Стратегия воздействия

– В сентябре состоялся первый полет. Люфтваффе не слишком заинтересовалось новинкой – сейчас их вполне устраивают истребители с поршневыми двигателями, и для ракетного перехватчика они не видят серьезных задач, да и недостатков у нового самолета пока немало, и главный из них – всего восемь минут в воздухе.

– И чем нам поможет эта дорогая игрушка? – удивился генерал.

– «Дорнье» засекут Пе-2 русского стрелка и подадут наблюдателям на земле условный световой сигнал. По проводной связи на аэродром базирования ракетного истребителя будут переданы координаты цели, и Me-163 вылетит на перехват.

– Как он ночью увидит цель? И почему вы думаете, что русский не расстреляет его так же, как все предыдущие сбитые им самолеты?

– Я говорил с инженерами «Мессершмитта» и «Телефункена». Они уверяют, что смогут установить на ракетный перехватчик ночной прицел и инфракрасный прожектор. Ну и, конечно, «дорнье» с радиолокаторами будут сопровождать русский Пе-2 и укажут пилоту «Кометы» нужное направление трассерами. А что касается расстрела, мы этого не допустим. Вместо обычных пушек Me-163 будет нести две ракеты – стандартные боеприпасы к «небельверферам», но со специальными дистанционными взрывателями для стрельбы по воздушным целям. Это тоже новая разработка. К сожалению, у пилота будет только один шанс на пуск ракет – на второй заход у него не хватит горючего, но зато ракетами можно стрелять с куда большего расстояния, а радиус поражения осколочной боевой части позволяет надеяться сбить Пе-2, даже если пилоту «Кометы» не удастся добиться прямого попадания.

– Я слышал о попытках применения ракет для стрельбы по самолетам, – нахмурился генерал. – С приемлемой точностью это получается только у одного пилота из двадцати. А тут еще и ночью, с самолета, летящего с непривычно большой скоростью… За штурвалом должен находиться настоящий мастер.

– У меня есть на примете такой пилот, герр генерал. Если вы одобрите план операции, я немедленно вылечу на место и переговорю с ним.

– Техника не подведет? – усомнился генерал, – это же, по сути, опытный образец.

– Герр генерал, создатели ракетного перехватчика в лепешку расшибутся, чтобы все сработало штатно. Для них это последний шанс доказать руководству люфтваффе перспективность своей разработки.

* * *

Попав под массированный и неожиданно точный ночной удар советской артиллерии, немцы были вынуждены отложить начало операции. Наименее пострадали их войска, сконцентрированные для действий вдоль Минского шоссе. В соответствии с планами руководства вермахта, именно этим силам и предстояло первыми перейти в наступление.

Как и ожидало немецкое командование, на Можайском направлении сопротивление Красной армии с ходу преодолеть не удалось. Следуя многократно проверенной тактике, немцы не пытались пробить лбом сильно укрепленные позиции. Попробовав раз-другой взломать оборону на каком-либо участке и убедившись в наличии там сильных укреплений, минных полей и развитых инженерных заграждений, они отходили на исходные позиции и пытались нащупать слабые точки, уделяя особое внимание стыкам между советскими частями и соединениями.

Основной накал сражения быстро сместился в сторону от шоссе, где советская оборона была не столь плотной. Замерзшая земля позволила подвижным частям вермахта наносить удары вне дорог, чем немецкие генералы не замедлили воспользоваться.

Несмотря на все их усилия, пехотные дивизии не смогли прорвать оборону советских частей на всю глубину, хотя местами, особенно там, где их поддерживали танки и штурмовые орудия, немцам удалось вклиниться в оборонительные порядки Красной армии на несколько километров.

В итоге на Можайском направлении в начале ноября кризиса удалось избежать, чего нельзя сказать о ситуации на юге, в районе Калуги и Малоярославца и, особенно, на севере, между Волоколамском и Клином.

Мои ночные полеты вдоль линии фронта стали обыденным мероприятием – Ставка быстро оценила качество получаемых таким образом разведданных. Кроме того, практически вся тяжелая артиллерия по ночам работала по координатам, передаваемым мной по радио.

Немцы, конечно, подобное положение дел искренне не одобряли и всячески пытались затруднить мне работу. Они быстро поняли, что сосредоточивать пехоту и технику для нанесения ударов можно только в дневное время, когда не летает русский разведчик, иначе любое скопление войск попадает под огонь тяжелых гаубиц.

Русские гаубичные батареи, совершавшие опустошительные ночные артналеты, стали изрядной головной болью для вермахта, и немцы бросили на борьбу с ними все имевшиеся в наличии средства. Налеты на Москву полностью прекратились. Вместо этого немецкие бомбардировщики ночами висели над собственными войсками, немедленно реагируя на активность советской артиллерии. Ночью работу гаубиц видно издалека, и нужно признать, такая тактика приносила немцам ощутимые результаты – потери в артполках РГК неуклонно росли, а эффективность их ударов по врагу снижалась.

Кроме того, немцы постоянно наращивали число ночных истребителей, оснащенных радиолокаторами и ночными прицелами. Мой Пе-2 по-прежнему легко избегал встреч с ними, но при этом нам приходилось терять время, постоянно уходя от линии фронта на восток, чтобы оторваться от навязчивых «дорнье» и Me-110. Тем не менее, вылеты я совершал каждую ночь, но маршруты моих полетов неуклонно смещались все дальше на восток вместе с приближением линии фронта к Москве.

Седьмого ноября на Красной площади прошел парад в честь двадцать четвертой годовщины Октябрьской революции. Товарищ Сталин совершил сильный политический ход, поднявший боевой дух войск и показавший всему миру, что у Ставки еще есть резервы, и сдавать Москву русские не собираются. Тем не менее, на следующий день Красная армия оставила Волоколамск, а десятого был потерян Клин. На центральном участке обороны под угрозой неминуемого окружения защитникам столицы пришлось оставить Можайск. На юге у немцев дела шли заметно хуже, но Малоярославец они все-таки взяли, и к пятнадцатому ноября вышли к окраинам Наро-Фоминска.

Несмотря на большие потери, вермахт еще не выдохся, и самым неприятным козырем в рукаве Гитлера оставалась практически свежая танковая группа генерала Роммеля, пока что практически не участвовавшая в боях, если не считать нескольких локальных операций по отражению не слишком опасных контрударов Калининского и Юго-западного фронтов во фланг танковым дивизиям Гёпнера и Гота.

Ставка накапливала силы. Я видел со спутников, как к столице стягиваются все новые дивизии. Они прибывали из Средней Азии, с Дальнего Востока, снимались и отправлялись на защиту Москвы с относительно спокойных в данный момент участков фронта. Маршал Шапошников не торопился бросать их в бой на подступах к столице. Судя по всему, для этих свежих соединений Ставкой была заготовлена совсем другая задача, и я, кажется, начинал догадываться, какая именно.

* * *

– Гюнтер, тебя хочет видеть какой-то важный чин. Судя по виду, он прибыл к нам прямо из столицы, – крикнул только что приземлившемуся пилоту его товарищ по эскадрилье.

– И большой чин? – уточнил летчик с легкой усмешкой.

– Целый полковник.

– Что ж, не будем заставлять герра оберста ждать, – пожал плечами лейтенант и быстро направился к блиндажу, где размещался штаб эскадрильи.

У входа в штаб Гюнтера встретил незнакомый обер-лейтенант и проводил к стоявшему под деревьями «хорьху».

– Садитесь в машину, лейтенант, – сказал он, указав Гюнтеру на заднюю дверь автомобиля, – герр оберст ждет вас.

Пилот удивился, что гость из Берлина не захотел разговаривать с ним в штабном блиндаже, но виду не подал.

– Лейтенант Гюнтер Ралль[3], – представился летчик, забираясь на заднее сиденье «хорьха», – прибыл по вашему распоряжению, герр оберст.

– Только что из боя, лейтенант?

– В этот раз обошлось. Сопровождали «штуки», работавшие по колоннам русской пехоты под Клином, но истребители красных так и не появились.

– Я представляю Абвер, лейтенант, и у моей службы есть к вам серьезное предложение. Однако прежде чем перейти непосредственно к делу, я бы хотел задать вам один вопрос. Скажите, какова максимальная скорость вашего «мессершмитта»?

– Пятьсот двадцать километров у земли, шестьсот на высоте, – чуть запнувшись, ответил Гюнтер, не ожидавший от полковника Абвера подобного интереса.

– Хватает?

– Обычно, да, герр оберст, – пилот отвечал осторожно, не понимая, к чему клонит берлинский гость, – Но в бою скорости много не бывает.

– Несомненно, – понимающе улыбнулся полковник. – Лейтенант, а что вы скажете об истребителе, способном летать со скоростью девятьсот пятьдесят километров в час?

– Это фантастика, герр оберст, – тряхнул головой Гюнтер, – ну, или мечта, смотря с какой точки зрения смотреть.

– Ваше командование рекомендовало вас, как одного из лучших пилотов люфтваффе. Тридцать пять подтвержденных побед – не шутка.

– Герр оберст, разрешите вопрос?

– Вас интересует, зачем Абверу понадобился опытный и талантливый пилот-истребитель? – усмехнулся Рихтенгден, и, не дожидаясь реакции лейтенанта, продолжил. – Два с небольшим месяца назад у русских появился очень опасный боец, обладающий совершенно ненормальными для обычного человека возможностями. Начну с того, что вам ближе. По нашим данным он лично уничтожил от десяти до пятнадцати наших самолетов.

– На чем он летает, герр оберст? – Гюнтеру показалось, что он начинает что-то понимать.

– Он не пилот, – отрицательно покачал головой полковник. – Бо́льшую часть самолетов он сбил огнем с земли, хотя последние пять наших истребителей были уничтожены им из пулемета ШКАС с борта русского Пе-2.

– Пикирующий бомбардировщик? – Ралль не верил своим ушам.

– Скажу больше. Последними тремя его жертвами стали ночные истребители «дорнье», оснащенные новейшими радиолокаторами, ночными прицелами и инфракрасными прожекторами. У русского стрелка всего этого не было, но он расстреливал их, как мишени на полигоне. Но это не самое страшное. Противник, несмотря на ночь, каким-то образом определяет с борта самолета места сосредоточения наших войск и корректирует огонь своей тяжелой артиллерии. Моторизованные и танковые соединения несут неприемлемые потери. Мы должны любыми средствами пресечь эти действия.

– И вы хотите, чтобы я уничтожил Пе-2 русского корректировщика, герр оберст? Считаете, я на своем «Фридрихе» справлюсь лучше, чем оснащенные по последнему слову техники «дорнье»? У меня, конечно, есть опыт ночных полетов, но…

– На «Фридрихе», естественно, не справитесь, – перебил Гюнтера полковник, – Но я не зря говорил вам о самолете, способном летать в полтора раза быстрее вашего Bf-109F. Это новейший самолет-перехватчик «Комета» с ракетным двигателем. Не буду скрывать, Me-163 существует пока в единственном экземпляре. Мало того, это опытный образец, однако он уже летал и продемонстрировал выдающиеся летные характеристики. Предупрежу сразу – риск технических отказов очень высок. Но даже если техника поведет себя безупречно, у вас будет всего восемь минут в воздухе. Топлива хватит только на один удар, и этот удар должен быть неотразимым. Никаких пулеметов и пушек – только две ракеты с осколочными боевыми частями. Стрелять нужно с четырехсот метров, иначе русский нашпигует вас пулями из своего ШКАСа. Лететь придется ночью – днем Пе-2 русского стрелка в воздухе не появляется. На цель вас наведут «дорнье» с радиолокаторами. На «Комету», к сожалению, такой прибор поставить не получится, но у вас будет ночной прицел и инфракрасный прожектор, так что вблизи цель вы рассмотреть сможете.

Гюнтер Ралль потрясенно молчал. Он ожидал всего, чего угодно, только не такого расклада. Ночной боевой вылет на экспериментальном ракетном самолете… Услышанное отдавало бредом, но пилот понимал, что такие шансы выпадают только раз в жизни.

– Я, конечно, могу вам приказать, Гюнтер, – полковник неожиданно обратился к летчику по имени. – Необходимые полномочия у меня есть, но вы должны понимать, что мне нужен только доброволец. Русский не знает о том, что в нашем распоряжении есть такой козырь, как «Комета», и считает, что на борту своего Пе-2, летящего над контролируемой советскими войсками территорией, он находится в относительной безопасности и всегда может сбежать в тыл. От «Кометы» ему не уйти, но бить надо с первого захода и наверняка, а такое по принуждению не сможет сделать никто.

– Я согласен, герр оберст, – Гюнтер услышал свой голос как будто со стороны. – Вот только я никогда не летал на самолетах с ракетными двигателями.

– Это решаемый вопрос, – кивнул полковник Рихтенгден, – сейчас в обстановке строжайшей секретности достраиваются две специальных взлетных полосы. Одна находится здесь, в тридцати километрах от фронта и предназначена для боевого вылета «Кометы», а вторая расположена под Смоленском – для тренировочных полетов. У вас будет возможность совершить несколько дневных и ночных вылетов для адаптации к новой машине и получения навыков стрельбы неуправляемыми ракетами по воздушным целям.

* * *

К концу первой декады ноября в наркомат внутренних дел начали поступать первые, пока небольшие, партии гранатометов. Берия в категоричной форме настоял на том, чтобы войсковые испытания нового оружия проходили под эгидой НКВД.

Смысл этого решения был вполне понятен. Пока гранатометов мало, коренным образом изменить обстановку на фронте они не в состоянии, а вот попасть в руки противника как раз могут очень даже легко. Поэтому пусть уж лучше новое противотанковое оружие сосредоточится в руках специально подготовленных бойцов НКВД, для которых сохранение новинки в тайне будет не менее, а, возможно, и более важной целью, чем уничтожение конкретного танка противника.

Каждый из первых пяти сотен гранатометов оснащался специальным зарядом, служившим для его уничтожения в случае возникновения угрозы попадания нового оружия к противнику, а командирам и бойцам противотанковых гранатометных рот строжайше вменялось в обязанность не допустить его захвата врагом.

Помимо ночных разведывательных полетов, на меня теперь свалилась еще и головная боль по организации обучения бойцов этих новых подразделений стрельбе из гранатометов.

Однако заниматься этим лично я не стал. Лена и Игнатов на испытаниях продемонстрировали отличное владение новым средством поражения бронетехники противника, и теперь именно их я и назначил руководить учебным процессом, а сам лишь контролировал результаты и работал над организационной структурой новых тактических единиц.

По моему замыслу, гранатометные роты должны были обладать высокой мобильностью и иметь возможность постоянно перемещаться вдоль фронта, укрепляя наиболее уязвимые направления и противодействуя прорывам танков противника.

Каждая рота состояла из трех гранатометных взводов, взвода ПВО, и взвода управления. Роте по штату полагались семь грузовиков и два бронеавтомобиля. Очень жирно по текущим меркам, но войска НКВД могли себе позволить несколько больше, чем обычные стрелковые части. Собственно гранатометов на роту полагалось двадцать семь штук с боекомплектом по десять гранат на ствол – семь кумулятивных и три осколочных.

Первые номера расчетов вооружались наганами, а вторые и третьи – автоматическими винтовками Токарева АВТ-40, что в какой-то степени компенсировало отсутствие у отдельной гранатометной роты собственного пехотного прикрытия.

Сроки обучения были предельно сжаты. Дела у Западного фронта под Москвой складывались откровенно кисло, и я опасался, что очень скоро специальные противотанковые роты НКВД окажутся в окопах на ближних подступах к столице. Как оказалось, я даже сам не представлял, насколько был прав.

* * *

Аэродром нам пришлось сменить – к старой площадке фронт придвинулся слишком близко, и помимо регулярных налетов вражеской авиации это грозило вскоре обернуться еще и ударами тяжелых гаубиц противника.

Пе-2 взлетел с заснеженной полосы и лег на курс в сторону еще державшейся Тулы. Облет линии фронта мы в этот раз решили начать с южного фланга, как и в первый раз, когда Можайская линия обороны еще только готовилась к отражению ударов противника.

Сейчас линия фронта уже настолько сместилась к Москве, что маршрут полета сильно сократился. Дмитров, Крюково, Наро-Фоминск и Кашира оказались в руках врага. Немецкие танкисты рассматривали советскую столицу в бинокли, а тяжелая артиллерия забрасывала городские окраины снарядами.

И все же это были уже совсем не те танковые дивизии, которые рванулись к Москве в начале ноября. Во многих из них не насчитывалось и четверти начального состава боевых машин. Противники перемалывали друг друга в течение нескольких недель, и хрупкое равновесие на фронте смещалось то в одну, то в другую сторону.

И у Сталина, и у Гитлера имелись резервы. Собранные со всей страны советские стрелковые дивизии и танковые бригады начали смещаться на юг и на север от Москвы, формируя в районе Калинина и Тулы два мощных ударных кулака. Пока это движение было каким-то неуверенным – Западный фронт генерала Жукова трещал и прогибался, с трудом балансируя на грани коллапса и попадания в новый впечатляющий котел.

Глядя на это шаткое положение, маршал Шапошников уводил резервы на фланги с большой оглядкой. Сталин бесстрастно наблюдал за жаркими спорами начальника генштаба и командующего Западным фронтом, но почти не вмешивался. Шапошникову вождь доверял, но и Жукова знал, как талантливого полководца. Колебался фронт, колебалась и Ставка. Сейчас очень многое зависело от того решатся ли немцы поставить все на одну карту и бросить в бой последнюю мощную ударную силу, припрятанную в рукаве – танковую группу генерала Роммеля.

Наши полеты превратились в рутину. Да, опасную. Да, чрезвычайно полезную, но уже многократно отработанную и не предвещавшую никаких сюрпризов. Способы уклонения от встреч с немецкими ночными истребителями мы довели практически до совершенства, и старший лейтенант Калина безупречно выполнял необходимые маневры.

Два сбитых нами на прошлой неделе «дорнье» отбили у немцев охоту соваться к нам поодиночке, а когда они собирались в группы, мы предпочитали отойти вглубь своей территории и появиться вновь уже на другом участке фронта.

Вот только в этот раз что-то в тактике немцев изменилось. Я уже привык к присутствию в ночном небе над линией фронта десятков немецких самолетов. В основном это были «юнкерсы» Ju-88 и «штуки», барражировавшие в своем неглубоком тылу в ожидании открытия огня русскими гаубицами и батареями реактивной артиллерии. Кроме бомбардировщиков в воздухе находились и прикрывавшие их ночные истребители.

У немцев, как и у советской стороны, число летчиков, способных уверенно летать ночью, было сильно ограничено. Они считались элитой, ведь ночные полеты требовали специфического опыта, и, пожалуй, даже таланта. Слишком трудно ориентироваться в непроглядной темноте, зачастую определяя свое местоположение только по карте и приборам. Что уж говорить о необходимости вести в таких условиях бой? Поэтому массовых ночных сражений в воздухе не происходило, хотя отдельные стычки все же случались, и охраной своих бомбардировщиков немцы не пренебрегали.

– Нас обнаружили, – сообщил я старшему лейтенанту, увидев как отметки двух ночных истребителей противника меняют курс и начинают сближаться с нашим Пе-2. – «Дорнье» и «сто десятый». Заходят с северо-запада. Высота четыре тысячи.

– Двое? – удивился Калина, – обычно меньше, чем вчетвером они к нам не лезут. Жду указаний.

– Курс пока не меняем. Чувствую я, они нас отжимают от каких-то вкусных целей на земле. Поднимись немного, старший лейтенант – не стоит давать им зайти сверху.

* * *

– Вижу русского, – доложил бортмеханик, глядя на три небольших круглых экрана радиолокатора. – Высота три двести. Скорость четыреста шестьдесят. Курс почти точно на юг.

– Уверен, что это он? – уточнил обер-лейтенант Беккер. – У нас нет права на ошибку – если русские узнают, что мы доставили сюда «Комету», эффект внезапности будет потерян.

– Думаю, это он, – ответил бортмеханик, но уверенности в его голосе Беккер не услышал.

– Подойдем ближе, – решил обер-лейтенант, – Подай ведомому световой сигнал «делай, как я».

Радио по-прежнему работало отвратительно, и немецким пилотам приходилось прибегать к, казалось бы, давно ушедшим в прошлое способам связи.

– Если это русский стрелок, он нас не испугается, – озвучил свои соображения Беккер, – но, скорее всего, как-то отреагирует, чтобы занять более выгодное положение для отражения атаки. А если нет, то заметит он нас только когда мы начнем рвать его из пулеметов и пушек.

– Пе-2 начал набор высоты, – откликнулся бортмеханик.

– Это он, – с удовлетворением в голосе произнес Беккер, – увидел, что мы изменили курс, и собирается нас встретить в наиболее удобной позиции. Готовься к сбросу сигнальных бомб.

Бортмеханик сверился со специальной таблицей условных сигналов, врученной ему перед вылетом, провел необходимые расчеты и доложил:

– Готово, герр обер-лейтенант.

– Сброс!

Пять небольших бомб покинули бомбовый отсек «дорнье». Над ними раскрылись парашюты, и спустя тридцать секунд в небе над линией фронта вспыхнули пять ярких точек разных цветов.

Служба наземного наблюдения приняла сигнал и передала его по телефону в штаб авиагруппы, откуда информация о местоположении и курсе русского самолета немедленно ушла на секретный объект Абвера в двадцати километрах от Можайска.

– Лейтенант Ралль, примите координаты и курс цели, – раздался в наушниках Гюнтера голос полковника Рихтенгдена.

– Я готов, герр оберст, – ответил пилот, приняв целеуказание.

– Взлет разрешаю.

Пилот секунду помедлил, сдвинул в сторону предохранительную скобу и плавным движением включил тумблер запуска двигателя. После получения приказа на взлет его захлестнула волна паники, но, как это всегда бывало и раньше, стоило Гюнтеру коснуться органов управления самолетом, как к нему возвращалось спокойствие и уверенность.

Загудели турбонасосы, подавая в камеру сгорания окислитель – стабилизированную перекись водорода, и горючее – смесь метанола и гидразин-гидрата. Система зажигания двигателю не требовалась – при слиянии окислителя и горючего химическая реакция начиналась сама.

Ракетный двигатель с ревом выбросил из сопла длинную струю огня, ударившую в бетонные плиты полосы, и Me-163 рванулся вперед, начиная первый в истории этой планеты боевой вылет реактивного истребителя.

* * *

Немцы вели себя странно. Казалось бы, они сближались с нами для атаки, но делали это как-то неуверенно. Между собой они общались световыми сигналами, что, конечно, обеспечивало какую-то возможность связи, но в бою имело крайне низкую эффективность.

В роли ведущего выступал «дорнье», а чуть отставая от него, шел «мессершмитт-110». Подбирались они к нам по весьма замысловатой траектории, как будто специально оттягивая момент выхода на дистанцию эффективно огня.

Меня такая тактика противника вполне устраивала – чем медленнее сближение, тем больше у меня будет времени на прицельный огонь до того, как немцы смогут ответить мне тем же.