Помоги проекту - поделись книгой:
Сбоку, откуда приближались самолеты противника, замелькали вспышки, и в воздухе засверкали росчерки трассеров – «дорнье» открыл огонь. С пятисот метров! Естественно, немец не попал, зато вызвал у меня закономерный вопрос: «что это было?».
Между тем странный спектакль в ночном небе повторился. На этот раз нас обстрелял Me-110. С тем же результатом.
– Старший лейтенант, ты что-нибудь понимаешь? – задал я вопрос командиру экипажа Пе-2, но выслушать ответ не успел. Меня отвлекла резкая вибрация импланта, подававшего сигнал тревоги.
В воздухе появилась еще одна отметка вражеского самолета. Пока я раздумывал над странностями поведения двух немцев, новое действующее лицо успело нарисоваться на сцене, причем весьма впечатляющим образом. Такой скорости пилотируемых летательных аппаратов я в этом мире еще ни разу не видел, хотя теоретически о существовании подобных разработок знал. Но уж точно не ожидал увидеть ЭТО здесь!
– Уходим, старший лейтенант! Курс – юго-восток! Полный газ! По моей команде начинаешь маневры уклонения! Я к пулемету.
– Что происходит, товарищ старший…
– Нас атакует ракетный перехватчик, – перебил я Калину, – Скорость почти тысяча километров в час. Через две минуты он будет здесь!
Противник проглатывал расстояние между собой и нашим самолетом, как будто мы стояли на месте. Я все еще не мог до конца поверить в то, что вижу. По всем канонам до боевого применения ракетного истребителя должно было пройти еще не меньше года, но сейчас нас догонял именно такой самолет. Немцы еще раз смогли меня очень неприятно удивить, и я подозревал, что сюрпризы сегодняшней ночи еще только начинаются.
– Товарищ старший лейтенант государственной безопасности! – в голосе командира экипажа я услышал металл, – вам необходимо срочно покинуть самолет.
– Отставить разговоры! – рявкнул я в ответ, – Готовьтесь к совершению маневров уклонения. По моей команде резкий уход вправо со снижением!
– У меня приказ! – не сдавался Калина.
– В задницу твой приказ, старший лейтенант! Твою ж…
Вот теперь я его увидел. Не в качестве отметки на виртуальной карте, а «вживую», в режиме дополненной реальности. Длиннющий огненный хвост, мелкая вибрация корпуса и какие-то нехорошие штуковины под крыльями…
– Маневр уклонения! – взревел я, как только силуэт вражеского перехватчика расцвел вспышками стартовавших ракет.
Если бы я сам сидел за штурвалом, возможно, нам удалось бы уйти из зоны поражения. А старший лейтенант Калина в момент получения приказа, похоже, был занят обдумыванием того, что ему делать со строптивым и крайне невежливым пассажиром, ответственность за жизнь которого была возложена на него чуть ли не прямым приказом товарища Берии. В общем, на прохождение команды и реакцию пилота ушла лишняя секунда…
Я открыл огонь из пулемета. Трассеры перечеркнули стремительный перехватчик, но это было уже бесполезно – истребителем управлял действительно хороший пилот и не менее талантливый стрелок. Увернуться от его ракет мы не успевали.
– Вот он… – бортмеханик завороженно смотрел вправо-вниз, где, стремительно набирая высоту, в небо взлетала яркая звезда с длинным огненным хвостом. – Действительно, настоящая комета.
Обер-лейтенант тоже наблюдал за полетом Me-163, стремительно догонявшего русский Пе-2, в панике удирающий на восток. Со словами бортмеханика он был полностью согласен. Сегодня Беккер еще раз убедился в том, что этим диким русским никогда не победить Рейх. Какими бы природными талантами ни обладали варвары, они неизбежно разобьются о высокие технологии и научные достижения немецких ученых.
– Ракеты пошли… – забывшийся бортмеханик орал, как ребенок и подпрыгивал в своем кресле, – Есть! Он горит! Русский горит!
В темноте действительно было видно, как пылает левый двигатель Пе-2. Перед самым попаданием русский самолет попытался уклониться от ракет и совершил правый поворот. Еще секунда, и осколки, веерами разлетевшиеся в небе после взрывов ракет, не смогли бы его достать, но русские чуть опоздали с маневром, и получили в корпус и двигатель изрядную порцию железа.
– Что с «Кометой»? – встревоженно спросил Беккер, найдя взглядом яркую точку перехватчика.
– Похоже, истребителю тоже досталось. Русский пытался отстреливаться – я видел трассеры.
Двигатель ракетного «мессершмитта» работал с перебоями. Огненный хвост то пропадал, то вновь вспыхивал в небе, но был уже не таким тонким, напоминающим сотканную из пламени рапиру, а каким-то рыхлым, потерявшим фокусировку. Тем не менее, перехватчик все еще держался в воздухе. Выхлоп двигателя мигнул раз, другой, и вновь превратился в стабильную струю огня.
– Дотянет, – скорее убеждая самого себя, чем действительно испытывая уверенность в своих словах, произнес Беккер.
– Русский падает!
Обер-лейтенант перевел взгляд на подбитый Пе-2. Огонь охватил уже бо́льшую часть его фюзеляжа. Второй двигатель тоже горел, и самолет, беспорядочно кувыркаясь, несся к земле. Спустя несколько секунд он упал в лес и на земле на мгновение расцвел огненный цветок сгорающих остатков топлива.
– Жаль, что радиолокатор не способен увидеть, что происходит на земле, – негромко сказал Беккер, – Если кому-то из русских удалось выпрыгнуть с парашютом, стоило бы снизиться и закончить работу.
– Мы сделали все, что могли, герр обер-лейтенант, – ответил бортмеханик, явно не разделявший сомнений командира, – задача выполнена, а значит, последует заслуженная награда. Думаю, уже завтра при обращении к вам я буду говорить: «герр гауптман!».
– Экипажу покинуть машину! – слабый голос старшего лейтенанта Калины выдавал его состояние. Несколько осколков, пробив остекление кабины, вошли в тело пилота. Помочь ему на этой планете не смог бы уже никто.
Штурман погиб на месте. В отличие от командира экипажа, осколок попал ему в голову. Живыми и более-менее транспортабельными остались только мы со стрелком-радистом, и сейчас нам действительно следовало немедленно прыгать.
Засевший в ноге осколок сильно мешал. Импланты в боевом режиме снимали почти всю боль, но нога слушалась плохо, а времени у нас не было.
– Давайте вместе, – стрелок-радист схватил меня за плечо и потащил на себе к уже сброшенному фонарю кабины. Я, как мог, помогал ему, что было непросто в полностью потерявшем управление самолете. Наконец, под нами замелькали поля и деревья. Вернее, это перед моими глазами они замелькали, а стрелок-радист видел только черноту ночи. Высоты оставалось километра полтора, и я не стал медлить. Подгадав нужный момент, чтобы не удариться о хвостовой киль собственного самолета, я прыгнул в чернильную тьму.
Хлопок раскрывшегося над головой купола возвестил о том, что парашют сработал штатно. Я огляделся вокруг. В трех сотнях метров от меня белел еще один купол – стрелок-радист тоже успешно покинул горящий самолет, но его все дальше сносило ветром на юго-восток.
Оценив обстановку на земле, я тихо присвистнул. Мое непревзойденное умение находить приключения на мягкие части тела не подвело меня и в этот раз. Не слишком сильный ветер сносил меня в сторону Рогачевского шоссе, в расположение стихийно сформированной оперативной группы советских войск под командованием генерал-майора Захарова[4]. После захвата немцами Клина группа попала в окружение, и теперь сдерживала яростные атаки немецких танковых и пехотных дивизий.
Что ж, хорошо хоть к своим, а не на территорию противника. К тому же в данном случае имело место разительное отличие от всего того, что я уже видел в котлах – попавшие в окружение пять стрелковых дивизий, танковая бригада, два артиллерийских полка и отдельная мотострелковая бригада спецназа не собирались бросать тяжелое оружие и куда-то прорываться. Они продолжали стоять на своих позициях, намертво перекрывая шоссе, и отбивать непрерывно следующие атаки врага, несмотря ни на какие, даже самые неблагоприятные, изменения обстановки на фронте.
Парашют зацепился за крону дерева. Меня дернуло в сторону, и я с размаху влетел в какие-то кусты. На удивление, нестандартное приземление не принесло мне дополнительных травм. Ветки смягчили удар, а лицо и голову я успел защитить руками.
Мое появление не осталось незамеченным. Воздушный бой был, похоже, неплохо виден с земли, и сейчас ко мне через небольшое поле уже бежали красноармейцы с оружием наизготовку. Ну, правильно, они же не в курсе, кто и кого сбил над их головами.
Глава 9
– На южном фланге ваши армии утрачивают инициативу, генерал-фельдмаршал, – категорично заявил Гитлер и в подтверждение своих слов постучал указкой по карте, обращая внимание командующего группы армий «Центр» на почти окруженную, но все еще не оставленную русскими войсками Тулу.
– Мои танковые дивизии понесли значительные потери, – обвинения Фюрера не смутили Федора фон Бока, – Мы столкнулись с неожиданно высокой эффективностью огня русской артиллерии. Кроме того, советские части оказывают упорное сопротивление, хотя еще месяц назад разведка убеждала нас, что Красная армия окончательно разбита, а оставшиеся у Сталина части деморализованы и не смогут стать серьезным препятствием на нашем пути к Москве.
– Это не оправдание вашему бездействию! – Гитлер резко отвернулся от карты и посмотрел прямо в глаза фон Боку.
– Никакого бездействия нет, мой Фюрер, – слегка отступил генерал-фельдмаршал. – В центре мы с боями продвигаемся по Минскому шоссе, а на севере после взятия Клина нами окружена крупная группа русских войск. В кольце оказалось не менее шести дивизий. Это, фактически, открывает нам путь на Москву, но нужны резервы. Нам уже просто нечем пробить последние заслоны, выстроенные красными на ближних подступах к городу. Я прошу разрешения задействовать в решающем ударе танковую группу генерала Роммеля.
Гитлер продолжал сверлить фон Бока взглядом, но было видно, что он напряженно размышляет над словами командующего группой армий «Центр».
– Мой Фюрер, – нарушил возникшую паузу генерал Йодль, – Роммель – наш последний резерв. Его танки способны при необходимости отбить контрудары русских. Если мы введем эти силы в бой за Москву, такая возможность исчезнет, а пехотные дивизии могут и не выдержать неожиданного удара противника.
– Все, что советы смогли собрать, сейчас стоит против меня, – с отчетливо слышимым раздражением в голосе возразил фон Бок. – Если мы захватим Москву, противник лишится столь значимого транспортного узла, что его дальнейшее организованное сопротивление окажется невозможным. В политическом смысле для русских потеря столицы станет катастрофой – в войну немедленно вступят Япония и Турция, и для советской России это будет означать полное и неминуемое поражение. Мы стоим на пороге победы и не решаемся сделать последний шаг!
– Ваша решительность делает вам честь, генерал-фельдмаршал, – негромко произнес Гитлер, настроение которого в очередной раз резко изменилось, – но обстоятельства вынуждают нас учитывать все варианты. Мы не можем проиграть эту битву. На кону будущее Рейха, и мы творим это будущее прямо сейчас, на подступах к вражеской столице. Я хочу знать, какие меры приняты для противодействия новой тактике противника, основанной на упреждающих артиллерийских ударах по местам сосредоточения наших подвижных соединений? Без решения этого вопроса мы не можем бросить в бой свой главный резерв. Нужен мощный концентрированный удар, и ничто не должно помешать нам его нанести.
– В последние сутки активность русской тяжелой артиллерии значительно снизилась, мой Фюрер, – доложил генерал-полковник Гальдер. – Сейчас ее воздействие на наши части вернулось к уровню начала осени. Предположительно это стало результатом успеха совместной операции Абвера и люфтваффе по уничтожению уникального русского самолета-корректировщика, имевшегося у противника в единственном экземпляре и игравшего ключевую роль в эффективности работы советской артиллерии.
– Какими силами противник располагает на флангах? – выслушав Гальдера, Гитлер заметно оживился.
– В ходе сражения русские постоянно выдергивали с Юго-Западного и Калининского фронтов боеспособные части для латания дыр в обороне под Москвой. Сейчас в районе Тулы и Калинина у них крупных резервов нет. Это видно и по силе тех контрударов, которые они пытались наносить с этих направлений. Наша пехота отразила их при минимальной поддержке танков Роммеля.
После слов начальника генерального штаба в ставке Гитлера повисла тишина – Фюрер получил всю необходимую информацию, и теперь генералы ждали от него окончательного решения.
– Где вы планируете нанести главный удар, генерал-фельдмаршал? – Гитлер вновь сосредоточил внимание на командующем группы армий «Центр».
– Вот здесь, мой Фюрер, – фон Бок подошел к карте, взял указку и обвел район северо-западнее русской столицы, – Именно на этом участке мы достигли наибольших успехов. Советская оборона дезорганизована, а силы, перекрывающие Рогачевское шоссе, окружены и лишены снабжения. Танки Роммеля пройдут сквозь них, как горячий нож сквозь масло, и опрокинут наспех созданный русскими заслон на пути к Москве.
Гитлер долгую минуту молча смотрел на карту, пестрящую обозначениями немецких и советских частей, районов сосредоточения резервов, и направлениями ударов дивизий и армий. Всего этого Фюрер не видел. Его взгляд постоянно соскальзывал вправо, к лежащей буквально в нескольких десятках километров столице страны, которую он люто ненавидел. Его танки прошли победным маршем по Вене, Варшаве, Праге и Парижу, и сейчас он видел перед собой не бумажный лист карты, а гусеницы своих боевых машин, оставляющие глубокие борозды на брусчатке Красной площади…
– Готовьте приказ, генерал-фельдмаршал, – взгляд Фюрера вновь стал осмысленным и цепким, – Я даю разрешение на ввод в сражение танковой группы генерала Роммеля.
– Яволь! – четко ответил фон Бок, улыбнувшись про себя. Приказ выдвигаться в направлении Клина он отдал Роммелю еще до вылета в Берлин, сразу после получения доклада о том, что русский корректировщик уничтожен. Теперь оставалось только бросить его танки в бой.
– Где и когда это произошло? – Берия поднялся из-за стола и сделал шаг навстречу Судоплатову.
– Час назад, в четыре тридцать, юго-восточнее Клина. Радист Пе-2 успел доложить, что они атакованы ракетным перехватчиком противника и ведут бой. Сразу после этого связь прервалась.
– Ракетным перехватчиком? – переспросил нарком, слегка наморщив лоб.
– Это слова радиста, – Судоплатову явно было нечего добавить к уже сказанному, и Берия не стал задавать уточняющих вопросов.
– Что докладывают наземные части? Они что-нибудь видели?
– Пе-2 Нагулина был сбит над территорией, занятой окруженной немцами группой генерала Захарова. В его штабе пока почти ничего не знают. Воздушный бой они наблюдали, как и падение сбитого самолета, но больше никакой информации нет – ждут доклада от высланных на место поисковых отрядов. Немцы, как с цепи сорвались – нагнали десяток бомбардировщиков и заваливают кассетными бомбами окрестности места падения самолета. Видно, сильно их старший лейтенант обидел, раз так стараются.
– А у вас были в этом сомнения, Павел Анатольевич? – удивился Берия.
– Не было, – отрицательно качнул головой Судоплатов, – но такие усилия, направленные на уничтожение одного человека, честно говоря, вижу впервые.
– Не верят немцы, что Нагулин погиб, – еле заметно усмехнулся Берия, – Вот и мы будем исходить из того, что старший лейтенант выжил. А раз так, нужно его срочно оттуда вытаскивать.
– Самолетом не получится – там сейчас полно немецких ночных истребителей. Собьют, как слепых котят. А днем… сами знаете, Лаврентий Павлович. Да и сесть на территории, контролируемой группой Захарова, все равно негде – она вся простреливается немецкой артиллерией.
– Думайте, Павел Анатольевич! – резко бросил Берия. – Это вы лучший диверсант СССР, а не я – вам и карты в руки.
– Чем я могу располагать, товарищ нарком внутренних дел?
– Всеми ресурсами Наркомата. Будет реальный план – я поддержу. И появиться он должен в течение часа!
Больно, заррраза! Я сморщился и попытался выбраться из куста, но стропы запутались основательно, а купол накрепко засел в кроне росшего на опушке дерева – без посторонней помощи выбраться я не мог.
– Я свой! Со сбитого Пе-2. Старший лейтенант госбезопасности Нагулин. – прокричал я подбегающим красноармейцам.
– Выходи без оружия! И руки подними! – немедленно прилетело в ответ.
– Не могу! Осколок в ноге сидит, и парашют в ветках застрял. Сейчас «наган» вам брошу, за гранату не примите.
– Сергеев, проверь! – прозвучала команда, когда мой револьвер упал в снег.
– Нормально! Один он, и, похоже, действительно ранен и в кустах застрял.
– Ладно, помоги ему, только осторожно. Бдительности не терять!
– Есть!
Красноармеец, которого командир назвал Сергеевым, подошел ко мне вплотную.
– Вы же не летчик, товарищ старший лейтенант, – с подозрением в голосе констатировал он, оглядывая мою форму. – Что ж вы тут делаете ночью и с парашютом?
– Доставь меня к командиру, боец, – прошипел я, пытаясь с помощью красноармейца выбраться из куста. – Не твоего уровня информация. А документы мои – вот они, можешь ознакомиться.
Вибрация импланта отвлекла меня от увлекательной беседы с красноармейцем Сергеевым. Что там еще? Мало мне на сегодня приключений?
– Воздух! – заорал я, едва глянув на виртуальную карту, – В укрытие! Быстро!
Щас! Кто бы тут стал меня слушать? Хорошо, что немцы в темноте почти ничего на земле не видели, а горящие обломки Пе-2 упали довольно далеко от места моего приземления, так что фокус внимания пилотов «юнкерсов» оказался несколько в стороне. Но и нам прилетело неслабо.
Кассетные бомбы – дрянная штука. При сбросе с большой высоты они рассеиваются на изрядной территории, и находящимся внизу людям предлагается сыграть в очень неприятную лотерею со смертью.
Немецкие бомбардировщики стремились накрыть как можно бо́льшую площадь и сбрасывали контейнеры с бомбами SD-2 с километровой высоты. При таком рассеянии сплошного поражения, конечно, не получалось, но прилететь подарок с неба мог абсолютно в любую точку, в пределах обширной зоны, накрываемой бомбовым ковром.
Нас зацепило краем. Вычислитель дисциплинированно подсказывал мне, куда летят бомбы и где находятся наиболее безопасные места. Вот только бегать и прыгать мне, в тот момент, было как-то не с руки. Нога слушалась плохо, и если бы не импланты, я бы, наверное, давно потерял сознание, а одна из зловредных бомб валилась прямо на наши с красноармейцем Сергеевым головы.
– Боец, хочешь жить – быстро туда! – я махнул рукой в направлении поваленной ветром сосны метрах в двадцати от нас.
Гул моторов красноармейцы слышали, но самолетов видно не было, и мои крики не возымели должного эффекта. Хорошо хоть на момент сброса бомб Сергеев уже успел освободить меня от парашюта и вытащить из куста. Я рванулся к укрытию.
– Куда!? Стоять! – боец схватил меня за руку, не оставив мне, тем самым, никакого выбора.
Короткий удар в солнечное сплетение заставил красноармейца упасть на землю и свернуться в позу эмбриона, а я прыгнул вперед, вкладывая все силы в толчок здоровой ногой. В целом, получилось неплохо, если не считать взрыва боли в раненой конечности, чуть не лишившего меня сознания. Отвлекаться на такие мелочи времени у меня не было, и после приземления я немедленно повторил прыжок.
Раздались хлопки винтовочных выстрелов, и рядом с моей головой свистнула пуля – страховавшие Сергеева бойцы поняли мои действия однозначно и открыли огонь. Еще прыжок, и я скрылся за вывороченными из земли корнями сосны, постаравшись спрятаться под нависающим в полуметре над землей стволом.
Я успел в последнюю секунду. Земля задрожала от многочисленных взрывов. Поле и опушка леса покрылись густой сетью вспышек, частично происходивших на земле, а частью мелькавших в ветвях деревьев – взрыватели у бомб были весьма чувствительными.
В ствол сосны гулко ударил осколок, но пробить почти полметра древесины, естественно, не смог. Вылезать из укрытия я не торопился. Немец, вроде как, улетел, но теперь я рисковал словить пулю от своих.
Поделиться книгой: