, да еще в Испании?»
Ответ Сапатеро был исчерпывающим. Он напомнил, что в Испании на протяжении столетий католическая церковь и монархия очень жестко контролировали все стороны общественной жизни и политика силы стала культурной средой, в которой иерархические формы контроля нисходили от вершин духовной и государственной власти до семейных отношений в каждом доме. Политика силы была социальной связкой, заставлявшей поколение за поколением мириться с неограниченной властью церкви, государства и работодателя, не подвергая сомнению ее законность.
После этого наступила пауза. Я чувствовал, что президент подыскивает слова, способные передать мотивы его собственной миссии в жизни. Он формулировал свою мысль очень тщательно. «Политика силы, — сказал он, — это то, на чем держится старый порядок. Она губительно действует на стремление человека к сохранению достоинства. Она запирает дух человека и убивает личную свободу. Испанцы не понаслышке знают об опустошающем уроне, который она наносит человеческой психике. Нам необходимо полностью отказаться от нее, если мы как народ хотим что-то значить в будущем». В заключение Сапатеро добавил: «Для молодежи, выросшей в интернет-среде и привыкшей к общению в социальных сетях, иерархически организованный, вертикальный поток власти является старомодным». Политика силы не совместима с Facebook и Twitter.
Сапатеро — один из первых молодых политических лидеров, чье восприятие окружающего отражает глубокое изменение самосознания. Старая иерархическая организация социальных отношений уступает сетевому мышлению, и это подрывает функциональные допущения, на которые опираются наши базовые институты, включая семейные отношения, религиозную практику, систему образования, модели бизнеса и формы управления.
Наш разговор касался применения сетевого мышления в сфере экономики. Мы детально обсудили необходимость отказа Испании от экономической модели второй промышленной революции в пользу экономической модели третьей промышленной революции и сошлись во взглядах относительно того, что демократизация энергии является критически важным моментом перехода общества от авторитарной структуры к структуре, основанной на сотрудничестве.
В конце этой встречи, которая, как оказалось, была первой в длинной череде встреч в последующие годы, премьер-министр Сапатеро повернулся ко мне и сказал: «Вы знаете, Джереми, Испания осталась в стороне от первой промышленной революции, да и большая часть второй промышленной революции прошла мимо нас. Я даю вам слово, что мы не допустим повторения того же в случае третьей промышленной революции. Наше правительство решительно настроено на лидерство в экологически устойчивом и демократическом экономическом будущем».
Премьер-министр Сапатеро превратил экономическую модель третьей промышленной революции в свое видение будущего страны. Под его руководством Испания вырвалась вперед и стала вторым по масштабам после Германии производителем возобновляемой энергии в Европе.
К сожалению, администрация премьер-министра Сапатеро потеряла целеустремленность в середине его последнего срока в должности и свела на нет многие достижения, которые выводили Испанию на передний край третьей промышленной революции. Испания подхватила долговую заразу, от которой уже страдали Греция, Ирландия и Португалия. Схлопывание испанского домостроительного пузыря в одночасье превратило страну из образцового представителя новой коммерческой Европы, который на протяжении 15 лет превосходил Германию по темпам роста, в дурной пример перегрева европейского рынка. Когда я только начал консультировать премьер-министра Сапатеро, испанская экономика быстро росла, уровень занятости был высоким, социальные программы стояли в ряду самых щедрых в Европе, а правительство гордилось высоким профицитом бюджета. В 2007 г. рынок жилья рухнул, безработица перевалила за 20% (один из самых высоких показателей в Европе), а правительство погрязло в долгах. У премьер-министра Сапатеро, находящегося под давлением финансовых рынков, было два пути — либо жесткое ограничение государственных расходов, либо снижение суверенного кредитного рейтинга и унизительное обращение за помощью к Европейскому союзу{187}.
Справедливости ради следует заметить, что домостроительный пузырь начал раздуваться более чем за десятилетие до вступления Сапатеро в должность и достался ему по наследству. Для поддержания испанской экономики на плаву, ее способности осуществлять заимствования пришлось резко сократить социальные программы. Бюджет на основе политики строгой экономии, принятый в декабре 2010 г., пришелся по вкусу далеко не всем. Особенно недовольна была молодежь, безработица среди которой достигла 45%. В стране начались беспорядки{188}.
Я встретился с премьер-министром Сапатеро в Нью-Йорке в 2009 г., куда он приехал для выступления на Генеральной ассамблее ООН. Он поинтересовался, не могу ли я помочь его администрации составить комплексный план третьей промышленной революции, чтобы дать новый старт испанской экономике. Я согласился и сказал, что нам придется сконцентрироваться на оживлении домостроительного рынка. Для этого потребуются кодексы, правила, стандарты и льготы, направленные на превращение умирающего национального сектора недвижимости в сектор миллионов зеленых мини-электростанций — второй столп.
Премьер-министру Сапатеро идея понравилась, и он предложил мне взаимодействовать напрямую с Бернардино Леоном Гроссом, генеральным секретарем премьер-министра, для ускорения дела. В последующие несколько месяцев, однако, правительство погрязло в рутине реализации программы жесткой экономии средств под неусыпным надзором международного финансового сообщества и фактически ушло в глубокую оборону. В результате наш план возвращения экономики к жизни был отложен в долгий ящик.
Моя следующая встреча с премьер-министром Сапатеро состоялась в марте 2010 г. Наши мнения совпали — программу жесткой экономии необходимо дополнить амбициозным экономическим планом, способным дать стране чувство миссии, если мы не хотим, чтобы испанское общество потеряло надежду на восстановление экономики. Сапатеро предложил мне немедленно встретиться с министром промышленности, торговли и туризма Мигелем Себастьяном Гасконом и начать разработку комплексного плана третьей промышленной революции для страны. Однако встреча с Гасконом не оправдала моих надежд. Она оставила у меня впечатление, что он не был заинтересован в сотрудничестве и относился прохладно, если не враждебно, к идее развертывания третьей промышленной революции. Поражало очевидное несоответствие настойчивого желания премьер-министра Сапатеро перейти к реализации нового экономического плана и вежливого сопротивления его кабинета министров. Несмотря на неустанные попытки Бернардино Леона Гросса в течение следующего года вернуть план третьей промышленной революции в продуктивное русло, преодолеть инерцию не удавалось, правительство каждый раз откатывалось назад, и великая мечта премьер-министра Сапатеро открыть Европе путь в третью промышленную революцию померкла.
Сказать, сможет ли Испания вернуть тот импульс, который она потеряла после экономического кризиса 2008 г., и занять место лидера в гонке за третью промышленную революцию, сейчас невозможно. Время покажет.
Все пути ведут в Рим
Премьер-министр Сапатеро — социалист, и его администрация является одной из ведущих социалистических сил в сегодняшнем мире. Однако видение третьей промышленной революции не имеет какой-либо политической принадлежности. В Риме мэр Джанни Алеманно представляет партию «Народ свободы» и входит в правоцентристское коалиционное правительство Берлускони. Вместе с тем по своему видению третьей промышленной революции в Риме он находится намного ближе к идеям премьер-министра Сапатеро, чем к идеям своего собственного премьер-министра Сильвио Берлускони.
Внимание мэра сфокусировано на двух целях: вдохнуть новую жизнь в экономику Рима, превратив его в лидера среди мегаполисов мира по экологической устойчивости, и сделать Рим местом проведения Олимпийских игр 2020 г. (Олимпийские игры не проводились в Риме с 1960 г.).
На нашей первой встрече мы очень быстро перешли от философских вопросов к делу. Мэр начал с краткого введения в историю Рима, чтобы создать контекст для разговора. Он заметил, что здание, где мы находились, — здание муниципалитета Рима — спроектировано и построено Микеланджело на вершине эпохи Возрождения, оно должно было символизировать пробуждение человеческого духа в изобразительном искусстве, литературе и культуре Западного мира. Затем он подвел меня к окну. За стенами его офиса находились раскопки, обнажавшие остатки древнеримского форума. Мэр указал на небольшой черный камень — Ляпис нигер — внизу и спросил, известно ли мне, что это такое. Я пожал плечами, и он рассказал, что мы смотрим на последний ярд великой римской дорожной сети, которая покрывала всю Европу. «Знаете старую поговорку о том, что все дороги ведут в Рим? — сказал мэр. — Так вот это нулевая точка».
Разговор пошел о том, что Рим может дать начало новой эпохе Возрождения, проложив информационную/ энергетическую супермагистраль от ворот здания муниципалитета через Италию и всю Европу до Ближнего Востока и Северной Африки, как во времена Римской империи. Целью этой энергетической супермагистрали, однако, должны быть не завоевания, а поощрение новой формы сотрудничества между людьми и воспитание биосферного сознания.
Вопрос о том, кто должен контролировать генерирование и распределение электроэнергии в регионе, регулярно возникал на последующих встречах с мэром. Мне говорили, что если Интернет попадет в руки частного провайдера в каждом районе, то это приведет к ограничению свободы передачи информации в киберпространстве. Поскольку у города есть собственные электрогенерирующие компании, энергетическая система уже принадлежит его гражданам. Для Рима, таким образом, проблемой был не доступ к линиям электропередачи, а владение и контроль над генерированием возобновляемой энергии у источника — в пригородах и в регионе.
Я сказал мэру, что хорошо бы создать энергетические кооперативы в каждой пригородной зоне, которые позволили бы небольшим микропроизводителям электроэнергии объединить капитал, рассредоточить риски и стать эффективными игроками на рынке распределенной энергии. Если помните, то именно в результате создания кооперативных объединений в беднейших сельских районах США в 1930-е, 1940-е и 1950-е гг. электричество пришло в миллионы домов и мелких компаний. Это отличный пример силы кооперативной модели. Поскольку коммуникационная/ энергетическая система третьей промышленной революции является распределенной по своему характеру и строится на основе сотрудничества, она очень хорошо стыкуется с кооперативной моделью бизнеса в узловых точках.
Когда идея создания пригородных энергетических кооперативов была впервые предложена мэру Алеманно, я не знал, как он отреагирует на нее, учитывая его партийную принадлежность. Некоторые представители правого толка в Италии традиционно выступали против кооперативов, усматривая в них социалистические начала, которые подрывают дух индивидуального предпринимательства. На деле все было не так просто. Итальянское кооперативное движение — огромная коммерческая сила в этой стране, как и в других странах Европы, да и в мире в целом. В Италии существовало три основных крыла кооперативного движения: Legacoop, вышедшее из рядов прокоммунистических левых; Confcooperative, аффилированное с католической церковью; и AGGI, которое связано с некоммунистическими левыми. Иначе говоря, в определенном смысле кооперативы исторически присутствовали во всем консервативно- либеральном политическом спектре и пользовались широкой поддержкой.
Мэр Алеманно рассеял мои сомнения, сообщив, что в те времена, когда он занимал пост министра сельского хозяйства в правительстве Берлускони, одной из его важнейших задач была помощь в создании сельскохозяйственных кооперативов по всей стране. Он сказал, что, с его точки зрения, энергетические кооперативы в пригородах Рима были бы лучшим вариантом и что нам просто необходимо привлечь существующие ассоциации кооперативов к процессу планирования третьей промышленной революции. Это мы и сделали.
Великий политический разворот
Ну хорошо. Я допускаю, что итальянская политика несколько неортодоксальна. Но что вы скажете о великом политическом развороте в Великобритании в 2010 г.? Мог ли кто-нибудь себе представить, чтобы партия Маргарет Тэтчер вдруг стала горизонтальной? Железной леди более чем кому-либо другому подходил образ патриарха на каблуках. Она без преувеличения олицетворяла тот тип вертикальных, жестких политиков, которые доминировали в XX веке — Линдоны Джонсоны, Уинстоны Черчилли и Шарли де Голли (и я говорю это с симпатией). В те времена на политических лидеров смотрели как на отцов нации, которые должны охранять отчизну, пока мы работаем и занимаемся повседневной рутиной.
А теперь мы имеем дело с Дэвидом Кэмероном, называющим себя консерватором, но ведущим игру, которую политологам еще предстоит препарировать и классифицировать. Всеобщие выборы 2010 г. ясно показали это мне в череде довольно необычных встреч.
Все началось, когда я познакомился с Дэвидом Милибэндом в Лондоне в марте 2009 г. В тот момент Милибэнд занимал пост министра по охране окружающей среды в лейбористском кабинете Тони Блэра. Позднее он стал министром иностранных дел в администрации Гордона Брауна. Я приехал в Лондон, чтобы прочитать в Лондонской школе экономики лекцию на чтениях Ральфа Милибэнда. Эти чтения носили имя отца Дэвида, выдающегося теоретика марксизма. (Семья Милибэндов имеет длинную историю участия в британском социалистическом движении.) Дэвид был способным молодым человеком, который в 29 лет занял место главы стратегического аппарата премьер-министра Блэра. По его внешности никто бы не сказал, что он уже разменял пятый десяток.
Дэвид должен был присутствовать на моей дневной лекции и представить меня слушателям. Утром я заскочил в его офис, чтобы нанести визит вежливости. С первого же мгновения было очевидно, что молодого министра занимали совершенно другие вопросы и он недоволен тем, что его отвлекают даже на короткий разговор. Он сказал, что неотложные дела не позволяют ему приехать на лекцию и представить меня. Когда я заговорил о плюсах микрогенерирования возобновляемой энергии и свободного обмена и использования зеленого электричества, стало понятно, что видение третьей промышленной революции ему не по вкусу.
Внутри Лейбористской партии Великобритании шел ожесточенный спор вокруг ее давней политики противодействия развитию атомной энергетики. Атомное лобби развернуло пропагандистскую кампанию в Европе и Америке, проталкивая идею превращения атомной энергетики в основной источник электричества в условиях борьбы с глобальным потеплением. Лоббисты упирали на то, что раз атомная энергетика не приводит к выбросам углекислого газа, значит она является экологически чистой энергетической технологией. Такие выдающиеся британские деятели, как сэр Дэвид Кинг, главный научный советник правительства, ратовали за возвращение атомной энергетики. Их поддерживали лидеры Лейбористской партии, в том числе Тони Блэр и Гордон Браун.
Милибэнд, как министр по охране окружающей среды, попал под перекрестный огонь защитников и противников атомной энергии в партии. В последние недели он определился и дал понять, что открыт для идеи использования атомной энергетики в качестве средства борьбы с глобальным потеплением. Это вызвало яростные протесты в рядах партии.
Я напомнил Дэвиду, что в мире действует всего 442 атомных реактора и что их вклад в мировую выработку энергии не превышает 6%. Чтобы оказать хотя бы минимальное влияние на климат, доля атомной энергетики, по данным научного сообщества, должна вырасти не менее чем до 20%. Для этого необходимо заменить все устаревшие АЭС и построить 1000 новых. Выполнение этой задачи потребует ввода в строй трех новых АЭС каждые 30 дней на протяжении следующих 40 лет — всего около 1500 АЭС стоимостью $12 трлн{189}. Я спросил Дэвида, действительно ли он верит, что задача такого масштаба является политически и коммерчески осуществимой. Он в слегка раздраженном тоне ответил, что вообще не верит в то, что одни только новые возобновляемые источники энергии смогут привести нас к экономике с низкими выбросами углекислого газа, даже если объединить их и масштабировать с помощью интеллектуальной энергосети. По его словам выходило, что атомная энергетика должна играть значительную роль в уменьшении изменения климата. После этого Дэвид извинился и сказал, что не может продолжать разговор — ему нужно присутствовать на заседании. Результаты моего визита, мягко выражаясь, не вселяли оптимизма. Я ожидал, что человек такого возраста, да еще с глубокими социалистическими корнями в семье, с большим энтузиазмом воспримет перспективу демократизации энергии.
Во второй половине дня сразу после завершения моего выступления с лекцией о третьей промышленной революции перед преподавателями и студентами Лондонской школы экономики ко мне подошла женщина. Она сказала, что очень заинтригована видением третьей промышленной революции. По ее словам, однако, британское правительство намерено повернуть совсем в другую сторону — назад к старым, централизованным источникам энергии XX века, в частности к атомной энергии, которую она считала опасной для будущего человечества. Она просила меня сделать документальный фильм об опасности атомной энергетики — такой же доступный и наглядный, как фильм Ала Гора «Неудобная правда» о глобальном потеплении, и предлагала свою помощь. Видя, что она явно потрясена и расстроена, я спросил, как ее зовут. Она ответила: «Мэрион Милибэнд». Это была жена покойного Ральфа Милибэнда, в память о котором я только что читал лекцию. Я сказал: «У меня была встреча с вашим сыном всего несколько часов назад, и он, похоже, твердо решил вернуть атомную энергетику к жизни. Разве вы не пытались переубедить его?» Она ответила: «Он ничего не хочет слушать! Это бесполезно». Впоследствии я прочитал, что г-жа Милибэнд отказалась поддержать и Дэвида, и его младшего брата Эдварда, которые соперничали друг с другом за мантию лидера Лейбористской партии Великобритании после того, как Гордон Браун проиграл на выборах Дэвиду Кэмерону, лидеру Консервативной партии. Эд Милибэнд позднее с небольшим преимуществом победил своего брата и стал новым главой партии.
Далее события того дня приняли еще более неожиданный оборот. Когда я покидал Школу экономики, на улице ко мне подошел молодой человек, представился как член команды, которая занимается разработкой политики в области энергии и изменения климата для Консервативной партии, и заявил, что Дэвид Кэмерон очень интересуется идеей третьей промышленной революции. А еще он заметил, что его коллега, Зак Голдсмит, является неофициальным партийным активистом по вопросам изменения климата и энергии. Я сказал молодому человеку, что отец Зака, покойный сэр Джеймс Голдсмит, был моим другом, что я знаком с дядей Зака, Тедди Голдсмитом, и попросил передать Заку привет. Сэр Джеймс был экстравагантным миллиардером и «плохим парнем» в политике, который постоянно будоражил британский политический ландшафт, а Тедди основал и издавал один из ведущих экологических журналов мира Ecologist. Молодой человек спросил, не могу ли я дать ему экземпляр моей лекции, чтобы обсудить ее на заседании экологической группы Консервативной партии. Текст лекции он получил, но больше я о нем не слышал.
Несколько месяцев спустя со мной связался член британского парламента по имени Грег Баркер. Он сказал, что является теневым министром по изменению климата от Консервативной партии, что партия недавно сформулировала свою политику в области энергии и экологической устойчивости экономики и что эта политика очень близка к видению третьей промышленной революции и плану ее реализации. Его интересовало, можем ли мы организовать встречу и пресс-конференцию с моим участием и с участием г-на Кэмерона, чтобы объявить о намерении партии принять план третьей промышленной революции и реализовать его в случае прихода к власти. Я ответил, что согласен, если мы сможем согласовать некоторые детали, включая результаты работ и график их выполнения. В течение следующих месяцев мы с Баркером несколько раз разговаривали по телефону и переписывались по электронной почте. Нам, однако, так и не удалось довести дело до конца.
Вскоре после того, как Кэмерон стал премьер-министром, я столкнулся с Баркером в Лиссабоне, где выступал на открытии организованной газетой International Herald Tribune конференции по экологически устойчивому экономическому развитию, на которой присутствовали некоторые ведущие мировые игроки в сфере зеленых финансов. Грега недавно назначили государственным министром по вопросам энергетики и борьбы с изменением климата в правительстве Кэмерона. Его непосредственный начальник Крис Хьюн, министр по делам энергетики и изменения климата, прямо называл переход к экономике третьей промышленной революции путем к экономическому возрождению, созданию миллионов рабочих мест, решению проблемы изменения климата и обеспечению энергетической безопасности.
Хотя партия Кэмерона, как и партия Милибэнда, включала атомную энергетику в будущую структуру источников энергии во время избирательной кампании, ее партнеры в новом коалиционном правительстве, либеральные демократы, активно противодействовали строительству новых АЭС в Великобритании. Это могло бы стать камнем преткновения и не дать двум партиям войти в коалицию, если бы они не пришли к соглашению не предоставлять государственные субсидии на строительство АЭС нового поколения и фактически не поставили крест на перспективах возрождения атомной энергетики. Чтобы окончательно похоронить атомную энергетику, в новом правительстве Кэмерона министром энергетики и борьбы с изменением климата был назначен Крис Хьюн, лидер либеральных демократов и непоколебимый противник атомной энергетики.
Кэмерон и Хьюн были ярыми сторонниками распределенной зеленой энергетики и превратили ее в ключевой элемент видения будущего экономики страны{190}. Защита идеи третьей промышленной революции позволила им обойти Дэвида Милибэнда и некоторых из его коллег в продвижении нового подхода к энергообеспечению страны.
Справедливости ради следует сказать, что Дэвид Милибэнд и Лейбористская партия тоже поддерживали зеленую энергетику, зеленые тарифы, программы повышения энергоэффективности «Плати по мере получения экономии» и даже интеллектуальные электросети. Отличие заключается в том, что Дэвид и его брат Эд, который был последним министром по охране окружающей среды в администрации Гордона Брауна, никогда публично не излагали видения революции, связанной с распределенной энергией, и предпочитали представлять свои инициативы как индивидуальные проекты почти так же, как и президент Обама в США. Правительство Кэмерона как минимум предложило более системный подход, понимая, что пять столпов третьей промышленной революции складываются в цельную инфраструктуру для реализации новой экономической парадигмы.
Баркер был тем, кто отвечал за разработку детального плана перехода к экономике третьей промышленной революции. Он спросил, не могли бы представители нашей группы по глобальной политике и Круглого стола руководителей глобального бизнеса по вопросам третьей промышленной революции помочь его министерству. По его словам, правительство Кэмерона делает все, чтобы получить комплексный план к весне 2011 г. Я согласился, и мы организовали встречу шестерки наших ведущих специалистов и корпоративных экспертов с представителями британского правительства для обсуждения тех аспектов, которые необходимо учесть в плане развития третьей промышленной революции для Великобритании, включая барьеры для входа в рынок, наращивание масштабов и коммерческое проникновение. Команду Кэмерона интересовало также, какие кодексы, нормы, правила и стандарты, стимулы и финансовая поддержка необходимы для эффективного осуществления плана развития экономики третьей промышленной революции. Впоследствии мы предоставили более детальные рекомендации для их использования правительством при разработке окончательного плана действий. Баркер заверил меня, что правительство Кэмерона в полной мере осознает «сложности интеграции и гармонизации пяти критических столпов третьей промышленной революции», и поддержал продолжение диалога между правительством и нашей глобальной группой в процессе реализации идеи третьей промышленной революции{191}.
Что меня больше всего заинтриговало в истории с Великобританией, так это присутствие двух молодых политиков, Милибэнда и Кэмерона, один из которых придерживался вертикального подхода к энергии и экономическому развитию, а другой связал свою политическую судьбу с распределенным, сетевым подходом. При этом оба отбросили традиционные партийные шаблоны. Правда, выполнит ли правительство Кэмерона свои обещания и не откатится ли назад к несистемному пошаговому подходу к зеленому будущему, что так характерно для других правительств, — вопрос открытый.
Сдвиг, произошедший в том, как политические лидеры и партии идентифицируют себя в новом спектре, без сомнения, будет в ближайшие годы предметом многочисленных споров между политологами, психологами и социологами. Почему Георгиос Папандреу, премьер-министр Греции и президент Социалистического интернационала, и Ангела Меркель, самый влиятельный консервативный руководитель государства в мире, по существу одинаково отвечают на вопрос о том, как следует управлять энергией и распределять ее в новой экономической эре?
Папандреу пригласил меня выступить со вступительным словом на пленарном заседании конференции Социалистического интернационала в июне 2008 г. Позднее я узнал, что он сделал это в нарушение политики Социалистического интернационала, которая запрещала кому-либо кроме лидеров социалистических партий выступать на таких съездах. Папандреу глубоко предан идее зеленого будущего, характерной чертой которого является демократизация энергии.
То же самое можно сказать и об Ангеле Меркель. Во время обеда, устроенного канцлером Меркель для бизнес-лидеров страны (который упоминается в главе 2), она ясно обрисовала намерения своего правительства в отношении экономики Германии. Меркель известна своей скрытностью и осторожностью. Она принадлежит к той редкой категории политиков, которые предпочитают тихо и методично, не привлекая внимания, добиваться консенсуса и таким образом решать стоящие перед правительством вопросы. Именно поэтому заключительное слово канцлера перед собравшимися стало для меня неожиданностью. Меркель сказала, что она твердо решила посвятить себя созданию инфраструктуры третьей промышленной революции на пяти столпах в Германии и видит будущее Европы и всего мира в переходе к экологически устойчивой, зеленой эре.
Новая политическая ориентация не только приводит к необычным союзам между политиками, но и начинает сводить вместе экономические силы, интересы которых не всегда совпадают. Мы являемся свидетелями зарождения нового политического движения в Европе. В конце лета 2010 г. Анджело Консоли связался с Гульельмо Эпифани, влиятельным генеральным секретарем CGIL, крупнейшего профсоюза Италии, в рядах которого состоят 6 млн рабочих, или 60% всей рабочей силы, объединенной в профсоюзы. Эпифани сказал, что хотел бы встретиться со мной, когда я буду в Риме, и обсудить, какую поддержку его профсоюз может оказать третьей промышленной революции. У меня уже была запланирована поездка в Рим 27 сентября для выступления перед членами итальянского парламента по вопросу создания базы для цивилизации сопричастности и биосферного сознания. Джанфранко Фини, умеренный правоцентристский спикер нижней палаты парламента, прочитал мою книгу «Цивилизация сопричастности» (The Empathic Civilization), заразился альтернативной картиной истории человеческого сознания и решил представить книгу более широкой политической аудитории. Я решил использовать мое пребывание в Риме для встречи с Эпифани. Итак, я посвятил 27 сентября встрече с лидером правоцентристского крыла итальянского парламента и с лидером итальянского профсоюзного движения, иначе говоря, с людьми, чьи политические взгляды не могут быть более разными.
Встреча с Эпифани и Сузанной Камуссо, вновь избранным президентом профсоюза, состоялась утром. На ней присутствовали еще три функционера профсоюза. Они рассказали, что профсоюз полностью поддержал план перехода к третьей промышленной революции в Италии. Более того, профсоюз намеревался работать вместе с региональными и местными выборными должностными лицами всех политических направлений без каких-либо ограничений, если они будут заниматься развитием инфраструктуры на пяти столпах в своих округах.
Для Эпифани главная цель заключалась в создании зеленых рабочих мест для миллионов итальянских трудящихся. Означало ли это, что CGIL будет поддерживать развертывание третьей промышленной революции в Риме даже несмотря на политическую принадлежность мэра к правому крылу? Ответ был утвердительным.
Я предложил профсоюзному движению объединить силы с двумя другими влиятельными экономическими игроками в Италии — ассоциациями малого и среднего бизнеса и кооперативами производителей и потребителей, чтобы создать единый фронт, представляющий бизнес, потребителей и рабочих. Эпифани согласился и в течение нескольких дней связался с другими группами, которые живо заинтересовались новой инициативой. Предварительная работа по созданию нового политического союза уже была выполнена. Я встречался с представителями местных ассоциаций малого и среднего бизнеса по всей Италии на протяжении половины десятилетия и обсуждал с ними огромные коммерческие выгоды, которые несет распределенная зеленая экономика, основанная на сотрудничестве. Объединения кооперативов также приняли идею с энтузиазмом. Год назад Legacoop, крупнейший итальянский кооператив, очень здорово помог в привлечении других крупных кооперативов страны на сторону третьей промышленной революции. Профсоюзы, малый и средний бизнес вместе с кооперативами могли стать влиятельной силой и изменить характер политики в Италии — перспектива, которая давно занимала головы моих итальянских друзей.
24 января 2011 г. я присоединился к CGIL в Риме, чтобы официально объявить о создании альянса профсоюза, итальянских ассоциаций малого и среднего бизнеса и ассоциаций кооперативов, целью которого была поддержка перехода Италии к экономике третьей промышленной революции. Новая коалиция привлекла внимание всех средств массовой информации и вызвала брожение в политических кругах. Политики начали репозиционировать свои партийные платформы, чтобы адаптироваться к новым реалиям горизонтального движения, которое заявило о себе на национальном уровне.
Новая политическая сила третьей промышленной революции быстро вышла за пределы Италии и распространилась по Европе. Веса новому движению добавило присоединение Европейской ассоциации ремесленных, малых и средних предприятий. Эта гигантская зонтичная организация включает в себя национальные ассоциации малого и среднего бизнеса всех стран — членов ЕС и представляет 12 млн предприятий и 55 млн работников. Не последнюю роль в повышении влиятельности движения сыграла и Coops Europe, общеевропейская ассоциация, в состав которой входит 161 национальная кооперативная организация из 37 стран. Совместно эти кооперативы представляют интересы 160 000 кооперативных предприятий, 5,4 млн рабочих мест и 123 млн членов{192}. Европейская организация потребителей, объединяющая 40 потребительских групп из 30 европейских стран, принесла альянсу еще сотни миллионов голосов потребителей.
Эти три общеевропейские ассоциации, представляющие интересы подавляющего большинства компаний и потребителей Европы, объединили 1 февраля 2011 г. свои силы с пятью крупнейшими партийными группами в Европейском парламенте, подписав декларацию с призывом к Еврокомиссии подготовить всесторонний план создания инфраструктуры третьей промышленной революции на пяти столпах в 27 странах-членах.
Месяц спустя, 7 марта, два влиятельных профсоюза Испании вступили в альянс с национальной ассоциацией малого и среднего бизнеса, национальной ассоциацией кооперативов и некоммерческих организаций и национальной федерацией потребителей для продвижения третьей промышленной революции в испанской экономике. Эту коалицию объединила уверенность в том, что третья промышленная революция является единственно реальным долгосрочным экономическим планом возрождения испанской экономики, открытия новых бизнес-возможностей и создания новых рабочих мест. И такие коалиции начинают появляться по всей Европе.
Появление таких трудно вообразимых коалиций компаний, профсоюзов, кооперативов и потребительских ассоциаций потенциально может изменить правила игры в европейской политике. Малые и средние предприятия традиционно тяготели к правому крылу, профсоюзы — к левому, а кооперативы и потребительские ассоциации находились в середине спектра. Третья промышленная революция свела эти группы вместе и сформировала из них новую и влиятельную горизонтальную силу. В силу того, что третья промышленная революция имеет распределенный характер и основывается на сотрудничестве, она привлекает миллионы микропредпринимателей и потребителей, которые объединяются в кооперативные предприятия. А поскольку создание инфраструктуры третьей промышленной революции на пяти столпах в течение 40 лет потребует создания миллионов рабочих мест на локальном уровне, новая экономика становится решением для объединенной в профсоюзы рабочей силы, которая все больше вытесняется в результате глобализации.
Момент для такого политического перестроения назрел. Многие компании переросли национальные рынки в зрелых экономиках, обратились к развивающимся рынкам и стали переносить производства в развивающиеся страны. Последствие этого процесса — миллионы неполностью занятых и безработных, тысячи малых предприятий, доходы которых сокращаются из-за того, что им больше ничего не перепадает со стола, как во времена, когда крупные компании были национальными.
Не преуменьшайте, однако, экономический потенциал миллионов небольших игроков, объединенных в распределенные сети и сотрудничающих друг с другом во всех секторах и отраслях. В Европейском союзе 80% новых рабочих мест в последние годы создавались в малых и средних фирмах с численностью работников до 250 человек. В США на малый бизнес в последние 15 лет приходилось 65% новых рабочих мест. Если эти компании связать друг с другом с помощью инфраструктуры третьей промышленной революции на пяти столпах и позволить им сотрудничать в коммерческих сетях, охватывающих континенты, то долгосрочный горизонтальный мультиплицированный экономический эффект вполне может затмить экономические достижения централизованных, иерархических организаций, которые доминировали во времена второй промышленной революции. Во многом это схоже с тем, как распределенные социальные сети, основанные на сотрудничестве, теснят традиционные вертикальные средства массовой коммуникации XX века.
Почему интернет-президент не понимает этого
Подозреваю, что в этом месте мои американские читатели будут спрашивать: «Ну а как же президент Обама?» Обама — человек, который более всего олицетворяет в общественном сознании смену поколений, происходящую в мире. Молодой президент признался, что самой большой потерей при вступлении в высокую должность для него стала не утрата права на частную жизнь, а невозможность пользоваться его любимым BlackBerry. Кто-кто, а уж он-то должен быть сторонником идеи распределенной энергетической революции, построенной по образу и подобию Интернета, не так ли?
Обама сделал зеленую энергию частью своего плана восстановления экономики. Однако если внимательно прочитать напечатанное мелким шрифтом, то мы увидим, что его администрация на самом деле больше склоняется к возврату атомной энергетики, к разработке месторождений нефти на морском шельфе и к экспериментированию с технологиями очистки продуктов сгорания угля, позволяющими значительно расширить использование электростанций на угле. Даже в его программе развития зеленой экономики приоритет отдается централизованному управлению и распределению возобновляемой энергии, а не распределенной модели, иными словами, она является отражением вертикального организационного мышления, доминировавшего во времена первой и второй промышленных революций. Чем можно объяснить такую политику?
Позвольте мне вернуть вас в 2003 г., чтобы дать некоторое представление о том, как Вашингтон пришел к мысли об экологически устойчивом экономическом развитии. Тогда нежданно-негаданно мне позвонили из офиса сенатора Байрона Доргана и спросили, не мог бы я приехать к ним и встретиться с сенатором. До Вашингтона докатилась молва о том, что в Европейском союзе ведется подготовка к созданию инфраструктуры зеленой энергетики и экономики с низкими выбросами углекислого газа. Сенатор проявлял особый интерес к третьему столпу — разработке водородного аккумулятора энергии. В New York Times промелькнула статья, где упоминалась инициатива председателя Еврокомиссии Проди по исследованиям в области водородных технологий, и Дорган хотел знать об этом больше. Сенатор был главой комитета по политике Демократической партии и отвечал за представление новых идей демократической фракции сената.
Дорган, который родился в Северной Дакоте, консервативном угледобывающем штате, был тем не менее одним из ведущих прогрессивных сторонников зеленой энергетики в Сенате США. Он хотел знать, что мы делаем в Европе, и интересовался моими соображениями о том, что можно сделать в Соединенных Штатах. Я был откровенен с ним и сказал, что Европа обошла Соединенные Штаты на пути создания зеленой экономики и что догнать ее будет сложно, когда действующий президент (Буш-младший) скептически относится к проблеме изменения климата, а Республиканская партия контролирует обе палаты Конгресса. Так или иначе, он попросил меня подготовить меморандум, который можно было бы распространить среди коллег по Сенату, что-нибудь вроде того плана, что я разработал с председателем Проди в Еврокомиссии. Я согласился. Затем Дорган пригласил меня выступить с докладом о третьей промышленной революции перед всеми его сенатскими коллегами на традиционной встрече за обедом, устраиваемой по четвергам.
Обед был назначен на 20 марта, всего через несколько часов после начала бомбардировки Ирака Соединенными Штатами. Сенаторы, постепенно заполнявшие зал, были явно поглощены совсем другими мыслями, и я не знал, удастся ли мне удержать их внимание рассуждениями о будущей водородной экономике и о ее связи с другими столпами, образующими инфраструктуру новой коммерческой эры.
Мы ввязались в очередную войну на Ближнем Востоке, и перед нами маячила перспектива больших потерь и многолетней оккупации. Средства массовой информации в других частях мира, кроме Америки, уже называли ее нефтяной войной. Ирак обладал четвертыми по размеру запасами нефти в мире. Этот факт не ускользнул от внимания политических обозревателей, которые задавали вопрос о том, пошли бы мы на вторжение, если бы в стране не было таких нефтяных богатств.
К моему удивлению, разговор оказался очень живым. Ряд сенаторов, похоже, реально интересовались перспективами водородной экономики. Я заметил, что сенатор Хиллари Клинтон в дальнем конце зала очень внимательно следила за обменом мнениями и время от времени делала записи. Она высказалась последней, однако по ее замечаниям было ясно, что ей понятны глубокие последствия того, о чем шел разговор.
Клинтон сразу перешла к практическим вопросам. Когда Конгресс находится под контролем республиканцев, президент связан с нефтяной индустрией, а страна увязла в войне на Ближнем Востоке, для продвижения исследований в сфере водородных технологий, то есть третьего столпа, их следует включить в оборонный бюджет. Сенаторы Клинтон и Дорган впоследствии выступили с соответствующим законопроектом.
Я не пересекался с сенатором Дорганом вплоть до февраля 2009 г. К этому времени Европейский парламент официально одобрил третью промышленную революцию, а разнообразные департаменты и агентства Еврокомиссии занимались подготовкой инициатив. Страны-члены — Германия, Испания и Дания среди прочих — уверенно двигались по пути создания инфраструктуры третьей промышленной революции на пяти столпах, а сам этот термин стал частью профессионального лексикона генеральных директоров европейских и глобальных компаний, а также малых и средних предприятий.
Спустя семь лет избрание президента Обамы и переход власти в обеих палатах Конгресса к демократам дали шанс сделать еще одну попытку и прощупать почву в Вашингтоне. Я встретился с сенатором Дорганом и кратко обрисовал ему, что произошло в ЕС после нашего прошлого разговора. Как и Клинтон, он понимал, насколько подрывным для экономики будет эффект перехода к режиму распределенной энергии, основанному на сотрудничестве, и предупредил меня, что Конгресс, Белый дом и подавляющая часть американской индустрии совершенно не готовы к этому. Дорган предложил организовать встречу с новым министром энергетики Стивеном Чу и заверил меня, что он при первом же удобном случае переговорит с президентом. Я поблагодарил его и сказал, что наша группа, в которой уже более сотни глобальных компаний и профессиональных ассоциаций, готова встретиться с президентом, министром энергетики и представителями Конгресса и детально рассказать, как инфраструктура третьей промышленной революции может стать фундаментом долгосрочного развития экономики страны. Больше контактов с Дорганом у меня не было, хотя я и не сомневаюсь в том, что он сделал все от него зависящее для налаживания связей — просто другая сторона не была в них заинтересована.
Я узнал об этом из первых рук в 2009 г., когда участвовал в совместном докладе с Генри Келли, заместителем помощника министра энергетики, на бизнес-семинаре, организованном Обществом членов Школы бизнеса Уортона в Вашингтоне. После моего выступления один из профессоров Школы бизнеса Уортона, Джерри Уинд, попросил Келли высказаться насчет перспектив принятия в США плана реализации третьей промышленной революции, аналогичного тому, что разработан в Европе. Свой вопрос профессор Уинд облек в бейсбольную терминологию: «Где находятся наши игроки, на первой базе, на второй, на третьей или на пути к основной базе?» Помощник министра ответил: «Мы только готовимся вступить в игру».
Келли умолчал о том, что команда США играет в совершенно иную игру и делает ставку на строительство гигантских централизованных ветровых и солнечных электростанций в штатах Среднего Запада и юго-запада. Предполагалось принять федеральный закон, который санкционирует создание сверхвысоковольтной сети, которая сможет передавать электроэнергию, генерируемую в этих относительно малонаселенных регионах, потребителям в густонаселенных восточных районах страны. Стоимость такой сверхвысоковольтной сети должна лечь на плечи миллионов потребителей электроэнергии.
Централизованный подход к возобновляемой энергии и распределению электричества не слишком нравился губернаторам восточных штатов и электроэнергетическим компаниям. В июле 2010 г. 11 губернаторов Новой Англии и Среднеатлантического региона направили письмо лидеру сенатского большинства Гарри Риду и лидеру меньшинства Митчу Макконнеллу, в котором они выступали против национальной политики в области электропередачи. Губернаторы говорили о том, что централизация и концентрация мощностей по использованию ветровой и солнечной энергии в западных регионах страны «нанесет вред региональным программам генерирования возобновляемой энергии… и затруднит создание рабочих мест в сфере зеленой энергетики в наших штатах»{193}. Особое беспокойство губернаторов вызывала стоимость создания национального энергетического коридора между Западом и Востоком, составлявшая $160 млрд.
Поделиться книгой: