Помоги проекту - поделись книгой:
Танъ
Красное и черное
ОПЯТЬ НА РОДИНѢ
Когда Имярекъ вернулся въ отечество, было раннее утро. Осеннее солнце золотило своимъ блѣднымъ лучомъ полуоблетѣвшія вершины березъ и мохнатыя лапы развѣсистыхъ елей. Лучъ этотъ упалъ навстрѣчу страннику и проникъ до глубины его сердца. Родина встрѣчала его послѣдней лаской лѣтняго тепла, и улыбалась ему, какъ милому и блудному сыну.
Почти три года провелъ Имярекъ въ непрерывныхъ скитаніяхъ и убѣдился на практикѣ въ томъ, что земля кругла, и что если заѣдешь слишкомъ далеко на востокъ, то придется неизбѣжно возвращаться съ запада.
Покамѣстъ русская земля, какъ деревня Проплеванная, переходила отъ Понтія къ Пилату и отъ одного азартнаго игрока къ другому, — онъ наслаждался природой на Ривьерѣ и на итальянскихъ озерахъ. Теперь, когда и русская природа неожиданно отмякла, а наступившая зима пахнула теплой сыростью, онъ возвращался домой и чувствовалъ себя, какъ женихъ или какъ именинникъ.
Нѣмецкій поѣздъ подошелъ къ русскому перрону. Вмѣсто вычурной готической вязи страннику явилась надпись квадратной жирной кириллицей:
Но душа странника раскрылась навстрѣчу всему родному и онъ былъ готовъ обнять даже мужичковъ, стоявшихъ у монопольнаго крылечка чиннымъ рядомъ съ стеклянной посудой въ рукахъ, или всю толпу носильщиковъ, бѣжавшихъ со всѣхъ сторонъ на приступъ къ поѣзду и вопіявшихъ: «Сюда, сударь, сюда»!..
— Пожалуйте паспортъ, господинъ!..
Выходъ изъ вагона замкнули на ключъ. Рослый жандармъ съ усами, торчавшими вверхъ, какъ два рыжіе штыка, сталъ на стражѣ у дверей.
Имярекъ снова почувствовалъ себя въ положеніи арестанта, какъ полагается русскому обывателю. Въ сердцѣ его, обнаглѣвшемъ за три года и привыкшемъ къ распущенности, шевельнулся малодушный страхъ и вспыхнуло желаніе бѣгства, какъ у контрабандиста, пойманнаго съ поличнымъ. Страхъ былъ безпричиненъ, ибо никакой контрабанды не было при странникѣ, если не считать мыслей и чувствъ, которыя, однако, не подлежать учету даже въ полицейскомъ участкѣ.
Впрочемъ, разсуждать и приготовляться не было времени, пограничный досмотръ быстро шелъ впередъ и именинное сердце странника расцвѣло ярче прежняго, ибо таможенные чиновники и жандармы уже пропитались, «довѣріемъ» по выпискѣ изъ Петербурга, и отпустили его съ миромъ и съ самой изысканной улыбкой.
Нѣмецкій поѣздъ замѣнился русскимъ, съ теплыми и просторными вагонами, гдѣ каждый пассажиръ, заплативъ за одинъ билетъ, норовитъ занять, по крайней мѣрѣ, три мѣста. Ѣдущихъ было мало, но на каждой большой станціи садились офицеры всѣхъ родовъ оружія, направляясь на сѣверъ. Въ Двинскѣ было ненастье и провожали запасныхъ. Трубы, мокрыя отъ дождя, играли громкій маршъ, а сзади раздавался еще громче вопль женской толпы и всѣ лица были мокры отъ слезъ и искажены отчаяніемъ.
Разговоры о войнѣ не умолкали ни на минуту.
— Посрамленіе! — вздыхалъ купецъ. — Япошки, макаки, а что раздѣлываютъ!..
Чухонецъ съ противоположной скамьи отзывался: — «Ничего не можно знать! У меня есть брата на войнѣ. Она пишетъ письма: „Милая брата!..“ А дальше все черное!..»
И разносчикъ у окна выкликалъ, потрясая телеграммами — «новое цынцаціонное сраженіе, три копейки! — Сорокъ тысячъ убитыхъ!»
Но никто не зналъ, были то японцы или русскіе, и нельзя было рѣшить, идетъ ли дѣло о приступѣ къ Портъ-Артуру или о новой битвѣ при Шахепу.
Черезъ двое сутокъ Имярекъ былъ въ Петербургѣ, и огромный сѣверный городъ предсталъ предъ нимъ во всемъ ужасѣ своего климата и грязи. Съ неба сыпалось что-то мелкое, снѣгъ или крупа; оно обращалось на панели въ полужидкое тѣсто, а дворники сметали его на мостовую и превращали въ слякоть. Потомъ начиналъ моросить мелкій дождикъ, какъ будто небо плакало надъ этимъ неудачнымъ, холоднымъ, гнилымъ, болотно-финскимъ городомъ. По календарю Суворина это называлось весной, хотя инженеръ Демчинскій протестовалъ въ открытыхъ письмахъ, оставаясь при особомъ мнѣніи, на зло оффиціальнымъ метеорологамъ. Но грязные ручьи канавъ вздувались и бѣжали впередъ, не обращая вниманія на всѣ календари, и въ ихъ неумолчномъ шумѣ Имярекъ уловилъ веселый, подмывающій звукъ.
Удивленными глазами смотрѣлъ Имярекъ на окружавшее его зрѣлище. Ни въ одной европейской столицѣ не было ничего подобнаго. Всѣ конки были одноколейныя, съ разъѣздами, какъ на манчжурской дорогѣ. Осенью и весной мосты разводились и предмѣстья становились недоступнѣе Портъ-Артура. Не было ни садовъ, ни зелени. Дома были, какъ каменные гробы, и храмы были аляповатой постройки, какъ будто расплылись отъ сырости. Въ каждомъ переулкѣ нищіе просили милостыню и половина жителей ходила въ рваномъ платьѣ. Но рубище ихъ имѣло особый покрой и считалось признакомъ народности. Люди въ сюртукахъ и мундирахъ обращались къ нимъ на «ты»; заушенія раздавались, какъ ходячая монета, и аккомпаниментъ выразительной русской рѣчи звенѣлъ въ воздухѣ.
— О, Петербургъ! — невольно подумалъ Имярекъ, — дитя русской бюрократіи!.. Ты, худосочный государственный младенецъ, съ раздутой головой и рахитически искривленными ногами! Ты ползалъ весь свой вѣкъ! Твои колѣни въ мозоляхъ и руки въ ссадинахъ… Какъ можешь ты научить Россію встать на собственныя ноги?…
Но въ это время тучи разорвались и край голубого неба выглянулъ надъ городомъ. Южный вѣтеръ пахнулъ надъ Имярекомъ и въ его мягкомъ шумѣ звучало счастливое обѣщаніе. Утихъ счастливый Аквилонъ! Это не осень и не весна… Самый климатъ смягчился!
Имярекъ ходилъ по улицамъ и жадными глазами искалъ слѣдовъ обновленія. Все было то же самое и все какъ будто измѣнилось. Дворники улыбались ему, городовые дѣлали подъ козырекъ и призракъ гороховаго пальто не перебѣгалъ ему дороги. Черную яму на «плевомъ мѣстѣ» завалили пескомъ. И псы лизали кровь Іезавели на камняхъ мостовой. Довѣріе носилось въ воздухѣ и взывало къ земскимъ голосамъ. Только Мещерскій меланхолически вздыхалъ — «Ахъ, отложить бы! Отложить хоть до новой весны». Изъ дальней Москвы со Страстного бульвара доносилось, какъ погребальное пѣніе: «Нѣтъ Агатона, нѣтъ болѣе моего друга Агатона!»
Тогда Имярекъ злорадно вспыхивалъ и восклицалъ вмѣсто отвѣта:
— О, тайный совѣтникъ Сверхъ-Вампировъ! Зачѣмъ хотѣлъ ты упечь всю Россію въ каторгу и въ арестантскія роты? Зачѣмъ собиралъ ты изгнившія ризы отжившаго строя, и кости, и волосы, въ повапленный гробъ своей усиленной охраны и выдавалъ ихъ намъ за явленныя мощи? Мы хотимъ жить, мы живые люди! Оставь насъ въ покоѣ, ужасная тѣнь Банко! Нашъ пиръ еще не начался, но тебѣ уже нѣтъ мѣста рядомъ съ нами!..
Такъ восклицалъ Имярекъ; и вслѣдъ его пламеннымъ рѣчамъ камни мостовой начинали шевелиться, выходили изъ своихъ гнѣздъ и складывались въ неожиданныя постройки. Жгучая струя вырывалась изъ-подъ ихъ подножія, пробѣгала, какъ землетрясеніе, и опять исчезала въ глубинѣ.
— Гроза близко! — говорилъ себѣ Имярекъ. — Спѣшите, пока еще не поздно! Гдѣ громоотводы? Ждать больше нельзя! Въ воздухѣ много электричества, обидъ неискупленныхъ и неотомщенныхъ, голода, отчаянія, угнетенія, плотнаго, какъ сухой туманъ, яростнаго невѣжества, слѣпой и стихійной злобы.
— Гроза близко! Чьи мудрыя чары, чьи ангельскія пѣсни своей силой и сладостью способны утишить ее и ввести въ русло, и заставить пролиться плодоноснымъ дождемъ на истощенную почву всероссійскаго четвертного надѣла?
Такъ спрашивалъ Имярекъ и немедленно самъ же давалъ отвѣтъ: — Намъ подвластны эти чары! Снимите съ насъ намордникъ, развяжите наши путы! — въ нашихъ сердцахъ и въ нашихъ нервахъ будущее Россіи. Наша сила, какъ перегрѣтый паръ, рвется наружу и близка къ взрыву; упругость ея неизмѣрима. Дайте ей вольный выходъ, она хлынетъ ключомъ, растопитъ русскіе снѣга и превратить эту двусмысленную слякоть въ настоящее лѣто. Изъ самыхъ дальнихъ угловъ она вытравить нечисть, выжжетъ гадовъ тьмы и червей гніенія и выплавитъ чистое золото изъ глубины великой народной души…
Имярекъ задыхался отъ своихъ словъ. Онъ хотѣлъ бы выкрикивать ихъ съ каждой кровли, онъ ощущалъ потребность бросить ихъ въ лицо первому встрѣчному, дворникамъ, извозчикамъ, бабѣ съ лоткомъ на углу; но дворники вопросительно улыбались и извозчики проворно подскакивали и отвѣчали: «Пожалте, Ваше-ство!..»
Но камни мостовой отзывались изъ-подъ его ногъ: «Прочь руки, ты, самозванный чародѣй! Мы — живые камни улицъ, наши ребра — сухи и тверды, наши грани тесаны молотомъ, крѣпкимъ каткомъ укатана наша звонкая грудь. Копыта скачущихъ коней извлекаютъ изъ насъ искры, ударъ желѣза будитъ въ насъ огонь. Мы таимъ подъ спудомъ планы будущихъ зданій. Намъ не нужно твоей указки, мы ждемъ на стражѣ, на перекресткѣ дорогъ!»
А рѣзвые ручьи канавъ звенѣли и рокотали кругомъ:
— «Мы — потоки бѣгущей влаги, наши волны шумны и грязны, но мы упали съ небесъ струями прозрачныхъ дождей. Съ ближнихъ полей мы поднялись каплями свѣжей росы, сѣрымъ туманомъ приплыли съ дальнихъ равнинъ. Мы — сила безсонной жизни, мы поимъ жажду природы, мы — свѣтлая кровь черной и сонной земли!..»
И даже черепица на кровлѣ качалась надъ жолобомъ и отзывалась съ вышины: «Я сторожу проходящихъ, я готова свалиться внизъ. Мои острые углы наносятъ тяжелыя раны, но я поражаю по выбору, лишь обреченныхъ судьбой».
— Вмѣстѣ! — отвѣчалъ Имярекъ, — всѣ вмѣстѣ! Камни дороги, и вѣтры, и воды, и небо, и земля, проснитесь и дайте отвѣтъ!
Этотъ странный человѣкъ былъ безпокойнѣе вѣтра и текучей воды. Сердце его было голодно, и онъ готовъ былъ вцѣпиться зубами въ сонную дѣйствительность, лишь бы пробудить ее къ жизни дѣйствіемъ внезапной боли.
— Россія — гигантскій колоколъ, — говорилъ Имярекъ, — подвѣшенный на арестантской цѣпи. Она прикипѣла къ мѣсту, ее трудно сдвинуть въ сторону, но дайте раскачать ее, и размахъ ея движенія поразитъ весь міръ.
И онъ готовъ былъ припасть плечомъ къ желѣзному краю и надорвать свою силу въ новой отчаянной попыткѣ.
Сердце странника изболѣло печалью и униженіемъ минувшихъ и текущихъ дней.
— Кто настоящіе патріоты? — задавалъ онъ вопросъ. — Мы настоящіе патріоты! Мы хотимъ сдѣлать родину счастливой и грамотной, и сытой, и свободной, хотимъ разрушить черту обиднаго презрѣнія, которою цивилизованный міръ окружаетъ нашу отсталость. Мы хотимъ сдѣлать Россію истинно-великимъ народомъ, достойнымъ того мѣста, которое исторія уже открываетъ передъ ней на всемірной аренѣ. Для этой цѣли мы готовы отдать всю кровь своего сердца, всѣ соки своихъ нервовъ, и личное счастье, и славу, и самую жизнь!
Ходя по улицамъ города, Имярекъ пытливо смотрѣлъ по сторонамъ и искалъ себѣ союзниковъ и глашатаевъ своимъ рѣчамъ.
— Вы, черноземныя силы, — восклицалъ онъ въ пространство, — вы, пустившіе корни въ землю, сильные опытомъ, богатые вліяніемъ, — гдѣ вы? Идите на помощь! Будьте чутки и бодры духомъ, бѣгущаго времени не пропускайте мимо. И пусть вашъ голосъ будетъ первымъ рокотомъ великаго набата, возвѣщая спасеніе и обновленіе русской земли.
А черноземныя силы уже поднимались кругомъ. Онѣ расправляли отекшіе члены и отряхали пыль со своихъ измятыхъ одеждъ. Глаза ихъ разгорались думой, уста шевелились еще беззвучно, но уже складывали вновь набѣгавшія слова.
Блѣдное лицо судьбы выступало въ туманѣ и длинная рука, протягиваясь поверхъ рогатокъ, безмолвно указывала загадочную дорогу впередъ.
Пожалуйте, господа!..
ХРИСТОСЪ НА ЗЕМЛѢ
Фантазія
«Если бы Христосъ снова пришелъ на землю, — быть можетъ, я былъ бы вынужденъ арестовать Его.»
…И Христосъ спустился внизъ и очутился на землѣ, среди широкой снѣжной равнины. Почва равнины отвердѣла, какъ камень, рѣки и озера окостенѣли во льду и только зимняя буря, какъ злой духъ, носилась кругомъ и вздымала вихри сыпучаго, сухого, холоднаго и колющаго снѣга. И рѣжущій холодъ этого морознаго вихря былъ также грозенъ и мучителенъ, какъ жгучій огонь подземной бездны адскаго царства.
— Ужели въ этой пустынѣ могутъ жить люди? — сказалъ Христосъ… — За какіе грѣхи своихъ прародителей они осуждены выносить зимній мракъ, и вьюгу, и муки холода?..
Въ эту минуту онъ увидѣлъ зарево въ восточной сторонѣ и перенесся туда, и нашелъ горящее село. Деревянныя избы пылали, какъ факелы, и люди въ короткихъ сѣрыхъ курткахъ, опоясанные оружіемъ, разбрасывали догоравшія головни, а еще уцѣлѣвшіе дома обливали гарнымъ масломъ и снова зажигали.
Въ полуверстѣ отъ селенія былъ таборъ. Женщины и дѣти сидѣли на снѣгу и тупо смотрѣли въ сторону пожарища. Они были одѣты въ лохмотья овечьихъ шкуръ, ноги ихъ были окутаны тряпками. Дѣти тихо плакали отъ голода и холода, но матери молчали. Мужчинъ же было мало, кромѣ стариковъ.
Христосъ принялъ видъ и одежду, какъ у одного изъ сидящихъ, и подошелъ къ табору.
— Это ваше село горитъ тамъ? — спросилъ Христосъ.
— Было наше, — сказала женщина, — теперь стало Сатаны.
— Гдѣ мужья ваши? — спросилъ Христосъ.
— Убиты! — сказала одна съ горькимъ плачемъ.
— Бѣжали! — сказала другая съ безумнымъ страхомъ въ глазахъ.
Среди немногихъ мужчинъ Христосъ увидѣлъ двоихъ, одѣтыхъ въ такія же куртки, съ кожанымъ поясомъ, какъ у тѣхъ воиновъ, что жгли селеніе. У одного не было ноги. У другого вмѣсто руки висѣлъ пустой рукавъ.
— Гдѣ вы получили увѣчье? — спросилъ Христосъ.
— На войнѣ съ чужеземцами, — сказали раненые.
— Кто эти чужеземцы? — спросилъ Христосъ. — Не тѣ ли, что сжигаютъ огнемъ ваши жилища?
— Нѣтъ, — сказали раненые, — тѣ, которые жгутъ наши дома, то наши братья и бывшіе соратники. Ихъ одежда и оружіе тѣ же, что и у насъ.
Христосъ содрогнулся и сказалъ: — О, горе! За что же они караютъ васъ? Вѣрно, и вы отражали ихъ силу силой. Но такъ не надо поступать. Надо припасть къ ихъ ногамъ и умолять и смягчить ихъ сердце, чтобы они не разрушали крова надъ головою малютокъ.
— Мы плакали и молили, — сказала одна женщина, — а они въ отвѣтъ били насъ плетьми.
— Я пойду и умолю, — сказалъ Христосъ.
— Но въ эту минуту отрядъ вооруженныхъ всадниковъ подскакали къ табору.
— На колѣни! — крикнулъ предводитель, и вся толпа съ воемъ упала на землю.
— Слушайте, вы, твари! — крикнулъ предводитель. — Главный начальникъ требуетъ зачинщиковъ, чтобы предать ихъ расправѣ. Если же вы не выдадите ихъ, то мы перестрѣляемъ всѣхъ васъ!
Не дожидаясь отвѣта, всадники отобрали пятнадцать изъ числа мужчинъ, остававшихся въ таборѣ, и выгнали ихъ на дорогу бичами и погнали къ своему лагерю. И Христосъ былъ въ ихъ числѣ.
Они заставляли ихъ бѣжать въ ногу съ своими лошадьми и поощряли ихъ ударами. И Христосъ былъ въ ихъ числѣ.
Они сорвали съ нихъ одежду и положили ихъ на снѣгу и подвергли ихъ новому бичеванію. И Христосъ былъ въ ихъ числѣ.
И такъ какъ другіе плѣнники были стары и онъ выглядѣлъ моложе ихъ, то его бичевали безпощаднѣе всѣхъ.
И Христосъ возопилъ къ Господу: «Господи, Господи, зачѣмъ Ты послалъ меня сюда?» — и потерялъ сознаніе, какъ тогда, на крестѣ.
Въ духѣ и истинѣ очнулся Христосъ отъ жестокаго мучительства и, оставивъ на снѣгу свое окровавленное тѣло, воспарилъ вдаль.
Большой городъ лежалъ на его пути. Цѣлое море домовъ раскинулось по берегамъ рѣки. Всѣ дома были изъ камня и желѣза. И самые большіе были мѣстами работы и поднимали къ небу огромныя трубы, выше и прямѣе, чѣмъ горные кедры. Златоглавые храмы тускло сіяли во мглѣ. Они были украшены множествомъ крестовъ, но Сынъ Человѣческій пролетѣлъ мимо и не призналъ ихъ своими.
Огромный городъ тоже носилъ слѣды недавнихъ сраженій. Иные изъ его домовъ были разрушены огненными ядрами и зіяли выбитыми окнами и трещинами въ стѣнахъ. Тысяча тысячъ людей обитали въ городѣ, но на улицѣ не было ни души, ибо прихоть военачальника наложила суровый запретъ на ночные выходы. Только вооруженные дозоры ходили по улицамъ, а жители сидѣли по домамъ и молча трепетали.
Городъ былъ раздѣленъ на двѣнадцать частей: при каждой части была своя тюрьма и окраины города были опоясаны острогами. Всѣ тюрьмы и остроги сверху до низу были наполнены плѣнниками. Они лежали на грязномъ полу, безъ подстилки, поѣдаемые насѣкомыми. Дверь тюрьмы была замкнута и окно заколочено. У двери и у окна стоялъ стражъ съ ружьемъ.
Христосъ заглянулъ въ одну келью и увидѣлъ больную женщину. Она горѣла огнемъ и металась на койкѣ безъ надзора и помощи, даже безъ глотка воды, чтобы омочить запекшіяся губы.
И въ сосѣдней кельѣ блѣдный отрокъ, поддавшись безумію, прилаживалъ вокругъ своей шеи холщевую петлю. Въ темномъ подвалѣ подъ землею были каменные мѣшки. Въ каждомъ каменномъ мѣшкѣ сидѣло по человѣку. Эти были наказаны за строптивость начальникомъ тюрьмы, и они сидѣли, согнувшись на полу, ибо нельзя было выпрямиться. По одну сторону стояла кружка съ водой, прикрытая ломтемъ хлѣба, а по другую зловонный сосудъ. И въ каменныхъ кельяхъ царила кромѣшная тьма, холодъ и ужасъ.
Въ одной кельѣ у окна стоялъ юноша и старался сквозь тройную рѣшетку разглядѣть клочекъ ночного неба, но предъ окномъ поднималась бурая стѣна и она заграждала небо отъ его взглядовъ.
Тогда юноша поднялъ руки вверхъ и сталъ молиться.
— Ты, Господь, слышишь ли Ты меня? кто создалъ этотъ міръ, Ты или дьяволъ? Твоя воля правитъ имъ, или злоба нечистаго?..
— Беззаконія совершаются надъ нами. Кровь льется потокомъ. Лучшіе изъ насъ сидятъ въ тюрьмахъ. Народъ нашъ погибаетъ. И когда мы возвышаемъ голосъ для его защиты, насъ убиваютъ, какъ собакъ. Молодыхъ дѣвушекъ засѣкаютъ плетьми, наемные предатели бродятъ межъ домовъ нашихъ и продаютъ насъ врагамъ нашимъ, по сребреннику за голову, по два сребренника за ложный доносъ. Кто стонетъ подъ бичомъ, того терзаютъ скорпіонами и приказываютъ: «Молчи»!
— Но мы не будемъ молчать, мы будемъ кричать: «Господи, гдѣ же твоя правда?» — Намъ не жаль своей плоти, намъ жаль нашей родины. Родина наша на краю гибели. Господи, поспѣши спасти ее, чтобы не было поздно…
И Христосъ предсталъ юношѣ въ духѣ и истинѣ и сказалъ:
— Не отчаивайся, ибо Я съ Тобою. Я тоже былъ преданъ поношенію и бичеванію изъ-за любви къ людямъ.
Но юноша сказалъ: — Развѣ намъ легче отъ того, что Тебя бичевали, какъ и насъ?..
Но Христосъ сказалъ: — Таковъ законъ міра: міръ во злѣ рожденъ, и смерти обреченъ, но любовью искупленъ. Ибо любовь сильнѣе смерти. Нѣтъ пуще той любви, какъ положить свою душу за братьевъ своихъ.
— Съ чѣмъ сравнить Мнѣ упрямую косность зла? Она тверда, какъ камень, и холодна, какъ ледъ. Пусть же ваша любовь жжетъ, какъ пламя, и сверкаетъ, какъ молнія.
— Косность зла передъ вами, какъ глыба стали на паперти запертаго храма. Голыми руками вы должны отрывать отъ нея частицу за частицей, пока пальцы ваши не изотрутся до костей. Каждая вновь отдѣленная крупинка куплена мукой и запечатлѣна кровью. И когда вся глыба распадется по волокнамъ, тогда дверь храма откроется настежь.
— Законъ міра въ борьбѣ и мукѣ, и нѣтъ другого пути. Кто исполняетъ этотъ законъ, тотъ Мой апостолъ и Мой ревнитель.
— Не плачьте, если васъ гонятъ; не скорбите, когда васъ заключаютъ въ тюрьму, ибо и Я вмѣстѣ съ вами.
— Гдѣ искать Мнѣ Моихъ апостоловъ и Моихъ ревнителей?
— Искать ли ихъ среди священниковъ, въ каменныхъ храмахъ за росписными алтарями?
— Но въ бывшіе дни Моей земной жизни священники гнали Меня, какъ и васъ, били меня по ланитамъ и предали Меня въ руки начальниковъ земли.
Поделиться книгой: