Помоги проекту - поделись книгой:
— Ничего, на первой же остановке переберусь в свой вагон.
Но остановок не было. Эшелон мчался в предутренней заре. Лишь однажды он резко затормозил и некоторое время двигался тихо. Невысокий лейтенант, видимо комвзвода автоматчиков, отодвинул дверь, чтобы посмотреть в чем дело, и неожиданно присвистнул:
— Мать честная, состав раскореженный под откосом лежит! Наверно, под бомбежку попал!
Все, кто был рядом с дверью, повскакивали со своих мест. Мочихин тоже приподнялся. И хотя ему было плохо видно, он все же разглядел опрокинутые на откосе железнодорожного полотна скелеты полуобгорелых теплушек и исковерканные полуторки, мимо которых медленно, чтобы не сойти с рельс, пробирался их эшелон. «Вот она, картинка войны!»— подумал Мочихин. Потом поезд снова набрал скорость и колеса теплушки привычно застучали: «Скоро приедем, скоро приедем…»
Часа через два, когда холодное майское солнце уже стало заглядывать сквозь щель двери к ним в теплушку, эшелон вдруг остановился. Первым это почувствовал лейтенант. Он поднялся, прислушался, соображая в чем дело. Но тут кто-то ударил два раза прикладом автомата в дверь: «Раз-з-груж-жайсь, прибыли!» И все сразу зашевелились.
Мочихин нащупал в соломе свой котелок, отряхнулся и заторопился к двери. Когда лейтенант ее отодвинул, в теплушку ворвался холодный утренний воздух.
— Кочкома какая-то! — объявил лейтенант. — На станцию Кочкома прибыли!
Было уже светло, и первое что бросилось Мочихину в глаза — это приземистые склады, огороженные колючей проволокой, и рядом с ними какое-то заброшенное кирпичное здание. Дальше виднелись землянки, черные нити траншей.
— Раз-згруж-жайсь! Прибыли! — понеслось вдоль эшелона. — Раз-згруж-жайсь!..
Мочихин попрощался с Выборновым, спрыгнул на откос и поспешил к своему вагону.
Ребята уже разбирали оружие, ящики с патронами, другое нехитрое матросское имущество. Увидев Мочихина, они радостно загалдели, а ротный Афанасьев сделал вид, что ничего такого не произошло и, как только Мочихин подошел, приказал:
— Старшина, пока эшелон вытряхивается, сбегай подыщи жилье получше.
Мочихин хотел было уже идти, но пока прикидывал, куда направиться, кто-то рядом крикнул:
— Смирно!
К их теплушке подходила группа командиров во главе с подполковником Литвиновым.
— Торопитесь, ребятки, а то, не дай бог, фашисты еще прищучат нас на открытом месте, — подполковник остановился. Затем со всей своей свитой направился дальше вдоль эшелона.
У теплушек разведроты задержался только комиссар бригады Девяшин.
— Простоим здесь недолго. Прибудет третий батальон с артдивизионом и направимся дальше, на новый участок фронта, — сказал он. — А пока постарайтесь подыскать жилье здесь, на станции.
Афанасьеву стало все ясно: если их опередят другие с эшелона, квартировать разведчикам придется в палатках. Он махнул рукой Мочихину: иди. Вместе со старшиной Костенко Мочихин пошел искать жилье сначала в направлении заброшенного кирпичного здания, которое видел из вагона. Когда они подошли к нему, Костенко сказал Мочихину:
— Ты пошукай здесь, а я там, — показал он на возвышающиеся у леса холмики землянок. — Вдруг есть свободные.
Мочихин обошел здание вокруг, нашел дверь. Помещение, в котором он очутился, напоминало что-то вроде подсобки. В углу валялись тормозные колодки, промасленная обтирочная ветошь и большая куча желтого песка. Как бывший железнодорожник, Мочихин определил, что раньше здесь была или пескосушилка или пункт технического осмотра вагонов. Старшина огляделся, оценил достоинства и недостатки помещения и пришел к выводу, что полроты здесь вполне можно разместить, если поставить пару буржуек. Затем он пошел к складам — посмотреть, что там. Но метров за сто до них его остановил часовой.
— Сюда нельзя, — держа наизготовку трехлинейку, заявил он. Часовой понял, что матрос с эшелона и подыскивает жилье. — Ты, друг, иди вон к тем баракам, — показал он в сторону леса. — Туда ваши уже пошли.
Мочихин ухмыльнулся: конечно, пошли, не один же он такой ушлый! Костенко, наверное, тоже уже там побывал. «Черт возьми, завезли неизвестно куда, и мерзни здесь как суслик!»— подумал со злостью он, а вслух сказал:
— У вас всех так встречают? Ни оркестра, ни угла…
— Всех, матрос, всех, — невозмутимо ответил часовой. — Вашего брата везут сюда и везут. Второй эшелон уже прибывает — и все матросы. Может, с географией напутали? Моря-то тут нет, одни болота. А что касается музыки, то финны тебе ее могут устроить!
— Неужели передовая так близко? — удивился старшина.
— Передовая-то далеко, а они нет-нет да наведываются.
— Так всыпать им надо покрепче, а то ведь никакого житья не будет!
— Вот тебя, матрос, и привезли для этого. Посмотрим, как ты им всыпешь. В штаны не наложишь?
— Иди ты, знаешь куда! — старшина хотел выругаться, но смолчал, развернулся и пошел к спрятавшимся в лесу двум баракам, которые он только сейчас разглядел.
У бараков, длинных и приземистых, скопилось много красноармейцев с эшелона. Все суетились, словно устраивались надолго, навсегда. Взводные их подгоняли. На одном из бараков уже появилась табличка «Рота ПТР», у другого бойцы из комендантского взвода забивали досками разбитые окна, как в коровник, таскали охапками солому, прихваченную из теплушек эшелона. Мочихин не нашел ни Костенко, ни кого-нибудь другого из своей разведроты.
Старшина пошел назад, к эшелону. Отойдя немного, оглянулся: отсюда бараки были похожи на огромный муравейник. К каким только условиям не приноравливается человек! По всем меркам в эти бараки поместится от силы человек двести — триста, а тут — чуть ли не полбригады! Но самое удивительное в том, что никто из них не думает: появись самолет противника — потерь не счесть!
Но фронт себя еще не показывал — не гремели выстрелы, не свистели снаряды, не было и самолетов. Наоборот, стояла звонкая утренняя тишина, кругом все будто вымерло, и лишь суматошное столпотворение у бараков напоминало, что идет война.
— Иван! Мочихин! — вдруг услышал старшина. Остановился. К нему спешил аджарец Гвасалия, его второй номер.
— Ты где, дорогой, потерялся? — подойдя к нему, заговорил Гвасалия. — Ушел, понимаешь, и все, нет и нет. Костенко уже вернулся, тебя — нет. Он послал искать.
— Нашел Костенко жилье? — не объясняя, где был, спросил Мочихин.
— Мы все уже в землянке. Костенко, понимаешь, уговорил саперов потесниться. Тут совсем близко. Землянка большая, с нарами, а их немного. Понимаешь, пустили! — словно удивляясь добродушию саперов, проговорил Гвасалия.
— И все поместились?
— Понимаешь, дорогой, почти все. Немного тесно, но я на нарах место тебе занял. — Гвасалия шел впереди, постоянно оборачиваясь на старшину, взмахивая руками. — Они, понимаешь, говорят, что нас опять в резерв армии. Где-то рядом тут будем.
Вскоре Гвасалия привел его к землянке, в которой устроились разведчики. Она находилась недалеко от железнодорожной станции. Вернее, их было тут несколько. Вырыли землянки, по определению Мочихина, опытные солдаты — в болотине, но зато со всех сторон их надежно защищали невысокие скалы. От землянок к станции тянулись ходы сообщения, тоже сделанные на совесть.
Разведчики встретили Мочихина громким восклицанием: «И на этот раз не потерялся!» Одни из них уже вскрывали банки с консервами, пили чай, вскипяченный на чугунке, другие просто лежали на нарах, отдыхая от долгой езды в вагоне.
Так начался новый день их пребывания на левом фланге Карельского фронта…
В Кочкоме моряки провели только одни сутки. 17 мая по приказу командующего 26-й армией генерал-майора Никишина бригаду перебросили на ругозерское направление, в район 34—36-го километра шоссе Кочкома — Реболы, где она вскоре заняла оборону во втором эшелоне. Совместно с подразделениями 27-й стрелковой дивизии моряки приступили к боевому охранению этого участка фронта. Здесь им противостояли финские части 14-й пехотной дивизии.
Финны были остановлены на этом направлении в конце 1941 года, но не разбиты. В любой благоприятный момент они могли прорвать фронт и устремиться к Кочкоме и Сегеже, где располагались наши тыловые склады и полевое управление 26-й армии.
К общему разочарованию моряков их не бросили на передовую, а заставили укреплять оборону вторых линий. Более месяца они строили новый аэродром на 19-м километре, возводили другие тыловые объекты на оборонительных рубежах. На этих неблагодарных, но необходимых работах были заняты все батальоны и роты, кроме разведчиков и снайперов — эти действовали непосредственно на передовой, и только они одни из всей бригады вступили здесь в тайное противоборство с врагом.
В самом же районе дислокации бригады было спокойно — моряки, сменяя поочередно посты и караулы, уходили утром на работу, а вечером, возвращаясь в землянки, томились в ожидании скорых перемен. В сознании многих бойцов стало утверждаться пассивное чувство легкой войны, особенно в той среде личного состава бригады, которая еще не принимала участия в боевых действиях. Молодые краснофлотцы фактически не умели драться с врагом на суше, но ставили себя выше сверстников, пополнивших бригаду из пехоты. Постепенно забывались запреты на ношение морской формы, и в батальонах вновь зачернели бушлаты, бескозырки, а «наркомовская» норма спиртного для отдельных бойцов и командиров перестала быть твердой нормой, и в этом не видели ничего плохого — все равно в резерве! Даже сменившееся в июне командование бригады не смогло сразу остановить распространение в ротах этой растлевающей окопной заразы. Да и нелегко это было сделать без боевых операций.
Подполковник Н. К. Солдатов, принявший бригаду от полковника Ф. И. Литвинова и побывавший в первые же дни в третьем батальоне, пришел к горькому выводу, что направили его далеко не в лучшую часть, и позавидовал своему предшественнику, который уехал принимать прославленную 186-ю стрелковую дивизию, сформированную в основном из северян.
В последующие дни новый комбриг ознакомился с состоянием дел в первом и втором батальонах, артиллерийском дивизионе, отдельных ротах автоматчиков и разведчиков. Сразу же после этого из штаба один за другим последовали строгие приказы.
Солдатов начал с того, что переодел всех в единую армейскую форму. И как ни упрямились краснофлотцы, но все же пришлось им сменить морские черные бушлаты на серые солдатские шинели, а бескозырки — на пилотки. Одного только не мог добиться подполковник — снять с моряков тельняшки. С этой привилегией они ни за что не захотели расставаться. И Солдатову пришлось уступить. В остальном он был непреклонен. Затем комбриг заставил своего нового начальника штаба майора Сергеева составить твердый график боевой подготовки в ротах, батальонах и потребовал от комбатов неукоснительного его выполнения. А политруки и военкомы усиленно взялись за политико-воспитательную работу среди бойцов.
Подполковник был резок и строг. Обращался с подчиненными без церемоний. Его хмурого лица с оттопыренными ушами боялись все. Младшие командиры старались избегать встреч с ним и, заметив еще издалека коренастую фигуру, тут же исчезали. Брошенная однажды кем-то фраза: «Кавалерист идет, смывайся!»— вскоре превратилась в кличку подполковника. Она понравилась всем и почти точно характеризовала неуклюжую, но резвую походку Солдатова. Подполковник не искал дружбы с кем-либо из командиров и лишь сошелся с комиссаром бригады капитаном 3 ранга Девяшиным. В нем он видел и по духу и по характеру продолжение самого себя. Солдатов был из той когорты командирских кадров, которые в военном искусстве делали ставку на особый моральный дух советского солдата, на его беззаветную преданность Родине и отвагу, ставил это во главу угла всей науки воевать. К сожалению, в 1942 году таких командиров в Красной Армии было еще немало. И без них пока не могли обойтись, потому что они прошли нелегкий путь отступления и своей ненавистью к врагу зажигали тысячи и тысячи солдатских сердец, в своем горячем порыве — как можно скорее отомстить врагу за поруганную честь — были готовы на любые жертвы, лишь бы это быстрее приближало крах зарвавшихся оккупантов. Они не понимали, вернее — не хотели понимать, что жертвы эти не всегда оправдывались!
Солдатов, не успев обжиться на новом месте и не уяснив как следует обстановки на фронте, стал подумывать о проведении крупной операции против врага. Пока он никому об этом не говорил, но эта мысль постоянно занимала его. Солдатова подталкивали два чувства: собственное эгоистическое— хотелось поскорее утвердиться, доказать армейскому начальству, что способен на большее — по приказу он фактически являлся не комбригом 85-й, а только исполняющим должность командира, и это унижало; другое — дать понять финнам, что его бригада, хотя и во втором эшелоне, но спокойно им отсиживаться в окопах не позволит.
Как-то, оставшись наедине с Девяшиным, комбриг высказал эту мысль ему. Тот будто бы поддержал, но осторожно, и упомянул эпизод о неудачном контрнаступлении бригады 10 февраля на 14-м разъезде Кировской железной дороги, недалеко от станции Масельгской.
— Расскажи поподробнее, — заинтересовался комбриг.
— Финны прорвали там оборону 289-й дивизии и устремились к железной дороге. Нам приказали помочь 219-му полку отразить наступление врага. Контр-адмирал Вдовиченко — он тогда был комбригом — послал туда первый батальон капитана Гончарова с минометной ротой. Этот бой на разъезде, по сути дела, стал боевым крещением бригады, и к сожалению неудачным — мы понесли большие потери…
Комиссар Девяшин хорошо помнил тот бой. Он с контр-адмиралом наблюдал за ним с НП. Видел в бинокль, как подбадриваемые «полундрой» матросы, полураздетые, бросались на пулеметы врага. Запомнил он в тот момент и Вдовиченко. В черной морской шинели, как на параде, контрадмирал нервно хватался за стереотрубу и водил ею вправо-влево, словно в руках у него был пулемет…
— В общем, после этого боя батальон потерял четверть своего состава, а Вдовиченко расстался с бригадой — его отозвали на флот.
— Чуть что, ищут виноватого! — возмущенно проговорил Солдатов. — Ну а разъезд?
— Разъезд не отдали. Подошел 1044-й полк и остановил противника, — ответил Девяшин. — После этого финны прекратили наступление, окопались и сидят там до сих пор.
— Та-а-ак… — протянул Солдатов. — А на кестеньгское направление как бригада попала?
— Поступил из штаба фронта приказ: бригаду — в распоряжение 26-й армии, части которой перешли в наступление. Этот приказ сразу же поднял настроение среди бойцов и командиров, потому что целых три месяца мы были в резерве. Бригада, спешно погрузившись в эшелоны, отправилась на север, туда, где уже несколько дней подряд шли ожесточенные бои. Вскоре прибыли на новый участок фронта и сосредоточились в районе 29-го километра шоссе Лоухи — Кестеньга.
«В любой момент быть готовыми принять участие в наступлении!» — сообщили из штаба армии.
Наступление наших войск на кестеньгском направлении к этому времени подошло к критическому моменту. 23-я дивизия под командованием генерал-майора В. А. Соловьева прорвала фронт и вышла к Кестеньге с северо-востока. 186-я стрелковая и 8-я лыжная бригады разбили гарнизоны фашистов и захватили Окуневу Губу. Тем самым создалась возможность полного разгрома немецких частей на этом участке фронта. Но немцы перебросили туда свою 163-ю пехотную дивизию, имевшую опыт наступательных боев под Суоярви. Воспользовавшись разрывами между боевыми порядками наших частей, а также превосходством в живой силе, немцы расчленили и окружили 238-й полк 186-й дивизии и 8-ю лыжную бригаду. На помощь окруженным войскам наше командование бросило 290-й полк и 80-ю морскую бригаду. Вот-вот должна была дойти очередь и до нас. Мы с нетерпением ждали приказа, чтобы вступить в бой…
— Ну и вступили? — нетерпеливо спросил Солдатов.
— Нет. Неожиданно поступил другой приказ: наступление отменяется. Ставка Верховного Главнокомандования отдала указание фронту прекратить наступление на кестеньгском направлении, пополнить войска материальными средствами и произвести тщательную разведку укреплений врага. А после того как кольцо окружения было прорвано и войска вернулись на прежние позиции, помощь уже не потребовалась.
— Выходит, бригада еще как следует и не воевала, — заключил Солдатов.
— Получается так, если не считать февральских событий под Масельгской, — подтвердил комиссар.
— Вот это мне совершенно непонятно! — возбужденно воскликнул подполковник. — Ленинград задыхается в блокаде, фашисты вышли к Волге под Сталинградом, а мы здесь сидим в окопах и чего-то ждем! Финны явно выдохлись, и сейчас самое время ударить бы по ним! Создается впечатление, что в Ставке о нашем фронте просто-напросто забыли!
— Но пробовали же бить немцев под Кестеньгой, не получилось, — попытался возразить Девяшин.
— Значит, не там пробовали! — не соглашался Солдатов. — У немцев на этом направлении 20-я горная армия, дивизия «СС» — отборные части! Но надо их бить, бить, а не отсиживаться в окопах! Не-е-т, буду требовать, чтобы бригаду перевели непосредственно на передовую…
— Мне по секрету сообщили, что недавно крупная партизанская бригада вышла в рейд по тылам финнов, где-то южнее нас сейчас действует, — объявил Девяшин, стараясь перевести разговор на другую тему.
— Бригада Григорьева? Я знаю об этом. Смелое решение! А мы все чего-то выжидаем, — заметил комбриг, замолчал на минуту, потом вдруг в лоб спросил — Кстати, наш комроты разведки Афанасьев — он как тебе?
— По-моему, свое дело знает. Окончил училище, войну встретил в Литве, командовал разведвзводом, под Лугой был ранен. После излечения направлен к нам, лично формировал разведроту, — ответил Девяшин, не понимая, для чего комбриг спрашивает его об Афанасьеве.
— Это хорошо. Если не добьюсь перевода бригады на передовую, работы у него прибавится, — не объясняя ничего, проговорил подполковник. — Сложа руки сидеть своим разведчикам не дам! И другим тоже.
Солдатов сдержал свое слово. Разведчики не только отдельной разведроты, но и батальонов все чаще и чаще стали ходить за нейтральную полосу, прощупывая минные поля противника, выискивая слабые места в его обороне.
Но все равно каких-либо особых изменений в прифронтовую жизнь бригады новый комбриг не внес. Она текла размеренно и почти спокойно, словно шла не война, а очередные полевые учения. Но война нет-нет да напоминала о себе неожиданными налетами вражеской авиации, и тогда привычная безмятежность бойцов сменялась злобным беспокойством, вспышкой ненависти к врагу, заставлявшим бежать прятаться в лес, блиндажи, окопы.
Самолеты, отбомбившись, улетали. И моряки выбирались из укрытий, хоронили убитых, восстанавливали поврежденные землянки, укрепления и вновь забывали о налетевшей с неба смерти. Опять наступала тишина, чтобы однажды вновь взорваться от противно воющих авиабомб.
Сводки, поступающие с других фронтов, заставляли всех хмуриться: везде велись жесточайшие бои. А здесь, на левом крыле Карельского фронта, установилось относительное затишье. Окопная война, похоже, растянулась на долгие месяцы, и обе противоборствующие стороны, отгородившись колючей проволокой и минными полями, зорко следили друг за другом, выбирая удобный момент для диверсионных вылазок…
Вынашивая дерзкую идею — внезапно напасть на какой-нибудь ближний гарнизон или укрепление врага и разгромить его, Солдатов требовал от своего начальника штаба точных разведданных о состоянии обороны противника в северной оконечности Ондозера. Комбриг почему-то выбрал именно этот район. Майор Сергеев, в свою очередь, нажимал на разведку.
23 июля он вместе с капитаном Афанасьевым вновь выехал в третий батальон и почти весь день провел там. А на следующую ночь помощник начальника штаба батальона старший лейтенант Бутылин со взводом разведчиков отправился в тыл врага за языком. Сергеев приказал: «Без языка не возвращаться…» Это была вторая вылазка батальонных разведчиков. Предыдущая не дала никаких результатов: обнаруженный противником взвод возвратился ни с чем, неся на плечах раненых бойцов.
На этот раз с погодой разведчикам повезло: беспрестанно шел мелкий дождь. Но и в такую погоду финны были настороже. Они уже приноровились к тактике наших разведчиков, привыкли, что эти сумасшедшие русские, вместо того чтобы сидеть в землянках, именно в такую дрянь-погоду ползут на их позиции.
Старший лейтенант, вопреки советам командира батальона и майора Сергеева, повел разведвзвод прошлым путем. Он хотя и не был суеверен, но обыкновенное человеческое чутье подсказывало: разведчик не пойдет там, где его обстреляли вчера, ради осторожности он выберет иную тропу. Но так думают и финны. А он назло пойдет снова туда, где ему дали по морде! Пойдет — и на этот раз их обманет.
Дождь не переставал. Когда прошли передовую и добрались до опушки леса, старший лейтенант пропустил вперед взводного Клименко и старшего сержанта Шмакова, на ходу шепнув им: «Заходите в лес справа», а сам остановил последних пятерых разведчиков и повернул в сторону моренной гряды, за которой укрывались финские склады. Именно здесь он планировал взять языка.
Егеря что-то затевали: повозки, грузовики в последнее время все чаще и чаще сновали у складов. Видимо, финны пополняли продовольствие, боеприпасы. Склады следовало бы сжечь, но прошлый раз разведчики не смогли этого сделать. Теперь Бутылин обязательно их сожжет. Его план был прост: лейтенант Клименко с большей частью разведчиков атакует с фронта сторожевые посты. Финны, конечно, бросят всю свою охрану в бой, а старший лейтенант тем временем с пятью бойцами подберется с тыла к складам и возьмет языка без шума. Затем подожгут склады и отойдут не к «нейтралке», как обычно, а в глубь леса, отсидятся там и только вечером или следующей ночью пойдут к своим. Остальные же должны вернуться без них. На операцию отводилось ровно полчаса — не больше.
В четыре утра Бутылин со своими бойцами вышел на исходную позицию. Разведчики залегли за валунами. Уже рассвело, и склады отсюда хорошо просматривались. Перед ними была только одна вышка, на которой маячил часовой. Две другие находились с фронтальной стороны, где сейчас залег разведвзвод Клименко. У ворот из колючей проволоки стояли три грузовика, видимо прибывшие вчера и оставшиеся здесь на ночь. В половине пятого раздались первые винтовочные выстрелы, затем застрочили автоматы, прогремел взрыв — это Клименко завязал бой.
Старший лейтенант выждал еще десять минут, потом повернулся к старшине Остроуху: «Матрос, пошел!» Тот выполз из-за валуна и змеей скрылся в кустарнике. Бутылин почему-то не услышал одиночного выстрела, хотя и ждал его, он только увидел, как взмахнул руками часовой на вышке и больше не показывался. Старший лейтенант тут же вскочил на ноги и побежал к складам. Остальные бросились за ним. Они быстро подбежали к машинам и залегли под колесами одной из них. А Остроух с Федотовым нырнули в ближний склад, двери которого были приоткрыты, и неожиданно столкнулись с тремя егерями. Старшина, не раздумывая, выстрелил в финна, второго, который было уже поднял автомат, сразил Федотов. Третий, самый здоровый, выхватил нож и бросился на старшину. Остроух, не соображая, закричал по-немецки, видимо со злости: «Хальт, сволочь!»— и ударил финского солдата прикладом в живот. Тот, все же удержавшись на ногах, взмахнул ножом, но старшина, отскочив в сторону, снова дико крикнул: «Хальт, сволочь… Хальт!» Этим возгласом он, скорее, сдерживал себя, чтобы не выстрелить — здоровяк позарез нужен был живым! А финский солдат не понимал, почему на него орут «хальт!», и, выставив перед собой нож, не давал старшине приблизиться.
Выручил Бутылин. В один прыжок он оказался рядом с Остроухом и прикладом автомата все же сбил финна с ног. Вместе они скрутили ему руки, заткнули рот и потащили из склада.
— Поджигай! — крикнул на ходу старший лейтенант Федотову, когда они с Остроухом волочили пленного к машинам. — И отходить, всем отходить!
Может, все и обошлось бы, если бы в этот момент не подкатила к складам откуда-то взявшаяся машина. Разведчики не сразу ее заметили. Спрыгнувшие четверо егерей стали стрелять в отходившую с языком группу. Разведчики не успели достичь спасительного леса, как сначала ранило в руку старшего лейтенанта, а затем наповал был убит язык.
— Отходить! — приказал старший лейтенант. Остановились, когда стрельба у складов стала стихать.
— Опять ничего не вышло! — сплюнул с досады Бутылин, вытирая со лба пот. — А назад к складам возвращаться нельзя. Там теперь делать нечего.
— Товарищ старший лейтенант, давайте перевяжу? — показал на его руку старшина Остроух и достал из своего кармана индивидуальный пакет. — Промыть бы? — обернулся он к разведчикам, показывая на рану.
— Перевязывай так, чего ее промывать! — сказал Бутылин. — Кость цела, а мясо нарастет.
— Нет, лучше промыть, а то как бы заражение не пошло, — ответил старшина.
— Сейчас. Я мигом! — откликнулся Федотов и, отстегнув от пояса флягу, побежал в лес.
Поделиться книгой: