Красное и черное

Палаша назвала его Михайло Васильевичъ. Миша тотчасъ же замѣтилъ разницу оттѣнка, но Елена называла точно такъ же по фамиліи всѣхъ знакомыхъ студентовъ, а онѣ, напротивъ, всегда называли ее Елена Борисовна.

— Я принесу вашу кофточку, Елена Борисьевна! — предложилъ Миша, какъ галантный кавалеръ.

Маленькое видоизмѣненіе ея отчества особенно пріятно прозвучало для слуха Елены: въ немъ былъ такой народный, чисто-русскій оттѣнокъ.

— Принесите! — сказала Елена. — Какъ же вы ее узнаете? — засмѣялась она тотчасъ же. — Идемте вмѣстѣ.

Они вышли на темную и грязную лѣстницу, обставленную какими-то подозрительными чуланчиками, ветхими дверьми, прикрывавшими тѣсныя и запущенныя жилища, ибо у Кузнецкихъ курсовъ не было средствъ, чтобы нанять болѣе приличное помѣщеніе.

Тотчасъ же по выходѣ Елена оперлась на руку Миши. На лѣстницѣ было такъ темно и скользко, что каждый неосторожный шагъ грозилъ паденіемъ или ушибомъ.

Наружная дверь выходила во дворъ, а у воротъ стоялъ дворникъ и подозрительно оглядывалъ выходившую публику. Рядомъ съ дворникомъ стоялъ еще субъектъ въ низенькой барашковой шапкѣ и драповомъ пальто съ узкимъ барашковымъ воротникомъ. Лѣвый глазъ у субъекта былъ подбитъ, что, впрочемъ, нисколько не портило общаго выраженія его физіономіи и скорѣе придавало ей особую цѣльность. Это былъ дежурный шпіонъ, приставленный для наблюденія за публикой. Наблюденіе его, впрочемъ, едва ли могло имѣть какой-либо результатъ. Число выходившихъ было болѣе пятисотъ, и каждый могъ явиться носителемъ крамолы. Въ послѣднее время «подъ замѣчаніе» попало три четверти петербургскихъ жителей. Шпіоны разрывались на части, и въ концѣ-концовъ, изнемогали и избирали для своей практики первыхъ попавшихся, большей частью не тѣхъ, что нужно.

На улицѣ раздался слабый звонъ оружія и стукъ копытъ. Мимо опять проѣзжалъ казачій патруль. Небольшая группа школьниковъ вышла изъ воротъ и пошла по панели. Казаки тихо ѣхали по мостовой почти рядомъ.

— Посмотрите на нихъ, — сказалъ Миша, и даже замедлилъ шагъ.

Онъ ощущалъ странное чувство, какъ будто выскочилъ изъ бани и внезапно попалъ въ холодную воду. Школьная республика слишкомъ отличалась по своему настроенію отъ этой петербургской улицы. Четверть часа тому назадъ ихъ было пятьсотъ въ школѣ и имъ казалось, что они главные рѣшители судебъ человѣчества. А здѣсь они уже разбрелись въ разныя стороны и почти не были замѣтны. Улица продолжала жить своей обычной жизнью, не обращая на нихъ вниманія. Также горѣли фонари, по угламъ стояли городовые, пьяный, балансируя руками, переходилъ черезъ дорогу. Два извозчика спали на козлахъ у бѣлаго большого дома. Улицѣ какъ будто не было никакого дѣла до надеждъ и волненій Миши и его сверстниковъ.

Но казачій патруль, ѣхавшій рядомъ по мостовой, нарушалъ иллюзію спокойствія. Эти люди были совершенно чужіе улицѣ, даже лица у нихъ были, какого-то нездѣшняго вида, съ смуглыми щеками и круглыми черными бородами. Это были кубанцы, недавно призванные въ столицу прямо изъ станицъ и еще не успѣвшіе утратить своего деревенскаго загара. Про нихъ передавали на тракту, что они даже говорятъ по иному и безъ разбора разсматриваютъ всѣхъ вообще жителей Петербурга, какъ людей другой породы, враговъ и бунтовщиковъ.

Миша невольно сравнивалъ своихъ товарищей съ этими вооруженными всадниками. Они, дѣйствительно, казались принадлежащими къ двумъ различнымъ породамъ людей. Товарищи его были мелкіе, маловнушительные, обычнаго недокормленнаго типа столичныхъ мастеровыхъ, а эти были всѣ здоровые, рослые, какъ на подборъ. Каждый изъ нихъ имѣлъ при себѣ саблю, нагайку, ружье за плечами, а товарищи Миши были совершенно безоружны. Не мудрено, что они такъ скромно жались по панели и спѣшили уходить въ переулки, въ то время какъ эти гордо ѣхали серединою шоссе. Но сила этихъ всадниковъ не выросла изъ петербургской мостовой. Съ своей чужеземной наружностью и высокими, черными лошадьми они выглядѣли какъ кочевники, призванные изъ далекихъ степей для покоренія Петербурга. И самая тишина и спокойствіе этой каменной улицы внушали увѣренность, что рано или поздно имъ придется убраться обратно, предоставивъ жителямъ столицы собственными усиліями рѣшать свои споры и свою судьбу.

Остановка паровой конки была немного подальше, у Ивановскаго завода. Здѣсь дожидалась уже цѣлая группа ожидающихъ, но красный глазъ локомотива все не показывался изъ-за поворота дороги.

— Пойдемте къ нему на встрѣчу! — предложила Елена.

Они пошли вдаль линіи рельсъ, но за ними никто не послѣдовалъ. Двойное путешествіе черезъ весь Петербургъ отбивало охоту отъ всякихъ дальнѣйшихъ прогулокъ.

— Мнѣ девятнадцать лѣтъ, — говорила Елена, — я учусь въ Парижѣ.

— А хорошо за границей? — немедленно спросилъ Миша.

— Нѣтъ, сиротливо! — сказала Елена, — они насъ не понимаютъ, а мы ихъ.

— Но я думаю, возможно научиться, — сказалъ Миша сдержанно и съ нѣкоторымъ удивленіемъ.

— Я не о языкѣ, а о душѣ. Они совсѣмъ другіе, отъ насъ отличные. Все у нихъ взвѣшено, измѣрено.

— Измѣрять, это полезно, — сказалъ Миша такъ же сдержанно. — Въ каждомъ дѣлѣ годится.

Какъ многіе молодые рабочіе, Миша мечталъ о томъ, чтобы подняться повыше. До 21 года онъ помышлялъ объ экзаменѣ на аттестатъ зрѣлости, даже пробовалъ откладывать деньги, чтобы потомъ начать готовиться. Потомъ, когда онъ сталъ старше, эта мечта отошла въ сторону, и вмѣсто нея явилась другая — о заграничной поѣздкѣ. Онъ даже сталъ изучать нѣмецкій языкъ и по ночамъ списывалъ въ тетрадку переводы изъ учебника.

Теперь Россія внезапно приковала его къ себѣ желѣзными путами и ему казалось уже, что у него никогда не хватитъ силъ уѣхать даже изъ этого предмѣстья, забродившаго новою надеждой. Но мечта объ Европѣ осталась въ его душѣ, какъ отдаленный и недоступный соблазнъ. Миша хотѣлъ искать въ Европѣ не новыхъ настроеній, а прежде всего знанія, науки, лучшихъ и болѣе дѣйствительныхъ методовъ труда и борьбы. Поэтому неодобрительный отзывъ Елены показался ему странной и малопонятной причудой.

— Я не люблю ни размѣрять, ни взвѣшивать, — сказала Елена. — Я дѣйствую сразу, по вдохновенію. Нравится — ладно, не нравится — также.

— Кумъ такъ кумъ, а то и ребенка объ полъ, — подтвердилъ Миша.

— Какъ вы сказали?.. — засмѣялась дѣвушка. — Но довольно обо мнѣ. А вы кто такой, — скажите.

— Я токарь по желѣзу, — сказалъ Миша скромно. — Работаю на Череповскомъ заводѣ.

— А какъ вы… — спросила Елена и запнулась. Она не даромъ говорила о себѣ, что дѣйствуетъ сразу. И теперь ей жадно хотѣлось уловить самую сущность души этого удивительнаго молодого человѣка, который работалъ на заводѣ, а думалъ и говорилъ, какъ интеллигентный человѣкъ.

— Какъ вы росли? — докончила она.

— Я сирота, — сказалъ Миша, — безъ отца, безъ матери.

— Долго разсказывать, — прервалъ онъ самъ себя, — послѣ когда-нибудь разскажу.

— Разскажите теперь, — стремительно заговорила Елена, хватая его за руки, — вонъ, дождикъ идетъ, зайдемъ подъ навѣсъ.

Они дошли до слѣдующей остановки, гдѣ былъ устроенъ родъ деревянной ниши, или полуоткрытой будки со скамейками на бокахъ. Поѣзда все еще не было видно.

— Времени много, — настаивала Елена, — разскажите хоть что-нибудь.

— Что разсказывать, — сдержанно заговорилъ Миша. — Отца чуть помню. — Былъ чернорабочимъ на томъ же Череповскомъ заводѣ, да надорвался видно. Умеръ, помнится, лѣтомъ, отъ разрыва сердца. Пришелъ домой вечеромъ, легъ спать на полу, да такъ и не всталъ. Мать въ кухаркахъ служила, младшаго брата отдала бабушкѣ въ деревню. Когда умерла — мнѣ было девять лѣтъ. Я только началъ ходить въ Кузнецкую школу для малолѣтнихъ.

— Другая кухарка говоритъ: —«Куда ты хочешь теперь ѣхать»?

— Думаю: «куда мнѣ дѣваться. Бабка далеко». Дядя служилъ въ имѣніи подъ Москвой, маминъ братъ; и адресъ былъ — писала ему мама письма, на желѣзнодорожную станцію.

— Я сказалъ: «отправьте меня на ту станцію». Та кухарка отвезла меня на вокзалъ, взяла билетъ и отправила съ сундучкомъ вмѣстѣ. Еще полтинникъ дала на дорогу.

— Пріѣхалъ на станцію, а до имѣнія двѣнадцать верстъ, извозчикъ проситъ рубль съ четвертью. Спрашиваю: «а куда идти?» — «Все прямо по шоссе», — говорятъ.

Я оставилъ сундучокъ у стрѣлочника, пошелъ пѣшкомъ по шоссе…

— Вотъ поѣздъ идетъ, — перебилъ онъ самъ себя. — Вамъ ѣхать надо.

— А дальше что было, — стремительно спрашивала Елена, — какъ вы въ Петербургъ назадъ попали?..

— Самъ вызвался, въ заводскіе ученики, изъ слесарной мастерской, — торопливо говорилъ Миша.

— Идемъ къ поѣзду!..

— Приходите ко мнѣ, — предложила вдругъ Елена, видя, какъ поспѣшно приближается поѣздъ. — Вотъ мой адресъ.

Она достала изъ кошелька, висѣвшаго на ея поясѣ, другой кошелекъ, маленькій черный, вынула оттуда визитную карточку и карандашомъ быстро приписала адресъ.

— Я живу у тетки, — объяснила она мимоходомъ, — она милая. Приходите завтра, нѣтъ, послѣзавтра вечеромъ. Я буду васъ ждать.

— Времени у меня мало, — сказалъ Миша нерѣшительно.

— Ахъ, какой вы, — быстро возразила Елена. — Ну, дайте мнѣ вашъ адресъ. У меня много времени. Я къ вамъ пріѣду.

— Пріѣдете? — недовѣрчиво переспросилъ Миша, — мы въ комнатѣ живемъ и все мужчины.

— Ну, такъ что же, — возразила дѣвушка, — мужчины, или женщины, развѣ не все равно?

— А, у васъ карточка есть, — наивно прибавила она, видя, что Миша, въ свою очередь, достаетъ изъ кармана визитную карточку.

Миша нервно повелъ бровями. Почему-то изъ всѣхъ признаковъ внѣшней культурности, рабочіе особенно цѣнятъ визитныя карточки. Ихъ стараются имѣть даже люди, небрежные въ одеждѣ и не придающіе цѣны никакому внѣшнему лоску.

— Вотъ мой адресъ, — сказалъ онъ, — но, лучше, вы не приходите. Я самъ приду къ вамъ въ субботу вечеромъ, если хотите этого. А теперь, прощайте.

— Прощайте, Миша! — непремѣнно приходите!..

Елена быстро вскочила на подножку вагона и еще разъ улыбнулась своему спутнику.

И послѣднимъ воспоминаніемъ юноши осталось его собственное уменьшительное имя, неожиданно произнесенное этими прекрасными устами.

III.

Миша съ братомъ жили въ довольно большомъ деревянномъ домѣ, на самомъ краю предмѣстья, въ непосредственномъ сосѣдствѣ съ огородами. Даже улица, на которой они жили, называлась Сельской. Впрочемъ, обширная перспектива капустныхъ и огуречныхъ грядъ, открывавшаяся изъ заднихъ оконъ, не имѣла особенно сельскаго вида.

Онѣ были разрѣзаны слишкомъ правильными квадратами, покрыты стеклянными четвероугольниками парниковыхъ крышъ, рогожами, рядами странныхъ глиняныхъ горшковъ, опрокинутыхъ кверху дномъ, и напоминали скорѣе мануфактурные полуфабрикаты, правильно разложенные на вольномъ воздухѣ для просушки передъ дальнѣйшей обработкой.

Даже зелень являлась на нихъ вся вдругъ, какъ по командѣ, размѣренными вереницами отдѣльныхъ стеблей и кустиковъ, похожими на линіи цвѣтковъ на набивномъ ситцѣ, и, какъ будто, не имѣла ничего общаго съ настоящей природой. Только на одномъ полуоткрытомъ пустырѣ, внѣдрившемся между домами Сельской улицы, росла настоящая зеленая трава, какъ ее выростилъ Господь Богъ, и паслась какая-то чахлая сѣрая лошадь.

Сельская улица упиралась въ другую, поперечную, которая, быть можетъ, въ видѣ противовѣса этому сельскому спокойствію, называлась Общественнымъ переулкомъ. Такого имени не имѣла ни одна улица въ Петербургѣ.

Мѣстный приставъ постоянно хмурился, назначая туда полицейскіе посты, и въ одномъ изъ секретныхъ донесеній даже предложилъ переименовать переулокъ Государственнымъ, въ видахъ успокоенія населенія.

Миша и Алеша жили по-студенчески, въ узкой комнатѣ, снимаемой отъ хозяйки. Въ комнатѣ были двѣ желѣзныя кровати, столъ, три стула, этажерка для книгъ. Несмотря на ея скромные размѣры, Миша платилъ за нее 10 рублей въ мѣсяцъ. На главной линіи Кузнецкаго тракта, составлявшей своего рода Невскій проспектъ и обставленной справа и слѣва фабриками и заводами, квартиры были еще дороже, и рабочія семьи ютились вмѣстѣ съ дѣтьми въ одиночныхъ комнатахъ и даже въ углахъ, почти столь же тѣсно и скученно, какъ на заднихъ дворахъ Лиговки или Ямской.

Пищу приготовлялъ Алеша, который до сихъ поръ не могъ поступить на мѣсто и заполнялъ свои досуги домашнимъ хозяйствомъ.

Миша зарабатывалъ довольно много и жили они съ братомъ какъ нельзя скромнѣе, но деньги уходили всѣ до-чиста и на черный день не оставалось ничего.

Пріятель Миши, Гутниковъ, лежалъ на кровати, задравъ на противоположную спинку свои длинныя ноги. Алеша, надутый и красный, сидѣлъ опершись локтями на столъ и даже отворотясь въ другую сторону.

— Вретъ она все, — настаивалъ онъ смущеннымъ и обиженнымъ тономъ. Намъ и батюшка отецъ Антоній говорилъ въ Киселевкѣ: «не вѣрьте учительшѣ, она скоромное въ посты лопаетъ».

— А ты не лопаешь? — возразилъ Гутниковъ со смѣхомъ.

Алеша еще больше смутился. Дѣйствительно, въ домашнемъ обиходѣ Мишинаго хозяйства посты какъ-то совсѣмъ не соблюдались.

— Кто же у васъ вретъ? — приставалъ Гутниковъ, — вытягивая свои ноги черезъ желѣзную спинку до противоположной стѣны.

— Отступая отъ японцевъ Мы напали на ганопцевъ,

— тихонько запѣлъ онъ сквозь зубы.

— Не смѣй пѣть! — яростно крикнулъ Алеша, внезапно поворачиваясь на стулѣ. — Арестантъ!..

— Ого! — сказалъ Гутниковъ, спокойно улыбаясь. Дѣйствительно, Гутниковъ очень недавно избавился отъ вавилонскаго плѣна и вышелъ изъ Предварилки.

— А ты чѣмъ былъ въ деревнѣ, Алешенька, — заговорилъ онъ снова съ ехидной мягкостью, — пастухомъ?..

Алеша молчалъ, отчасти стыдясь своего недавняго окрика.

— Что жъ ты молчишь? — приставалъ Гутниковъ, — или ты воши пасъ за пазухой?

— Стракулистъ! — не удержался Алеша. — Самъ вшивый!

Гутниковъ былъ писцомъ на Череповскомъ заводѣ. Онъ зарабатывалъ гораздо, меньше Миши, даже съ вечерними занятіями, которыя удлиняли его рабочій день дольше обычныхъ заводскихъ десяти часовъ.

Онъ былъ сынъ рабочаго и жилъ среди рабочихъ, и его общественное положеніе нисколько не было выше токаря или слесаря.

— Опять у васъ битва? — спросилъ Миша, входя въ комнату.

Гутниковъ постоянно изводилъ мальчика своими ѣдкими замѣчаніями и доводилъ его до бѣлаго каленія.

— Вотъ этотъ говоритъ, что русскіе плохіе, — сказалъ Алеша, сбычившись.

— А у насъ на деревнѣ поютъ: «Наша Матушка Рассея всему свѣту голова».

— Ты вѣдь не велѣлъ пѣть! — удивился Гутниковъ. — А хочешь въ деревню назадъ, Алешенька?..

Сердце Алеши упало. Онъ пріѣхалъ изъ деревни полгода назадъ, оборванный и голодный. Здѣсь въ городѣ онъ отъѣлся и пріодѣлся. Братъ купилъ ему штиблеты и штаны на выпускъ, отдалъ собственное пальто, немного поношенное и широковатое для мальчика, но совсѣмъ цѣлое и безъ пятенъ. Теперь завѣтной мечтой Алеши было какимъ бы то ни было путемъ пріобрѣсти карманные часы. У него оставались отъ обѣдовъ кое-какія копѣйки, и онъ даже пробовалъ копить, но никакъ не могъ накопить болѣе полтинника, ибо жизнь въ городѣ требовала карманныхъ денегъ, особенно по воскресеньямъ.

Гутниковъ какъ будто подслушалъ теченіе мыслей Алеши.

— Ты что ѣлъ въ деревнѣ, Алеша, — началъ онъ опять. — Хлѣбъ, соль да капуста, а въ брюхѣ все пусто…

— Вотъ говорятъ: въ деревнѣ здоровѣе жить. А посмотрѣть на тебя. Пріѣхалъ, кости да кожа, а здѣсь, гляди, какое рыло наѣлъ на братнемъ хлѣбѣ.

Алеша жилъ съ бабушкой въ бѣдной рязанской деревнѣ и питался впроголодь. Здѣсь, въ городѣ, они каждый день ѣли мясо. Обыкновенный обѣдъ изъ заводской столовой, два блюда и сладкое, за четвертакъ, былъ для деревни огромнымъ расходомъ и недосягаемой роскошью. Неудивительно, что городская жизнь казалась Алешѣ верхомъ благополучія, и онъ больше всего боялся, чтобы братъ не отослалъ его обратно на родину.

— Зачѣмъ ты парня дразнишь? — сказалъ Миша съ бѣглымъ упрекомъ.

— А онъ пускай дурака не валяетъ, — возразилъ Гутниковъ. — Умные люди, говоритъ, врутъ, а дураки говорятъ правду. Нашъ, говоритъ, Евстигней — всего свѣта умнѣй.

— Обойдется, — сказалъ Миша. — Прочелъ книжку, Алеша? — прибавилъ онъ, обращаясь къ брату и садясь за ужинъ. Онъ заботился, какъ могъ, о развитіи Алеши и заставлялъ его читать книжки по своему выбору.

— Прочелъ, — сказалъ Алеша уныло. Его патріотическое раздраженіе совершенно улеглось и ему было стыдно своей ссоры съ Гутниковымъ. Но писецъ постоянно говорилъ съ нимъ тономъ какого-то особаго городского и ученаго превосходства, который выводилъ Алешу изъ себя.

— Ну, давай мириться, Алешенька, — началъ опять Гутниковъ.

Мальчикъ не отвѣчалъ.

— Алексѣй, человѣкъ Божій, обитъ кожей, набитъ рогожей, никуда не гожій… Полно, не сердись. Скажи, мальчишечка, какія дѣвушки лучше, городскія или деревенскія?

Алеша продолжалъ хмуриться, но на лицѣ его противъ воли проступила улыбка и постепенно распустилась широкимъ румянымъ лучомъ.

Младшій брать Миши былъ необычайно влюбчивъ. Онъ старался посѣщать дома, гдѣ были невѣсты на выданьи и гдѣ по субботамъ иногда устраивались вечеринки. Алеша называлъ ихъ по деревенски посидѣлками, но городскихъ барышень предпочиталъ деревенскимъ дѣвкамъ.