Красное и черное

— Что она, въ траурѣ? — подумалъ онъ простосердечно.

Впрочемъ, въ настоящую минуту дѣвушка навѣрное не думала о художественномъ эффектѣ. Она выдвинулась впередъ и горящими глазами пожирала толпу. Всѣ эти лица, молодыя, свѣтлыя, жадно ловившія каждое слово лекціи, казались ей удивительно близкими и родственный.

— Все равно студенты! — подумала она, вспоминая картину, болѣе знакомую ея глазу. И внезапно эта аудиторія показалась ей отзывчивѣе, нервнѣе, непосредственнѣе, болѣе способной на порывъ и быстрое дѣйствіе.

Миша перевелъ глаза на Палашу, которая сидѣла передъ эстрадой какъ будто у ногъ прекрасной незнакомки и старательно выводила свои каракули обломкомъ тупого карандаша. Въ своей сѣрой кофточкѣ она напоминала дешевую куклу, плохо набитую и кое какъ усаженную на стулъ. У него мелькнула даже мысль, что руки ея отъ плеча до запястья тоже навѣрное кукольныя, — набитыя мочалом, и только обнаженныя кисти — тѣлесныя, какъ у настоящихъ людей.

Онъ снова перевелъ глаза на эстраду. Незнакомка показалась ему удивительно похожей на гравюру исторической книги, которую онъ имѣлъ въ своихъ рукахъ нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ. Книга касалась французской революціи, а гравюра изображала Шарлотту Корде.

Какъ многіе другіе интеллигентные рабочіе, Миша писалъ стихи, даже велъ рифмованные діалоги съ музой лирической поэзіи, и эта гордая дѣвушка, вся въ черномъ, внезапно показалась ему олицетвореніемъ страстной и зовущей впередъ музы.

— Изъ новозеландскихъ отношеній мы можемъ извлечь весьма поучительный урокъ, — говорила лекторша, — и непосредственно видѣть, какая могучая сила лежитъ во всеобщемъ, равномъ, прямомъ и тайномъ избирательномъ правѣ, для того чтобы созидать самыя широкія политическія и экономическія нормы.

Публика встрѣтила эти слова страстными демонстративными рукоплесканіями. Миша улыбнулся и даже кивнулъ головой, какъ будто въ видѣ привѣтствія чему то весьма знакомому, проходящему мимо.

— Есть, — сказалъ онъ самъ себѣ, — четыре евангелія!..

Это былъ политическій лозунгъ минуты. Освободительное движеніе только начиналось. Демократическая республика еще не выдвигалась впередъ, особенно публично. Четырехчленная формула была на первомъ планѣ. Миша привыкъ встрѣчать ее вездѣ и всюду, — на столбцахъ газетъ, въ рѣчахъ ораторовъ на засѣданіяхъ различныхъ обществъ и въ резолюціяхъ митинговъ и союзовъ. И каждый разъ ее встрѣчали тѣми же демонстративными рукоплесканіями. Въ просторѣчіи четыре избирательныхъ члена назывались: четыре евангелія, четыре хвоста и даже четырехвостка; Мишѣ стало казаться, что публичная лекція безъ четырехвостки лишится самаго важнаго, какъ кушанье безъ соли.

— Товарищи!..

Лекторша кончила свою рѣчь и сошла съ трибуны. Преній не предполагалось, ибо чтеніе имѣло описательный характеръ, но почти тотчасъ же за ея послѣдними словами съ другого конца залы раздался громкій и страстный голосъ новаго оратора.

Въ публикѣ началось движеніе. Нѣкоторые выходили вонъ, тотчасъ же по окончаніи лекціи, но большая часть осталась внутри залы. Они впрочемъ не стояли неподвижно, а переходили съ мѣста на мѣсто, собираясь вокругъ оратора.

— Говорите! — кричали одни.

— Не нужно! — отвѣчали другіе также громко, но менѣе увѣренно.

Даже въ движеніи толпы были явственно замѣтны двѣ встрѣчныя струи: одна стремилась отъ дверей къ оратору, другая изъ глубины зала текла къ эстрадѣ, возлѣ которой стояла лекторша и другія учительницы.

— Товарищи, доколѣ мы будемъ терпѣть этотъ гнетъ? — кричалъ ораторъ. — Насъ не считаютъ за людей. Намъ негдѣ поговорить о своихъ дѣлахъ!..

— Ахъ, не надо, не надо!..

Директриса школы, высокая, съ добродушнымъ румянымъ лицомъ и растрепанными сѣдыми буклями, металась у эстрады, протестуя противъ рѣчи и призывая къ благоразумію слушателей. Она напоминала большую кохинхинскую насѣдку, клохчущую среди выводка утятъ на берегу пруда. Самые задорные утята упрямо лѣзли въ соблазнявшую ихъ стихію, безъ мысли о щукахъ, которыя водились въ прудѣ.

— Не нужно! — протестующіе голоса стали громче и многочисленнѣе.

Среди слушателей было много такъ-называемыхъ школьниковъ или школьныхъ патріотовъ, которые посѣщали школу уже третій годъ и относились къ ней съ особенною любовью, больше чѣмъ къ фабрикѣ или къ собственной семьѣ. Кромѣ школы на всемъ Кузнецкомъ тракту не существовало никакихъ общественныхъ учрежденій. На все сорокатысячное населеніе не было ни клуба, ни собранія, ни музыкальнаго общества, ни даже танцовальной залы, гдѣ молодежь могла бы повеселиться по праздникамъ.

Все это существовало по ту сторону заставы, для правящихъ классовъ, но жители тракта причислялись къ черняди и общественныя учрежденія были для нихъ излишними. Поэтому жить на тракту было нестерпимо нудно, какъ въ огромномъ исправительномъ домѣ. Эпоха митинговъ еще не началась. Внѣ школьныхъ чтеній и бесѣдъ оставалось только идти въ трактиръ и слушать разстроенную машину. Школьные патріоты поэтому настойчиво старались оберегать свою академію отъ увлеченій и «исторій». Наравнѣ съ преподавателями они сознавали, что самое основаніе, на которомъ зиждется школа, очень шатко, и больше всего опасались привлечь на нее испытующій потайной фонарь всероссійскаго дозора. До послѣдняго времени въ видѣ общепризнаннаго статута, существовало правило, что въ школѣ нельзя ставить точки надъ і, и что въ стѣнахъ ея не допускаются слишкомъ опредѣленныя рѣчи и обращенія. Но въ послѣдніе мѣсяцы возбужденіе, нароставшее вокругъ, стало вливаться въ классы и залы школы вмѣстѣ съ входившими учениками и послѣ каждаго чтенія начиналась распря между охранявшими школу патріотами и болѣе пылкими элементами.

— Товарищи, дайте сказать!

Часть публики вскочила на скамьи. Вокругъ оратора образовался кругъ, но рѣчи его не было слышно изъ-за растущаго смятенія.

— Не надо, уйдите! — шумѣла другая часть публики, оставшаяся на лѣвой сторонѣ залы.

— Надо погасить электричество! — прозвенѣлъ чей-то высокій, визгливый, пронзительный голосъ.

Дѣвушка въ черной шляпѣ, остававшаяся на эстрадѣ, тоже вскочила на столъ, который служилъ каѳедрой лекторшѣ.

— Стыдно, — крикнула она на всю залу, — товарищу зажимать глотку. Кто труситъ, пусть уйдетъ прочь. Мы будемъ говорить.

Шумъ и движеніе увлекли ее и она не думала о выраженіяхъ. На сходкахъ учащейся молодежи всегда говорила такимъ тономъ, ободряли нерѣшительныхъ и требовали изгнанія обструкціонистовъ.

Миша до сихъ поръ не вмѣшивался въ споръ. Онъ былъ закоренѣлымъ школьнымъ патріотомъ, но темпераментъ часто увлекалъ его, вопреки разсчетамъ благоразумія, совсѣмъ въ другую сторону, и теперь громкіе призывы оратора и его сторонниковъ взволновали его, и онъ не чувствовалъ себя въ силахъ присоединиться къ протесту осторожныхъ.

Но дерзкіе упреки дѣвушки разсердили его. Ему показалося даже, что она адресуетъ ихъ по его личному адресу.

— Кто труситъ? — крикнулъ онъ такъ же запальчиво и быстро протискиваясь впередъ по направленію къ эстрадѣ.— Но только чѣмъ говорить, лучше прежде подумать.

— Надо не думать, дѣйствовать, — возразила дѣвушка.

— Если закроютъ школу, хорошо ли будетъ? — кричалъ Миша. — Вы насъ не учите, мы о своихъ дѣлахъ сами лучше знаемъ.

— Скажите рѣчь! — крикнулъ кто-то изъ толпы тоже по направленію къ эстрадѣ.

Эта красивая дѣвушка, такъ неожиданно выступившая въ защиту свободы слова, стояла на своей импровизированной трибунѣ, какъ живая черная статуя на непрочномъ пьедесталѣ, и многимъ хотѣлось услышать ея слово, болѣе новое и любопытное, чѣмъ всѣмъ знакомое краснорѣчіе мѣстнаго оратора.

— Говорите вы сами! — сказала дѣвушка пониженнымъ и въ то же время капризнымъ тономъ. — А я не учить васъ хочу, а работать съ вами.

Казаки! — раздался чей-то испуганный голосъ изъ глубины корридора. — Конница…

Въ залѣ началась паника. Часть публики хлынула къ дверямъ, переворачивая скамейки и торопясь выбраться наружу.

— Куда же вы бѣжите? — кричали другіе — закроемъ двери!

И они дѣйствительно старались свести вмѣстѣ обѣ раскрытыя половинки дверей для того, чтобы замкнуть ихъ на ключъ. Но, люди, выбѣгавшіе вонъ, не давали закрыть дверей. У выхода начиналась ссора, доходившая до взаимныхъ оскорбленій и даже толчковъ. Смятеніе увеличиваюсь. Женщины повскакали на подоконники и стали открывать окна, какъ будто собираясь выброситься и измѣряя глазами разстояніе отъ окна до земли, мрачно чернѣвшей внизу.

— Стойте, стойте! — крикнула дѣвушка на столѣ. — Не бойтесь!

Толпа пріостановилась. Смятеніе стало меньше. Голосъ черной незнакомки звенѣлъ, какъ труба, и она какъ будто предлагала новую и невѣдомую защиту.

Миша въ свою очередь вскочилъ на одну скамью, еще не опрокинутую бѣглецами.

— Глупости все! — крикнулъ онъ въ свою очередь. — Какая конница ворвется въ жилой домъ, да еще въ четвертый этажъ?..

Россія еще не имѣла опыта карательныхъ экспедицій, и до сихъ поръ въ обывательскіе дома врывалась по преимуществу полиція.

Тревога дѣйствительно оказалась ложною. Просто кто-то увидѣлъ въ окно одинъ изъ патрулей, проѣзжавшихъ взадъ и впередъ по Кузнецкому шоссе, и крикнулъ: «конница», быть-можетъ, даже не отдавая себѣ яснаго отчета о томъ результатѣ, который будетъ вызванъ среди толпы неожиданнымъ сообщеніемъ.

Паника прекратилась, но собраніе было сорвано. Ораторъ исчезъ, настроеніе публики упало, и она снова хлынула къ дверямъ уже въ большемъ порядкѣ. Кромѣ, того, время было позднее, а завтра утромъ къ шести часамъ нужно было выходить на работу.

II.

Лекторша и дѣвушка въ черномъ задержались у выхода. Для того чтобы одѣться, имъ нужно было пройти черезъ лѣстницу наверхъ въ учительскую, и они ожидали, пока толпа схлынетъ.

— Лидія Ивановна, вы куда? — спрашивала дѣвушка, машинально оправляя свое платье.

— Домой, на Петербургскую, — сказала учительница. Лицо ея приняло равнодушное, даже тупое выраженіе, какое бываетъ, кажется, только у петербуржцевъ и вызывается необходимостью проѣхать большой конецъ поперекъ города на передаточныхъ конкахъ. Ибо безъ временнаго оцѣпѣненія нѣтъ никакой возможности вынести это сложное, непріятное, убійственно медленное путешествіе.

Для того, чтобы прочесть полуторачасовую лекцію на Кузнецкихъ курсахъ, Лидіи Ивановнѣ Горшковой приходилось тратить около четырехъ часовъ на переѣздъ въ обѣ стороны. Въ этомъ большомъ полуторамилліонномъ городѣ пути сообщенія, какъ и всѣ порядки, имѣли архаическій характеръ, и жители переносили ихъ съ подневольнымъ’терпѣніемъ, какъ прописку паспортовъ, скученность квартиръ, кандалы всевозможныхъ запрещеній.

— Мы вмѣстѣ, Григензамеръ? — сказала учительница, съ фамильярностью, которую дастъ старшинство возраста.

Она встрѣтила дѣвушку въ кружкѣ молодежи, который, подобно множеству разныхъ другихъ, собирался для обсужденія вопросовъ государственнаго благоустройства.

Кружокъ засѣдалъ на другомъ концѣ столицы, почти столь же отдаленномъ, какъ и Кузнецкій трактъ. На обратномъ пути оттуда они разговорились. Григензамеръ училась въ Парижѣ, слушала лекціи въ Сорбоннѣ, но послѣ январьской бойни зимняя забастовка учащейся молодежи внутри Россіи увлекла и многіе элементы изъ заграничныхъ группъ. Юноши и дѣвушки бросали лекціи безъ всякой ближайшей причины — и уѣзжали на родину искать чего-то невѣдомаго, возбуждающаго указывающаго новые пути. Вообще заграничныя группы русскихъ людей пребывали всю зиму, какъ въ лихорадкѣ. Свѣдѣнія доходили къ нимъ сквозь искажающія увеличительныя стекла иностранныхъ газетъ, и каждый звукъ русскаго ропота раздавался громкимъ раскатомъ, какъ на пластинкѣ мегафона. Въ пространствѣ, гдѣ они вращались, и въ атмосферѣ, которою они дышали, не было регулирующаго воздѣйствія казенныхъ мѣропріятій, тамъ не раздавалось ни рѣзкаго карканья націоналъ-охранителей, ни свиста нагаекъ, ни тонкаго жужжанія солдатскихъ пуль.

Настроеніе русскихъ эмигрантовъ выростало само изъ себя и питалось надеждами и страстями элементарнаго патріотизма, сжигавшей ихъ жаждой вернуться, наконецъ, въ родные предѣлы, услышать русскую рѣчь, увидѣть русскую равнину, хлѣбное поле, телѣгу, Волгу. Многіе жили, какъ въ чаду, или въ бѣлой горячкѣ, держали чемоданы уложенными и просыпались ночью отъ малѣйшаго шума, въ ожиданіи какихъ-то фантастическихъ и рѣшительныхъ телеграммъ.

Кто могъ, уѣзжалъ раньше времени, часто пренебрегая опасностью и безъ всякой опредѣленной цѣли. Студенты и студентки тоже уѣзжали. Они направлялись въ большіе столичные города и, къ великому своему удивленію, не находили привычной среды, ибо послѣ забастовки потокъ учащейся молодежи отхлынулъ изъ столицъ и распространился въ провинціи. Заграничные искатели метались по Петербургу, переходя отъ одной общественной группы къ другой, и все старались нащупать въ пульсѣ общественной жизни какую-нибудь сходную, молодую, быстро бьющуюся струю.

Вотъ почему Елена Григензамеръ такъ усердно просила Лидію Ивановну взять ее съ собой на Кузнецкій трактъ, гдѣ можно было встрѣтиться съ тѣми загадочными и огромными слоями населенія, которые, согласно символу вѣры молодого поколѣнія, должны создать лучшее будущее Россіи.

Рабочіе представлялись Еленѣ высокими, крѣпкими широкоплечими, мужественными людьми. — Они знаютъ, — думала она про себя, — они рѣшатъ.

И при мысли о нихъ Еленѣ ярче всего рисовались ихъ руки, большія, мускулистыя, непремѣнно энергически сжатыя. Ей казалось даже, что въ этой мозолистой горсти именно и зажато то самое свѣтлое и великое будущее, и какъ только разожмется широкая ладонь, оно выскочитъ на историческую арену, совсѣмъ готовое къ жизни, окрыленное, какъ птица, въ полномъ всеоружіи, какъ Минерва изъ головы Юпитера.

Теперь вмѣсто рукъ въ ея умѣ стояли эти чуткіе, внимательные, молодые глаза. Они были самыхъ разнообразныхъ цвѣтовъ, голубые, каріе, сѣрые. Иные какъ будто потускнѣли и ушли внутрь. Другіе блистали, какъ опьяненные восторгомъ и вдохновеніемъ мысли. Въ противоположность своему прежнему представленію, Елена увидѣла, что слушатели въ общемъ не имѣютъ крѣпкаго вида. Все это были тоненькіе, стройные, бѣленькіе юноши, часто тщедушнаго сложенія, съ блѣдной печатью петербургской анеміи на лицѣ. И даже студенты, полуголодные, но въ большинствѣ вышедшіе изъ зажиточныхъ провинціальныхъ семей, имѣли въ общемъ болѣе здоровый видъ.

Рядомъ съ этимъ Елена съ удивленіемъ замѣтила благородныя очертанія многихъ лицъ, чистыя линіи высокихъ лбовъ, тонко обрисованныя, характерно сжатыя губы, блестящіе, вьющіеся волосы. Какъ будто въ эту аудиторію отбирались самые красивые юноши со всего тракта. Впрочемъ, въ дѣйствительности, это отчасти такъ и было, ибо духовная красота большей частью обусловливаетъ тѣлесную и просвѣчиваетъ сквозь нее, какъ внутренній лучъ волшебнаго фонаря, и напряженность душевнаго запроса углубляетъ выраженіе взгляда и дѣлаетъ его значительнѣе.

— Какіе они славные! — сказала Елена, обращаясь къ Лидіи Ивановнѣ. — Я даже не думала…

Лицо Лидіи Ивановны внезапно просіяло и стало моложе и красивѣе.

— Если бы вы знали, какіе они способные, — сказала она съ счастливымъ выраженіемъ въ глазахъ. — Свѣжіе, непосредственные, безъ рефлексій. И многіе учатся совсѣмъ шутя. У насъ въ интеллигентномъ кругу нѣтъ такихъ способностей. Они всасываютъ знаніе, какъ влагу.

Лидія Ивановна исповѣдывала тотъ же символъ вѣры о преобладающемъ значеніи рабочаго пролетаріата и, въ свою очередь, старалась внѣдрить и углубить его въ умѣ своихъ учениковъ, но жизнь развивалась медленно и реальная сила все росла, но не могла вырости и разорвать путы.

Вмѣсто силы, главнымъ впечатлѣніемъ, которое Лидія Ивановна постоянно выносила изъ своихъ шестилѣтнихъ сношеній съ юношами Кузнецкаго тракта, было сознаніе ихъ необычайной даровитости. Въ этой средѣ, мало затронутой образованіемъ, таились какъ будто какіе-то подземные источники способностей и талантовъ, готовые брызнуть ключемъ при первомъ прикосновеніи и напоить изсохшую почву русской общественности.

Здѣсь встрѣчались оригинальные умы, неустрашимо строившіе собственныя философскія системы, почти безъ матеріаловъ, изъ мелкихъ обрывковъ знанія, попадавшихъ къ нимъ случайно; мягкія поэтическія натуры, съ тонкой чуткостью къ художественности и красотѣ; самородные изобрѣтатели, цѣлыя когорты самоучекъ. Были люди, начитанные въ житіяхъ святыхъ и созидавшіе себѣ міросозерцаніе по евангельскимъ текстамъ, по жизнеописанію Сергія Радонежскаго, въ лучшемъ случаѣ, по баснямъ Крылова и сказкамъ Пушкина, смягченнымъ и передѣланнымъ для народнаго чтенія, такъ что, напримѣръ, въ разсказѣ о поповскомъ работникѣ Балдѣ самъ попъ — толоконный лобъ превращался въ именитаго купца — большого скупца.

И дѣйствительно школьники Кузнецкаго тракта были просѣяны тройнымъ естественнымъ подборомъ и въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ представляли отборные элементы двадцати губерній, извлеченные оттуда дѣйствіемъ столичнаго насоса. Ибо изъ деревни съѣзжались въ столицу самые бойкіе и подвижные, и изъ нихъ попадали на заводы въ цеховую работу только наиболѣе расторопные, между тѣмъ, какъ всѣ другіе оставались чернорабочими и даже погибали въ ночлежкахъ въ качествѣ неудачниковъ труда.

Наконецъ, изъ слоя цеховыхъ, который въ общей суммѣ все же насчитывалъ нѣсколько десятковъ тысячъ, на курсы попадали только сотни тѣхъ, кто дѣйствительно тяготился невѣжествомъ и безправіемъ и жаждалъ подняться выше по духовной лѣстницѣ.

Общеніе съ этими даровитыми юношами, возможность формировать ихъ гибкій умъ и давать постоянную пищу ихъ растущему запросу, представляли неизъяснимое очарованіе для Лидіи Ивановны. Переходя со своими учениками каждый годъ съ низшаго курса на высшій, она чувствовала себя, какъ скульпторъ, который постепенно облагораживаетъ контуры и просвѣтляетъ выраженіе своей новой статуи, обрабатывая ее при помощи рѣзца и молотка. Разница была въ томъ, что статуи ея были живыми людьми. Она работала надъ человѣческой душей, и творчество ея было тоньше и выше даже свободнаго искусства. Въ очарованіи этого воспитательнаго творчества заключалась единственная плата, которую жизнь отдавала Лидіи Ивановнѣ за ея непрерывную ѣзду на конкахъ и за всѣ труды при Кузнецкой школѣ.

Миша Васюковъ тоже задержался въ дверяхъ, не желая тѣсниться въ толпѣ.

Елена посмотрѣла въ его сторону и увидѣла, что онъ слышалъ послѣднюю часть ея разговора съ учительницей.

Въ глазахъ его было смущенное выраженіе и щеки пылали, какъ у скромныхъ дѣтей, когда ихъ похвалятъ въ ихъ присутствіи.

Неожиданнымъ движеніемъ Елена Григензамеръ отдѣлилась отъ своей собесѣдницы, подошла къ молодому человѣку и протянула ему руку.

— Я, кажется, должна извиниться передъ вами. Я была, быть можетъ, слишкомъ рѣзка.

Миша осторожно пожалъ маленькую протянутую ему ручку. Въ его кругу здоровались и прощались за руку, но не прибѣгали къ формальнымъ извиненіямъ, да еще съ дамской стороны, при первомъ же знакомствѣ. Рука у Елены была мяконькая, какъ будто вся изъ хряща. Она храбро первая пожала твердую ладонь молодого рабочаго, но при отвѣтномъ пожатіи послушно уступила и сжалась горбинкой. Елена почувствовала, что у Миши рука жесткая съ негибкими суставами и рядомъ мозолей у основанія пальцевъ, привыкшая открываться и закрываться широко и плотно, какъ клещи.

— Пойдемте къ конкѣ! — предложила дѣвушка.

Она какъ будто забыла, что Миша мѣстный житель, которому нѣтъ надобности дожидаться проходящаго мимо поѣзда.

— Пойдемъ, пожалуй, — согласился Миша.

Они вышли въ переднюю, гдѣ часть публики, успѣвшая раздѣться, разбирала обратно свое платье. Здѣсь не было ни номеровъ, ни сторожей. Каждый вѣшалъ свое пальто на любой колышекъ и потомъ самъ снималъ съ вѣшалки. Несмотря на такую простоту, пропажъ не случалось и даже калоши почти никогда не перепутывались.

Палаша Ядренцова тоже была въ передней, хотя вышла изъ аудиторіи одною изъ первыхъ. Она интересовалась только образовательной стороной лекцій, стараясь записывать иностранныя слова, а потомъ непремѣнно доискивалась ихъ значенія и заучивала наизусть. Пробовала она записывать и содержаніе, но это ей плохо удавалось. Записи ея выходили совсѣмъ коротенькія и походили скорѣе на отмѣтки въ домашнемъ календарѣ, чѣмъ на настоящее изложеніе.

Предшествующую лекцію о рабочихъ союзахъ она записала такъ:

— Читали объ англійскихъ рабочихъ союзахъ, что они сдѣлали много добра англійскому рабочему народу. Хорошо, кабы у насъ…

При видѣ проходившаго Миши лицо ея оживилось.

— Здравствуйте, Михайло Васильевичъ! — обратилась она къ нему первая, — а я васъ увидала давеча.

Она не обратила особаго вниманія на Елену, которая шла немного сзади.

— Экая черная, — подумала она съ равнодушнымъ неодобреніемъ, — чисто галка…

Во-первыхъ, Палаша не любила интеллигентныхъ дѣвицъ, во-вторыхъ, не одобряла брюнетокъ и темныхъ цвѣтовъ. Она ненавидѣла свою собственную сѣрую кофточку и мечтала о малиновой шубѣ.

Елена Григензамеръ подошла къ Ядренцовой вслѣдъ за юношей.

— Это ваша знакомая? — спросила она съ привѣтливымъ любопытствомъ, — познакомьте насъ.

— Пелагея Васильевна Ядренцова, — назвалъ Миша. — А васъ какъ зовутъ? Я не имѣю честя знать.

— Я — Елена Григензамеръ, Елена Борисовна. — А вѣдь я вашего имени тоже не знаю, — прибавила она засмѣявшись.

Миша тоже назвался. Оба они широко улыбались тому, что предстали предъ этой другой дѣвушкой въ качествѣ знакомыхъ, не зная даже именъ другъ друга.

Лицо Палаши нахмурилось. — Я пойду домой, — сказала она, — прощайте!..

— Какая она строгая! — сказала Елена съ недоумѣніемъ. Непріязненный тонъ Палаши былъ слишкомъ очевиденъ.

— Она торопится, — объяснилъ Миша. — Читать любитъ, а времени мало.

Онъ чувствовалъ себя неловко и немного злился. Въ то же время ему было жаль Палашу. Они жили въ смежныхъ улицахъ и онъ часто провожалъ ее домой, а теперь она ушла изъ школы одна.

— Идемте, Васюковъ!