Помоги проекту - поделись книгой:
— И нынѣ они чтутъ Мое имя устами, но не чтутъ сердцемъ; хуже идолослужителей, ибо тѣ не знали и грѣшили, а эти учатъ и преступаютъ; проповѣдуютъ любовь, а творятъ ненависть.
— Искать ли Мнѣ Моихъ ревнителей среди владыкъ и начальниковъ, въ пышныхъ дворцахъ и раззолоченныхъ чертогахъ?
— Но въ бывшіе дни Моей земной жизни начальники осудили меня на бичеваніе и смерть.
— И нынѣ они попираютъ Мой завѣтъ силой огня и меча.
— Называютъ Меня Царемъ Царствующихъ. Я не царь царствующихъ. Я защитникъ и товарищъ всѣхъ бѣдныхъ и угнетенныхъ…
— Искать ли Мнѣ Моихъ ревнителей среди воиновъ?
— Но воины надѣли на Меня терновый вѣнецъ и пригвоздили руки Мои и ноги Мои ко кресту.
— Искать ли Мнѣ Моихъ ревнителей среди богатыхъ и сильныхъ, и сытыхъ и счастливыхъ?..
— Но сердце сытаго глухо къ стонамъ голоднаго, счастливые не видятъ чужихъ страданій, сильные попираютъ слабыхъ въ крови и прахѣ.
— Мое сердце — съ несчастными, съ страдающими, съ голодными. Въ ихъ средѣ Я стану искать Моихъ апостоловъ, ибо сердце Моихъ апостоловъ тоже всегда пребываетъ вмѣстѣ съ несчастными братьями.
— Мои апостолы имѣютъ вѣру и любовь. Они возглашаютъ правду предъ лицомъ насилія. Ради вѣры своей они идутъ на гоненія, и выносятъ поношенія и самую смерть.
— Въ тюрьмѣ и въ изгнаніи Я стану искать апостоловъ Моихъ, тѣхъ, кто страдаетъ за вѣру и любовь.
— Ибо и Я былъ въ изгнаніи и былъ вверженъ въ тюрьму.
— За двадцать вѣковъ, только тамъ Я нахожу Моихъ ревнителей и учениковъ.
— Не скорбите, если васъ избиваютъ и посылаютъ въ изгнаніе. Ибо Я принесъ землѣ не міръ, а мечъ. Дѣти возстанутъ на отцовъ, и рабы на господъ, и мирныя дѣвы на вооруженныхъ воиновъ. Ибо поля отказываются приносить плодъ и рѣки сохнутъ, твердыя скалы рушатся съ грохотомъ, земля колеблется отъ гула…
— Время обновленія міра уже близко.
— Если трепетная лань нападаетъ на лютаго тигра и убиваетъ его, — Мое время близко.
— Если нѣжный отрокъ не щадитъ собственной жизни, — Мое время близко.
— Если въ сельскихъ кузницахъ куютъ изъ плуговъ мечи и изъ серповъ кинжалы, — Мое время уже на порогѣ…
— День Страшнаго Суда готовъ пройти надъ этой страной, ибо владыки его созрѣли и перезрѣли, какъ осенніе хлѣба, и беззаконія ихъ, какъ спѣлыя зерна, осыпаются на землю.
— Владѣтели этой страны, какъ поздніе плоды, засохшіе на вѣткахъ. Ихъ стебли тверды и ломки. Дыханіе бури сломитъ ихъ и сброситъ внизъ.
— Тогда разсѣются насильники и разбѣгутся во всѣ стороны проливатели крови, и острее меча пройдетъ надъ ними, и будетъ тщетный плачъ и скрежетъ зубовный. Ибо сѣющій вѣтеръ пожнетъ бурю и мнящій обуздать океанъ потонетъ въ волнахъ.
Такъ сказалъ Христосъ, Сынъ человѣческій, Сынъ Божій:
— Истинно, истинно говорю вамъ: — Еще при жизни вашей увидите день правды и возмездія, день Страшнаго Суда.
СОНЪ ТАЙНАГО СОВѢТНИКА
Посвящается Петру Николаевичу Дурново
Тайный совѣтникъ задремалъ, сидя въ креслѣ у письменнаго стола. Цѣлый день онъ читалъ донесенія своихъ агентовъ, генералъ-губернаторовъ и просто губернаторовъ, и просто генераловъ, и просто шпіоновъ. Одни доносили ему, что крамола укрощена, и тюрьмы переполнены, и все обстоитъ благополучно. Другіе доносили, что крамола не укрощена, но тюрьмы переполнены, и все обстоитъ не благополучно. Онъ читалъ донесенія и писалъ на нихъ резолюціи. На однихъ донесеніяхъ писалъ:
Двадцать тысячъ шпіонскихъ донесеній въ день!.. Если разложить ихъ рядомъ, листочекъ къ листочку, они протянулись бы какъ дорога, отъ Москвы до Петербурга. И всю эту бумажную дорогу онъ проходилъ ежедневно одинъ изъ конца въ конецъ. Высылки, аресты, разстрѣлы, висѣлицы.
Усталъ тайный совѣтникъ, отложилъ бумаги въ сторону и потребовалъ ужинъ, но даже кусокъ не шелъ ему въ горло. Вмѣстѣ съ ужиномъ подали красное вино. Тайный совѣтникъ выпилъ залпомъ два стакана, потомъ вылилъ остатки и, прежде чѣмъ поднести ихъ ко рту, онъ поднялъ стаканъ и посмотрѣлъ его на свѣтъ. Вино было красное, густое, какъ свѣжая кровь.
Тайный совѣтникъ прилегъ головой на столъ и задремалъ послѣ обѣда. И въ легкомъ хмѣлю краснаго вина ему приснился сонъ.
Былъ низкій песчаный берегъ и было бурное море. Берегъ былъ ровный, унылый, пустой, неоглядно-широкій, какъ мертвая степь. Нигдѣ не было ни дерева, ни кустика и никакого прикрытія.
У моря на берегу стояла высокая башня. Она была сложена изъ широкихъ бѣлыхъ плитокъ. Это были доносы. Двадцать тысячъ бумажныхъ донесеній были сложены другъ на друга, какъ кирпичи или черепица. Они воздвиглись, какъ колонна, и прикипѣли другъ къ другу, какъ сѣра и ртуть, и почва подъ ними была пропитала ихъ ядовитыми испареніями.
На башнѣ былъ водруженъ высокій желѣзный флагштокъ, какъ острая пика. На пикѣ развѣвалось знамя, трех-цвѣтное знамя…
Тайный совѣтникъ стоялъ на вершинѣ башни. И такъ какъ онъ стоялъ въ высотѣ, то небо нависло низко надъ его головой. Кругомъ башни разстилалось бурное море. Бѣлые гребни волнъ набѣгали и лизали ея подножіе. И съ высоты своей тайный совѣтникъ могъ видѣть дальше, чѣмъ со ступеней подножія, и заглянуть за край горизонта. Тамъ всходило сіяніе, тускло-багровое, широкое и угрюмое, неизъяснимо зловѣщее.
— Что это тамъ? — тревожно подумалъ тайный совѣтникъ. — Луна ли восходитъ, или разгорается пожаръ, или въ темномъ небѣ занялась багровая заря? Быть вѣтру, быть большой бурѣ…
Небо низко висѣло надъ головою тайнаго совѣтника; по небу ползли тучи, какъ черныя раздувшіяся жабы.
— Вотъ такъ небо, — подумалъ тайный совѣтникъ, — черное, черносотенное.
И эта черная тьма показалась ему еще грознѣе багроваго разсвѣта.
Вѣтеръ крѣпчаетъ и раскачиваетъ бумажную башню. Тайному совѣтнику трудно стоять, онъ хватается руками за древко знамени. Тонкое древко гнется. Туча спускается еще ниже и вдругъ раскалывается. Въ ея утробѣ вспыхиваетъ пламя. Что-то ослѣпительное падаетъ внизъ и пробѣгаетъ до земли. Слышенъ гулкій раскатъ.
— Кого это разстрѣливаютъ? — думаетъ тайный совѣтникъ.
Подъ ногами его раздается трескъ, башня рушится и обломки валятся въ воду. Тайный совѣтникъ съ крикомъ валится вмѣстѣ…
Въ комнатѣ тихо и тепло. Рожки электрическихъ лампъ сверкаютъ подъ потолкомъ и отражаются въ зеркалѣ. Тайный совѣтникъ поднялъ голову. Чье это блѣдное лицо глядитъ изъ зеркала? Какъ оно испугано, какъ искажено!..
Электрическія лампы какъ будто потускнѣли и мигаютъ, какъ нагорѣвшія свѣчи. Черныя тѣни ползутъ отъ стѣны, какъ протянутыя руки. Кто это мелькнулъ въ углу за пріотворенной дверью? Не призракъ ли мстителя?..
Въ комнатѣ нѣтъ никого. Тихо, тепло. За дверью стоятъ стражи съ револьверами въ рукахъ. Даже на улицѣ у подъѣзда стерегутъ вооруженные шпіоны и ѣздятъ взадъ и впередъ велосипедисты. Въ комнатѣ нѣтъ никого. Тайный совѣтникъ одинъ со своею совѣстью. Но совѣсть его спитъ крѣпкимъ сномъ. Онъ опускаетъ голову на руки и тоже засыпаетъ, во второй разъ…
Тотъ же низкій и песчаный берегъ и то же бурное море. Но башни не видно. Обломки ея исчезли унесенные волнами. Тайный совѣтникъ стоитъ на пескѣ, лицомъ къ морю. Нигдѣ нѣтъ ни дерева, ни куста и никакого прикрытія. Въ одномъ мѣстѣ торчатъ изъ земли какіе-то обгорѣлые колья. Тайный совѣтникъ присматривается. Это остатки разрушенной деревни. Часть стѣны одного дома еще стоитъ. И въ ея лѣвомъ углу зіяетъ брешь, пробитая гранатой.
Тайный совѣтникъ стоитъ на берегу и глядитъ на море. Море шумитъ и пѣнится. Тонкій «лизунъ» гладко стелется почти до самыхъ его ногъ. Небо попрежнему въ тучахъ, но багровая заря поднялась до зенита и стоитъ на востокѣ, какъ огненный занавѣсъ. Отблескъ ея падаетъ на землю и на воду; все красно, волны и пѣна, мокрый песокъ и тонкія лужи на берегу. Алыя тѣни ползутъ по небу и тонутъ вдали.
Тайный совѣтникъ стоитъ на берегу и глядитъ на море. Море растетъ и движется на берегъ. Лизунъ подползаетъ все ближе и ближе. Валъ засучился растрепанной гривой на отмели. Это начался приливъ, — спокойный, неумолимый, медленный и вѣрный, какъ смерть.
Тайный совѣтникъ смотритъ по сторонамъ. Куда скрыться? На низкомъ берегу ни холмика, ни брошеннаго камня. Только песокъ лежитъ грядами, какъ застывшая зыбь. Море идетъ на приступъ. Вотъ первая волна докатилась до ногъ тайнаго совѣтника и со злобнымъ весельемъ плеснула ему пѣною въ лицо.
Тайный совѣтникъ повернулся и побѣжалъ на берегъ. Но ноги его вязнутъ, уходятъ въ песокъ. Почва кругомъ него стала рыхлой и напиталась влагой; все красно и лужи сверкаютъ багровымъ отблескомъ зари.
Бѣжитъ тайный совѣтникъ и шлепаетъ ногами по лужамъ. Ему страшно, онъ запыхался, весь въ поту, а волны съ веселой яростью гонятся вслѣдъ, и вьются какъ змѣи, и какъ будто хотятъ укусить его сзади. Вонъ самая прыткая метнулась, какъ пружина и обвилась вокругъ его ногъ. Другая забѣжала ему впередъ и снова плеснула ему въ глаза. Третья и четвертая… Мелкія, бойкія волны уже скачутъ впереди, и пляшутъ, и дразнятся, и дерзко плюются въ лицо.
Тайный совѣтникъ всталъ на мѣстѣ. Онъ не можетъ бѣжать дальше. Ноги его провалились вглубь, ушли въ песчаную трясину. Онъ стоитъ пригвожденный къ мѣсту, какъ каменная статуя. Волны пляшутъ кругомъ него, вода поднимается, она дошла до щиколотки, потомъ до колѣнъ. Онъ достаетъ ее концами пальцевъ. Все красно кругомъ. Вода — темнобагровая, небо въ огнѣ, весь міръ пылаетъ, какъ огромное зарево.
Какъ хочется пить! Вода темнобагровая, густая, какъ вино. Можно ли пить ее? Это морская соленая вода. Какъ она похожа на красное вино. Тайный совѣтникъ зачерпнулъ воды ладонью и поднесъ ко рту; вода темнобагровая, густая, какъ вино, слегка липкая, на вкусъ соленая и вяжущая. Что это, — вода или вино, или свѣжая кровь?
Теперь тайный совѣтникъ уже не думаетъ о бѣгствѣ. Волнамъ весело и ему тоже. Съ буйнымъ весельемъ онъ машетъ руками и расплескиваетъ въ стороны воду, багровую, какъ кровь. Море идетъ на приступъ. Уже тайный совѣтникъ стоить по поясъ въ водѣ. Приливъ выросъ и затопилъ берега. Что это перекатывается съ волны на волну, какъ короткія бревна? Вѣрно, бурное море разбило плоты и подмыло лѣсистый берегъ и унесло деревья, какъ свою добычу.
Бревна плывутъ, качаясь, другъ за другомъ. Какія странныя, короткія, съ отставшей корой, обернутыя мхомъ!
Вотъ они подошли ближе. Вглядись получше, тайный совѣтникъ! Это — не бревна, это — трупы. Мужчины, женщины, дѣти, крестьяне, рабочіе, солдаты, студенты, всѣхъ возрастовъ, всѣхъ племенъ, всѣхъ положеній. Какія страшныя черныя лица! Ихъ грудь прострѣлена, спина избита нагайкой, кровь запеклась на лохмотьяхъ одежды. Ихъ мертвые глаза заглядываютъ тебѣ въ лицо и о чемъ-то спрашиваютъ.
Кто приказалъ разстрѣлять эти тысячи жертвъ? Не ты ли, палачъ?..
Больше и больше труповъ. Они обгоняютъ другъ друга и собираются вмѣстѣ, какъ будто совѣщаясь о чемъ-то тайномъ. Митингъ пловучихъ труповъ подъ открытымъ небомъ… И всѣ трупы молчатъ и молча совѣщаются. Этотъ митингъ не разгонишь пулеметами, ибо мертвые не боятся пулеметовъ и не знаютъ военнаго положенія.
Тайный совѣтникъ стоитъ и ждетъ. Вода дошла до его груди. Трупы проплываютъ мимо и глядятъ на него съ какимъ-то зловѣщимъ любопытствомъ и становятся за его спиной. Иные проходятъ совсѣмъ близко и киваютъ ему, и задѣваютъ его руки своей холодной рукой и скользкимъ синимъ плечомъ. Онъ хотѣлъ бы обернуться, но не можетъ.
И другіе трупы подплываютъ спереди и толкаютъ его головою въ грудь.
Тайный совѣтникъ стоитъ и ждетъ. Вода достала до его плечей, темнобагровая, густая и липкая, соленая и вяжущая, какъ кровь. Вокругъ него цѣлое полчище мертвецовъ. Они встали огромнымъ кругомъ, и онъ въ центрѣ этого круга, какъ ораторъ на митингѣ, но онъ не знаетъ, чего хочетъ отъ него эта зловѣщая рать.
Уста мертвецовъ плотно закрыты, глаза потускнѣли.
Они молчатъ и совѣщаются. Но вопль постепенно поднимается, и выростаетъ, и наполняетъ пространство. Откуда онъ исходитъ? Быть можетъ, изъ мертвой утробы замученныхъ жертвъ или изъ глубины волнъ, или вся земля и небо, и вода не въ силахъ молчать и шлютъ проклятія?
— Будь проклятъ!
Трупы качаются и будто киваютъ головой.
— Будь проклятъ!
Вода дошла тайному совѣтнику до подбородка. Больше ему нечего бояться. Кругомъ него трупы, онъ тонетъ въ багровой волнѣ. На три четверти онъ тоже трупъ.
Какъ пить хочется! Подожди немного, тайный совѣтникъ! Ты скоро напьешься. Багровое вино вольется тебѣ въ ротъ!
— Будь проклятъ, палачъ!
Тайный совѣтникъ стоитъ и ждетъ, пока багровая волна перельется черезъ его голову.
НА ТРАКТУ
Повѣсть изъ жизни петербургскихъ рабочихъ
— Интересы рабочихъ имѣютъ въ Новой Зеландіи преобладающее значеніе. Опираясь на всеобщее избирательное право, новозеландскіе рабочіе направляютъ законодательство страны къ дальнѣйшему повышенію своего благосостоянія…
Въ залѣ было людно, но очень тихо. Передніе ряды сидѣли на стульяхъ и на скамьяхъ, но задніе стояли плечомъ къ плечу, какъ на молитвѣ въ церкви. Всѣ они, затаивъ дыханіе, слушали описаніе рабочаго рая, которое развертывалось предъ ними въ яркихъ очертаніяхъ, столь непохожихъ на тусклую и тяжелую дѣйствительность ихъ собственной жизни.
Глаза лекторши блестѣли воодушевленіемъ, голосъ ея принималъ самые убѣдительные оттѣнки. Ей такъ хотѣлось перелить частицу своихъ взглядовъ и знаній въ эти многочисленныя, широко открытыя предъ ней человѣческія души. Это было идейное служеніе, и она предавалась ему уже четвертый годъ съ поглощающей страстью, какъ другіе предаются спорту или азартной игрѣ. Она была старая дѣва и учительница городской школы. Но окончивъ свой трудовой день и наскоро пообѣдавъ, она отправлялась черезъ весь Петербургъ на этотъ рабочій трактъ, мѣняя конку за конкой и не обращая вниманія на вьюгу и слякоть.
Учрежденіе, гдѣ читались лекціи, было однимъ изъ характерныхъ плодовъ противорѣчивой русской дѣйствительности въ доконституціонную эпоху. Оно возникло въ одной изъ трещинъ толстой полицейской стѣны, отдѣлявшей интеллигенцію отъ народа, и существовало уже около четверти вѣка, несмотря на попытки искорененія, которыя нѣсколько разъ примѣнялись къ нему по испытанному административному рецепту. Искоренить его было невозможно, ибо на встрѣчу ему поднималась жажда образованія, сжигавшая столькихъ молодыхъ рабочихъ и настойчиво требовавшая себѣ удовлетворенія.
Программа была самая скромная. Списки лекторовъ процѣживались сквозь три различные фильтра полицейской подозрительности. Тѣмъ не менѣе Кузнецкіе вечерніе курсы для рабочихъ представляли въ общемъ народный университетъ. Химія и алгебра, механика и прикладная геометрія тщательно преподавались для любителей опытной науки. Рядомъ съ этимъ, чтенія по русской словесности заключали въ себѣ обзоры общественнаго значенія русской литературы, географія вмѣщала также и политическую экономію, а отечественная исторія обнимала самые наболѣвшіе вопросы современности. Вмѣсто утвержденныхъ лекторовъ являлись гастролеры, замѣстители и исполняющіе должность. Самыя темы неожиданно мѣнялись и нерѣдко, напримѣръ, вмѣсто описанія смутнаго времени при Димитріѣ Самозванцѣ, перескакивали на три столѣтія впередъ къ современной смутѣ. И, въ сущности говоря, главная наука, которая преподавалась въ школѣ, была политическая неблагонадежность.
Преподавали въ школѣ по преимуществу дамы, которыя вообще отзывчивѣе мужчинъ для культурной работы. Кромѣ того дамы легче получали утвержденіе, ибо подлежащее вѣдомство считало ихъ безобиднѣе мужчинъ.
Въ общемъ настроеніе и порядки Кузнецкой школы совсѣмъ не подходили къ обычному правовому ранжиру русскихъ учебныхъ заведеній. Это было какъ бы государство въ государствѣ, почти независимая республика. Здѣсь царствовала свобода рѣчи и даже свобода печати, гораздо раньше новыхъ русскихъ вольностей. Ученики ввели референдумъ и клали въ особо назначенный ящикъ листки съ выраженіемъ своихъ мнѣній, часто заключавшіе довольно горькія пилюли по адресу неудачнаго автора.
Миша Васюковъ опоздалъ и стоялъ у самой двери въ хвостѣ рублики, который тянулся чрезъ всю переднюю и почти достигалъ выхода въ сѣни. Здѣсь было плохо слышно и кромѣ того публика вела себя неспокойно и все переходила съ мѣста на мѣсто. Миша впрочемъ не жалѣлъ о пропускаемой лекціи. Онъ недавно прочиталъ новую книгу о Новой Зеландіи и имѣлъ отчетливое представленіе объ этомъ молодомъ рабочемъ царствѣ.
И теперь, когда нѣкоторые фразы долетали до него, ему казалось, что онѣ заимствованы изъ того же источника.
Вообще Миша ходилъ въ школу не для лекцій, а какъ ходятъ въ клубъ, для того чтобы встрѣчаться съ товарищами и воспринимать настроеніе, которое создается общеніемъ столькихъ молодыхъ и единомыслящихъ людей. И теперь, стоя въ дверяхъ, онъ поднимался на цыпочки и вытягивалъ шею для того, чтобы лучше разглядѣть лица слушателей.
Въ переднихъ рядахъ слушали наиболѣе жадно. Здѣсь были подростки, которые забирались въ залу первые и занимали лучшія мѣста, чтобы не пропустить ни слова. Особенно выдавалось лицо Алеши, младшаго брата Миши, который пріѣхалъ недавно изъ деревни и только начиналъ примѣняться къ петербургской жизни. Ротъ у Алеши былъ раскрытъ. Глаза смотрѣли на лекторшу не мигая, съ удивленіемъ и даже съ нѣкоторымъ недовѣріемъ. Описаніе новозеландскихъ порядковъ казалось ему вродѣ сказки о Францылѣ Венеціанѣ и прекрасной царевнѣ Ренцывенѣ. Особенно поражало его описаніе фермерскихъ домовъ, земледѣльческихъ машинъ, урожаевъ.
— А ты не врешь? — шепталъ онъ тихонько, не отводя отъ лекторши своихъ внимательныхъ глазъ.
Ему ужасно хотѣлось подняться съ мѣста и громко задать «учительшѣ» этотъ прямой, грубый, мужицкій вопросъ. Онъ вспоминалъ недавно покинутую Киселевку, соломенныя крыши, урядника, и ему становилось какъ то неловко отъ соблазнительныхъ описаній чужой жизни.
— Обнаковенно, вретъ учительша, — успокаивалъ онъ самъ себя. — Всѣ они врутъ, — батюшка говоритъ…
Рядомъ съ Алешой сидѣла Палаша Ядренцова. Она слушала съ дѣловымъ видомъ и время отъ времени дѣлала даже отмѣтки карандашемъ на клочкѣ бумаги, лежавшемъ у нея на колѣняхъ. Ядренцова была одѣта съ убогимъ щегольствомъ, въ короткой сѣрой кофточкѣ и большой суконной шляпѣ, отдѣланной рыжими лентами.
Палаша была ткачиха и зарабатывала немного. Подруги на фабрикѣ звали ее Палаша Калошница. Мать Палаши работала на резиновой мануфактурѣ и жила на другомъ концѣ города. Палаша тоже года два была калошницей, потомъ не вытерпѣла и бросила это нездоровое занятіе. Впрочемъ, и на ткацкой фабрикѣ было немногимъ лучше. Палаша связывала концы пряжи и кашляла отъ бумажной пыли. Жила Палаша у дяди на Кузнецкомъ тракту. Изъ своего скуднаго заработка Палаша отдавала нѣсколько рублей матери, у которой жила еще одна совершенно хилая и неспособная къ работѣ дочь.
Калошная работа наложила на Палашу свой сѣрый отпечатокъ. Лицо у нея было безкровное, въ блѣдныхъ пятнахъ. Палаша часто хворала и даже въ праздничной одеждѣ она была какая-то тусклая, будничная, несмотря на выраженіе интереса, написанное на ея лицѣ.
Взглядъ Миши скользнулъ по эстрадѣ и охватилъ на мгновеніе дородную фигуру учительницы, которая ерзала передъ столомъ, доканчивая свое чтеніе.
— Видишь, старается, — подумалъ Миша, — разжевала, только глотай. А будто мы такъ не поймемъ…
За спиною лекторши стояло нѣсколько молодыхъ дѣвушекъ, по виду курсистокъ. Зрители и въ особенности зрительницы собирались почти на каждую общую лекцію, куда вмѣстѣ съ учениками допускалась и публика. Многосотенная толпа рабочей молодежи представляла необычайное зрѣлище, которое притягивало молодежь учащуюся будто магнитомъ. Если бы не дальнее разстояніе и не боязнь «помѣшать», интеллигентныхъ посѣтителей были бы въ десять разъ больше, почти столько же, сколько слушателей изъ мѣстнаго околотка.
Двѣ наиболѣе активныя силы русской жизни, ежегодно выдѣляющіяся изъ нѣдръ интеллигенціи и народа, стремились другъ другу на встрѣчу почти съ непроизвольной силой, и стѣны Кузнецкой школы казались удобнымъ мѣстомъ для такой встрѣчи.
Дѣвушки на эстрадѣ жались къ стѣнѣ, стараясь не привлекать вниманія и не развлекать слушателей. Только одна стояла впереди, слегка опираясь рукою на край каѳедры. На ней было все черное: шелковое платье, широкая фетровая шляпа съ густой вуалью, небрежно повязанной вокругъ тулви.
Миша невольно остановилъ на ней глаза. У ней были пышные волосы, блѣдное лицо и большіе черные глаза. Брови у нея были тонкія, выгнутыя красивой дугой.
Дѣвушка была очень хороша, и черная строгость одежды удивительно шла къ ея блѣдному, серьезному лицу. Тонкая золотая цѣпочка, извивавшаяся на груди дѣвушки, не нарушала этой одноцвѣтной мрачности.
Но Миша не былъ способенъ оцѣнить этотъ художественный выборъ костюма, эффектно простой и, быть можетъ, даже безсознательный.
Поделиться книгой: