Помоги проекту - поделись книгой:
Юрий Дрыгин
Десант в безвестность
От автора
В ночь с 1 на 2 сентября 1942 года десантный отряд 85-й отдельной морской стрелковой бригады под командованием капитана Н. П. Ковалева провел дерзкую операцию по разгрому финского гарнизона в деревне Ондозеро. 126 краснофлотцев и красноармейцев, переправившись на лодках с восточного берега Ондозера на западный, внезапно атаковали гарнизон противника и разгромили его. Но враг сумел подбросить к гарнизону резервы и окружил десантников. Более десяти часов дрались моряки и красноармейцы, пытаясь вырваться из окружения, однако силы были неравны…
С нашего, восточного берега Ондозера слышали бой до 15 часов, потом все смолкло. Помочь десантникам бригада не имела возможности. Никто не знал, что случилось с отрядом Н. П. Ковалева. И только чудом оставшийся в живых и вернувшийся раненным старшина 2 статьи И. Мочихин рассказал, что десантники погибли.
Однако по законам военного времени все, кто ушел на разгром гарнизона и не вернулся, считаются без вести пропавшими, так как никто не мог подтвердить, как погиб и где захоронен каждый из десантников. Поэтому родным и близким были отправлены извещения о десантниках как о пропавших без вести.
Предлагаемая читателям книга «Десант в безвестность» — это художественно-документальный рассказ о воинах 85-й морской стрелковой бригады, воевавшей на Карельском фронте, и тех, кто погиб при выполнении боевой операции по разгрому вражеского гарнизона в Ондозере.
Автор выражает благодарность ветеранам 85-й бригады И. А. Мочихину (Новгородская область), А. В. Афанасьеву (г. Москва), И. А. Кипарису и М. А. Меламеду (г. Одесса), А. С. Остроуху и И. И. Гержоду (г. Краснодар), а также И. И. Ширшину, Ф. Г. Потапову, В. Г. Агаркову (Карельская АССР), сотрудникам Центрального архива Министерства обороны СССР, оказавшим помощь в написании этой повести.
Вместо предисловия
Бывший матрос Иван Алексеевич Мочихин, 65-летний ветеран войны и труда, отдавший морю свои лучшие годы жизни, решил расстаться с Архангельском и перебраться на родину — на Валдай, где родился и вырос, где начинался род Мочихиных и где покоится родительский прах.
Он изъездил пол-России, искал свою пристань в северных приморских городах, и казалось, море никогда не отпустит его от себя, но вот наступил час, и вечный зов природы, пробуждавшийся и раньше в нем ноющей болью в сердце, теперь позвал мощно и неотступно: пора!
Мочихин долго не решался оставить море, к которому прирос, друзей, учеников, с которыми сроднился, — это нелегко. Но голос природы звал и звал, будил его по ночам и не давал спать, мучил воспоминаниями детства. И он не выдержал, подчинился этому вечному зову предков: стал собираться, хотя и не сразу, откладывая и откладывая переезд. Но когда пришел май, Мочихин в последний раз съездил в Соломбалу, поклонился проснувшемуся Белому морю, уже взломавшему свой ледяной панцирь; проводил тоскливым взглядом крикливых чаек, спешивших к открытой воде, затем вернулся домой и твердо решил: «Все, еду!»
Уже перед самым отъездом в квартиру к Мочихину неожиданно постучали. Иван Алексеевич, обходя увязанные узлы и коробки, подошел к двери, открыл. На лестничной площадке он увидел мужчину лет сорока, в плаще, с коричневой папкой в руках.
— Вот же звонок, — показал на черную кнопку на косяке двери Мочихин.
— Извините, пожалуйста. Привычка, — смущенно сказал мужчина. — Мне бы к Ивану Алексеевичу Мочихину. Он здесь живет?
— Входите, — пригласил бывший моряк незнакомого гостя. — У нас тут кавардак, к отъезду готовлюсь, так уж не взыщите.
— Ничего, ничего. Я ненадолго.
Мочихин проводил мужчину в пустую комнату, принес из кухни стул.
— Я из Комитета госбезопасности, — представился гость, прежде чем сесть.
Иван Алексеевич и удивился неожиданному появлению сотрудника КГБ, и не удивился. В своей жизни он уже сталкивался с людьми подобных учреждений. И понял, зачем пришел к нему этот человек. Понял еще, что его «ненадолго» наверняка затянется.
— Простите, я сейчас, — сказал Мочихин и пошел на кухню. Через некоторое время он вернулся, неся кофейник и две небольшие фарфоровые чашки. Поставил их на подоконник, еще раз извинился, что принимает вот так, без удобств, пододвинул себе коробку с книгами, подготовленную к сдаче в багаж, налил в чашки кофе и сел.
— Вы, наверное, догадываетесь, зачем я к вам пришел. Не так ли, Иван Алексеевич? — помолчав, начал первым незнакомец.
— Вообще-то, да. Догадываюсь, — ответил Мочихин. — Но… Простите, как вас по батюшке?
— Виктор Павлович.
— Но вот какое дело, Виктор Павлович, все, что я могу вам сказать, я уже раньше сказал, в 1942 году. И не один раз. Поверьте, все сказал.
— Да-да, — торопливо проговорил мужчина, — но мне поручили… Понимаете, нужны отдельные детали. Вы, судя по документам, — единственный оставшийся в живых, и только вы сможете помочь.
— Вряд ли, — развел руками Мочихин. — Мертвым уже ничем не поможешь!
— Без вести пропавшим, — поправил его мужчина.
— Я-то знаю, что все они погибли, — твердо сказал Мочихин.
— Погибшим считается тот, у кого есть могила и чей прах могут удостоверить свидетели, что именно он, а не кто другой захоронен в могиле. На вас ведь тоже было заготовлено извещение как на пропавшего без вести…
— Это я уже слышал! — почему-то заволновался Иван Алексеевич. — Но вы попробуйте убедить их родных, жен, детей, которые едут туда каждый год. И я не могу сказать, что они пропали без вести. Не могу! Я дрался вместе с ними. И не моя вина, что я не остался там, с ними, не моя!
— Иван Алексеевич, вы, пожалуйста, не волнуйтесь, — стал успокаивать бывшего моряка Виктор Павлович. — Я вас ни в чем не обвиняю. Вы воевали честно, имеете награды. И я не затем пришел, чтобы ворошить ваше прошлое. Понимаете, у нас есть данные, что в ночь на второе сентября через Ондозеро должны были переправиться двое наших разведчиков из особого подразделения НКВД. Они должны были доставить сведения об оборонительных сооружениях противника, но вернулся только один, другой пропал.
— Я об этом ничего не знаю, — ответил Мочихин. — Перед нами была поставлена задача: разгромить вражеский гарнизон в деревне и освободить военнопленных, находившихся там. Из высокого начальства, конечно, должен был кто-то знать, а мы — рядовые, нам говорят: в атаку — идем в атаку, говорят: залечь и отстреливаться — ложимся и отстреливаемся…
— Вспомните, — перебил его гость, — когда начался бой, не видели ли вы случаем среди десантников девушку в гражданском? Маленькую, сухощавую такую, лет девятнадцати? Или среди убитых, когда вы… Ну, в общем, вы понимаете, о чем я говорю.
— Среди десантников женщин не было, — отрицательно качнул головой Мочихин. — Вы должны знать, что на подобные операции женщин не берут — это морской закон. Раненых мы перевязывали сами. Да и санитары у нас были мужчины. А она что, была в лагере военнопленных?
Незнакомец внимательно посмотрел на Мочихина. И в этом взгляде бывший моряк уловил что-то жесткое, недовольное. Этот взгляд укорял: «Ты же воевал в разведке. Будто не понимаешь?!» Но у Мочихина давно выработалось инстинктивное противодействие, неприязнь к напористым собеседникам вроде этого, и в такой момент Иван Алексеевич нервничал и ничего не мог с собой поделать: ему все время казалось, что требуемые от него воспоминания — не просто разговор, а вежливый допрос.
Мочихин встал, прошелся взад-вперед.
— Скажите, Виктор Павлович, только прямо. Ведь у вас, когда шли ко мне, наверняка в голове мелькнуло: почему, мол, этот матрос остался живой, а все остальные — погибли?
— Да что вы, Иван Алексеевич! — укоризненно поднял на него глаза гость. — Как можно!
— Можно, можно! Тогда, в сорок втором, меня без всяких там этих «можно» спросили: «Почему? Почему ты, старшина Мочихин, остался живым, а все погибли?»
— Тогда время было иное…
— И еще спросили: а почему, мол, ты, старшина Мочихин, ранен в руки, а не в какое-нибудь другое место?! Почему, почему, почему?!
— Я вас понимаю, — проговорил Виктор Павлович, — на подобные вопросы тогда отвечать было нелегко.
— Нелегко? Не то слово! — воскликнул Мочихин. — Для меня все это звучало примерно так: трус, дезертир! А ранен в руки — самострел, это, знаете, на войне случалось. А один, в ваших летах, так тот додумался даже до того, что враги специально меня отпустили: пусть, мол, плывет с богом назад да расскажет своим, чтобы больше неповадно было нос совать на их берег. И на все эти сумасбродные выдумки я ничем ответить не мог. Попробуй докажи, что все было не так! Кто подтвердит?! И, думаете, для меня, оставшегося в живых, все тогда обошлось? Нет. В разведку, в которой я воевал, вернуться не разрешили. Так, на всякий случай: черт его знает, что было на том берегу, а пойдет в разведку, возьмет да еще сбежит. Мне, тогда двадцатидвухлетнему балбесу, и в голову подобное прийти не могло! Думал: хоть бы добраться как-нибудь до своих — тогда и об остальных знать будут, что не зря жизни свои положили. А они до сих пор — без вести пропавшие!
— Иван Алексеевич, прошу вас, не надо. Я же не спрашиваю, почему вы остались жить, а они погибли. Судьба подарила вам жизнь — ну и слава богу!
Меня интересует только девушка — небольшого роста, худощавая, лет девятнадцати, в гражданской одежде. Она вместе со своим товарищем ушла в тыл врага и больше не вернулась. Второй, который добрался, рассказал, что они вышли к условленному месту на полчаса позже, когда десант уже атаковал финский гарнизон. И вдруг они наткнулись на большую группу вражеских солдат из пограничной охраны. У тех были собаки. Чтобы не подвергаться риску, решили разделиться… И вот она не вернулась.
— Проклятая война! Не жалела никого! — проговорил Мочихин. — В нашей группе был сержант Федор Чернов. Он, как вы понимаете, тоже погиб в Ондозере. У него была девушка, звали, кажется, Надя. Познакомился он с ней в Сегеже, когда нас перебросили туда с передовой на усиление… Где-то в марте-апреле месяце. Встретил он ее у складов — нам выдавали новое обмундирование, и все — влюбился парень, как говорится, по уши. А военная любовь — она особая. Девушка тоже была маленькая, худенькая. Я ее раз и видел, а в память врезалась на всю жизнь. У Феди только и разговоры были о ней. Потом, месяца за два до операции, он как-то сник. Все, знаете, спрашивают: как, мол, дела на любовном фронте, а он лишь отмахивался. Хотя мне как-то сказал, что она ушла за линию фронта. Я тогда еще подшутил над ним: все они, говорю, уходят за линию фронта, когда встретят чином повыше нашего брата — офицера, особенно из интендантов. Но он сказал, что это правда.
Я к чему о Чернове вам рассказываю, Виктор Павлович, понимаете, когда там, в Ондозере, все уже произошло и я раненый ползал, как голодный пес болоту, прятался от егерей, со мной приключилось нечто вроде галлюцинации. Я замерз, просидев в холодной воде свыше десяти часов, пока егеря совсем не ушли с болота, затем выбрался из воды и пополз к нашим убитым морякам, чтобы взять у кого-нибудь из них фуфайку или плащ-палатку. И знаете, на кого я наткнулся? На Чернова Федю. Он лежал в крови, изуродованный, вероятно, сам подорвал себя гранатой. А рядом с ним лежал еще кто-то — в одной тельняшке. Страшно было смотреть! И вот мне вдруг показалось, что тот, кто в тельняшке, — его девушка. Мне стало не по себе, затошнило, перед глазами поползли круги, и я поскорее отполз от этого места…
— Вам показалось или с ним действительно лежала девушка? — перебил гость Мочихина. — Для меня это очень важно!
— Показалось, конечно. От потери крови и голода мне еще не раз виделось черт знает что!
— И все же, Иван Алексеевич, припомните как следует: может, с сержантом в самом деле была девушка?
— Нет, мне показалось. А показалось, вероятно, потому, что я завидовал Феде. Его девушка нравилась и мне. Потом, на следующую ночь, когда начало светать, я снова пополз к тому месту, где они лежали, — продолжал Мочихин. — Я нашел это место быстро. Там было уже больше десятка наших матросов. У всех на шее ремни. Финны ремнями стаскивали тела убитых десантников в одно место. Среди них не было женщины. Это я хорошо помню. Да и сами подумайте: девушка — ив тельняшке?!
— Может быть, она для какой-то цели переоделась? — задумался Виктор Павлович.
— Почему вы уверены, что ваша разведчица вышла на десантников? — сказал Мочихин. — Мост взрывал я, поэтому мимо нас она пройти не могла. Кроме того, еще до этого на нас напоролось отделение егерей, которое мы уничтожили. Значит, по дороге она не шла, иначе попалась бы к ним в лапы. А потом началось такое, что любой здравомыслящий человек к нам ни за что не пошел бы. Да он и не смог бы добраться — мы уже были окружены.
— Все могло быть, — задумчиво произнес Виктор Павлович. И повторил — Все могло быть… — Затем снова спросил:
— А фамилия сержанта Рыжихина вам не знакома? Он был среди десантников.
Мочихин задумался, напрягая память.
— Нет, не помню, — ответил он. — Я в своей-то группе не всех знал. В отряд набирали из разных подразделений бригады…
Они замолчали, каждый думая о своем.
— Кофе еще подогреть? — первым нарушил молчание Мочихин.
— Что? — задумчиво переспросил гость. Потом сообразил, о чем его спрашивают, замахал руками — Нет, нет, спасибо! — И поднялся со стула. — Вы когда уезжаете, Иван Алексеевич?
— Через день.
— Не могли бы дать ваш новый адрес? На всякий случай.
— Вот, возьмите.
— У меня к вам просьба, Иван Алексеевич:, если вдруг что вспомните, меня касающееся, не посчитайте за труд, черканите. Думаю, знаете куда?
— Да уж знаю! — сказал Мочихин. — Только поверьте, Виктор Павлович, вам надо искать разведчицу в другом месте. Среди десантников она оказаться никак не могла. На этот перешеек, адский перешеек, живому пробраться было невозможно. А сержант Рыжихин, если он был среди нас, десантников, наверняка погиб.
— И все же, Иван Алексеевич, если что вспомните, черканите. — Гость поблагодарил старого моряка, попрощался с извинениями, что заставил ворошить прошлое.
А Мочихин, проводив его до дверей, вернулся в комнату, сел у окна и так просидел часа два не двигаясь. Возбужденная память возвращала его — в который раз! — в молодость, в грозные и жестокие годы войны, когда человеческая жизнь ничего не стоила и потерять ее было до того просто, что даже в списки небытия она не всегда попадала. И дело не в том, что страшно умирать. Умирать не страшно. Нет. Страшно жить среди мертвых. Они с тобой, вокруг тебя. Днем, ночью — всегда! И кажется, что вот судьба уберегла тебя от верной смерти, живи, радуйся и гордись, что побывал в таком пекле, из которого нельзя было выбраться, а ты выбрался, выкарабкался, зубами вырывая себе право на жизнь, но смерть других, тех, кто был с тобой и которых давно уже нет, душит, мучает… Ты стареешь душой, телом, а память остается все той же, какой запечатлела однажды самые страшные дни в твоей жизни…
Ночью 16 мая 1942 года литерный воинский эшелон, следовавший из Лоух, сделал короткую остановку на станции Сорокской. Дежурный по станции тут же отправил эшелон дальше — на юг, не дав набрать кипятку краснофлотцам, которые, не успев спрыгнуть, бросились, ругаясь, назад, к своим вагонам, так как поезд уже стал набирать скорость.
Старшина 2 статьи Мочихин, тоже спрыгнувший за водой, еле догнал состав и, уцепившись за ручку двери последней теплушки, в которой ехали красноармейцы из второго батальона, пытался на ходу в нее забраться, но это ему никак не удавалось — мешал котелок с водой, который он бережно держал в левой руке.
— Давай сюда котелок! — кричали ему из теплушки. — Давай, тебе говорят, отстанешь!
Наконец старшина разжал пальцы, котелок у него забрали, а затем втащили в вагон и его самого.
— Пить захотелось, ну просто нет мочи! — оправдывался Мочихин, поправляя сбившуюся фуфайку.
Ему возвратили котелок.
— Нет, я уже не хочу, на станции успел напиться, — отказался он. — Пейте, кто желает. Своим ребятам нес, да вот не донес.
Его котелок сразу же пошел по рукам.
Найдя свободное место, старшина опустился на солому. Прямо над его головой мотался из стороны в сторону керосиновый фонарь, который хотя и слабо, но все же освещал теплушку.
К нему подсел уже немолодой красноармеец.
— Откуда будете, товарищ старшина? — спросил он.
— Из пятого вагона, из разведроты, — ответил Мочихин, поудобнее устраиваясь. — Ребята подумают, что отстал.
— Нет, родом, спрашиваю, откуда? — уточнил красноармеец.
— А-а-а… С Валдая. Знаешь, откуда наша Волга-матушка начинается? Вот я из тех краев. А ты?
— Я из Орска. Федор Выборнов, — представился красноармеец.
— А как же попал в автоматчики? Туда, вроде, молодых набирают.
— Сам не знаю. Подготовку прошел, стрелял неплохо. Вот и взяли. Только не пойму я — бригада у нас морская, а народ в ней всякий.
— Да, бригада наша разношерстная, — подтвердил Мочихин.
— И матросы тут, и красноармейцы. Почему бригада, а не полк, не дивизия? — произнес Выборнов.
— У моряков нет ни полков, ни дивизий. Это в сухопутных войсках. Бригада потому, что морская, — не совсем уверенно ответил Мочихин. Он плохо разбирался в сложной структуре воинских подразделений.
— Бригада морская, а мотаемся по лесам да по болотам. Вон сколько едем — все лес, лес…
Мочихин не представлял, почему его не направили опять во флот. Он только знал, что бригаду сформировали на скорую руку в поселке Похвистнево Куйбышевской области и воевать она должна под Москвой. Почему перебросили на Карельский фронт? Вероятно, под Москву они опоздали — там немцев успели поколотить без них, а здесь, на севере, видимо, туговато нашим, вот их сюда и направили.
— Не нравится мне эта езда туда-сюда, — снова заметил Выборнов. — Шестой месяц катаемся, а настоящих боев так и не видали. Зачем вот на пять дней под Кестеньгу возили? Непонятно. Сейчас назад везут.
— Там наступление наших готовилось. Но в последний момент его отменили. Я от своего ротного слышал, что если бы его не отменили, нас бы бросили в самое пекло. Так что радуйся, а то могли бы убить! — сказал старшина.
— Я радуюсь. Только как-то странно воюем: под Масельгскую бросали, под Сегежу бросали, вот сейчас опять куда-то бросят… А фашиста когда же бить начнем?
«Да, перебрасывают нас туда-сюда действительно часто — и все в резерв», — согласился в душе Мочихин. А вслух сказал:
— Вот попадем однажды в хорошую потасовку и поедем по госпиталям, лазаретам, а кое-кто останется в этой земле навсегда.
До полного рассвета оставалось совсем немного времени, и в теплушке почти никто не спал. Лежали на соломе, дремали. Весело играл огонь в чугунной буржуйке, и в вагоне было достаточно тепло. Колеса с монотонным равнодушием отстукивали на стыках рельсов: «Скоро приедем, скоро приедем!». В противоположном углу теплушки кто-то затянул: «Ох, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы…» И тут же раздался беззаботный мальчишеский смех.
«Будто не на фронт, а на прогулку едут!»— подумал Мочихин. Он смотрел на этих мальчиков в шинелях и фуфайках, еще не познавших войны, смертей. И ему стало жалко и их, и себя. Никому из них пока неизвестно, что будет завтра, послезавтра, неведома и та тревога за собственную жизнь, которая возникает у бывалых людей. А старшине Мочихину эта тревога не дает покоя. Сколько дней подряд свербит поганая мысль: в этих болотах твоя смерть! Если бы вернулся на корабль, не было бы такого чувства, а то — в пехоту. Матрос не умеет воевать на суше…
«Скоро приедем, скоро приедем!»— перестукивали колеса на рельсах. Теперь уже действительно скоро. Раз эшелон пошел без остановок, значит — торопятся. Да и по заброшенным полустанкам видно — все ближе и ближе фронт.
— Что, задремал? — повернулся Мочихин к Выборнову, который сидел, подперев кулаками усталое лицо.
— Вы молчите, и я молчу, — проговорил тот, потом добавил — За вас, наверно, взводный переживает.
Поделиться книгой: