Помоги проекту - поделись книгой:
– Оценив собранные данные, старший лейтенант госбезопасности Нагулин сделал прогноз дальнейших действий противника, – Берия развернул на столе еще одну карту, которую до этого продолжал держать в руках.
– Товарищ Сталин, – не выдержал Жуков, – я понимаю, что старший лейтенант Нагулин проявил себя умелым бойцом, а также блестящим диверсантом и разведчиком, но стратегическое управление войсками – не его уровень. Должны ли мы тратить время на подобные измышления?
Берия хотел было что-то ответить, но верховный главнокомандующий остановил его жестом руки с зажатой в ней трубкой.
– Я помню ваши слова об аналитических способностях старшего лейтенанта Нагулина, товарищ Берия, но в данном случае товарищ Жуков прав. Такой документ не должен попадать напрямую в Ставку. Для этого у нас есть генеральный штаб, которым руководит товарищ Шапошников. Борис Михайлович, учитывая заслуги товарища Нагулина, я думаю, мы можем передать этот документ на рассмотрение вам и вашим подчиненным, и только после этого, если генштаб сочтет соображения старшего лейтенанта разумными, вы вынесете их на обсуждение Ставки.
Четвертого ноября столбик термометра под Москвой опустился до семи градусов мороза. Земля замерзла, и боевая техника, наконец-то, получила возможность свободно двигаться, причем не только по дорогам, но и вне основных трасс.
На целый месяц установилась погода, практически идеальная для наступательных действий, и немцы немедленно этим воспользовались.
Я видел, как приходит в движение армада войск противника – выдвигаются с замаскированных позиций на исходные рубежи немецкие танки, готовятся к проведению артподготовки дивизионы тяжелых гаубиц, на полевых аэродромах техники проводят последнее предполетное обслуживание самолетов.
– Взлетаем, – приказал я старшему лейтенанту Калине, и Пе-2 начал разгон по припорошенной снегом взлетной полосе.
Маршал Шапошников смог переступить через амбиции, а может, у него их и не было – не зря же Судоплатов описывал мне маршала, как человека умного, интеллигентного и даже в чем-то скромного. Во всяком случае, вызов в генштаб я получил буквально через несколько часов после визита Берии в Кремль.
Никаких сомнений в достоверности представленных мной сведений я не услышал. Шапошников считал, что каждый в армии должен заниматься своим делом, и если разведка утверждает, что данные точны, значит, так оно и есть.
– Товарищ Нагулин, генштаб ознакомился с вашим прогнозом наступательных действий противника, – ровным голосом сообщим мне маршал. – Наши специалисты пришли к выводу, что, исходя из текущего размещения немецких войск, вероятность нанесения врагом ударов именно в тех направлениях, которые вы указываете, действительно весьма высока. Тем не менее, нанесенная на карту обстановка отражает лишь положение на начало сегодняшнего дня. Немцы уже не раз демонстрировали нам свою способность совершать быстрые марши и перемещать свои моторизованные соединения в те точки, где мы менее всего ожидаем их удара.
– Так точно, товарищ маршал, – четко ответил я, чем заставил Шапошникова слегка поморщиться, – Для обновления собранных сведений сегодня ночью необходимо совершить еще один разведывательный полет.
– Если немцы изменят направления главных ударов и перейдут в наступление завтра утром, полученные ночью сведения уже ничем нам не помогут.
– Скорее всего, противник начнет наступление не с главных направлений. Гораздо логичнее сначала ударить в центре, вдоль Минского шоссе, где у немцев тоже сконцентрированы немалые силы, втянуть в бой наши резервы и только после этого начать наступление на флангах.
– Генштаб пришел к схожим выводам, – кивнул Шапошников, – но это не снимает вопросов, связанных с точными местами нанесения немцами главных ударов.
– Товарищ маршал, то, что я хотел бы предложить, касается скорее тактики, чем стратегии. Тем не менее, без вашей поддержки реализовать этот замысел будет невозможно.
– Слушаю вас, старший лейтенант.
– Мы знаем общие направления главных ударов противника, но нам пока неизвестны конкретные места прорывов, которые наверняка будут осуществляться на узком фронте с высокой концентрацией танков и при мощной поддержке артиллерии и авиации. Тем не менее, мы можем сосредоточить на флангах Можайской линии обороны артполки резерва главного командования и дивизионы реактивной артиллерии. У меня уже есть положительный опыт наведения гаубиц особой мощности на район сосредоточения войск противника…
– Мост через Днепр и изготовившиеся к переправе танковые дивизии фон Клейста? – губы Шапошникова сложились в легкую улыбку.
– Так точно, товарищ маршал. Я предлагаю этот опыт использовать вновь. За два часа до рассвета я поднимусь в воздух на разведывательном Пе-2, оснащенном мощной рацией, и вновь направлю его вдоль линии фронта. По мере обнаружения мест сосредоточения изготовившихся к наступлению соединений противника, артполки РГК будут открывать по ним огонь, получая от меня данные по радио. Конечно, такой точности, как в случае моста через Днепр, обеспечить не удастся. Там я лично изучил каждую гаубицу, знал все изъяны их стволов и точный вес каждого снаряда, но здесь такая точность и не нужна, поскольку огонь будет вестись массированно и по площадям. Артиллерийская контрподготовка задержит немецкое наступление, дезорганизует передовые части противника и даст нам время для подтягивания резервов к местам прорывов.
Шапошников поднялся и подошел к висящей на стене карте. Пару минут он что-то напряженно прикидывал в уме, после чего вновь перевел взгляд на меня.
– Никак не могу привыкнуть к тому, что у нас в руках появился новый и весьма эффективный метод получения сведений о противнике, – задумчиво произнес маршал. – Ваше предложение, на первый взгляд, представляется разумным, но, скажу вам честно, меня очень беспокоит тот факт, что мы ставим все на одну карту. Практически, успех операции полностью будет завязан на вас. Если подведет техника, если ваш самолет подвергнется атаке ночных истребителей противника или будет поврежден огнем с земли, весь план окажется на грани провала.
– В техническом плане мы сделаем все возможное, – заверил я Шапошникова, – хотя случайности, конечно, возможны всегда, а зачастую и неизбежны. Тем не менее, даже если мой самолет будет сбит, произойдет это не сразу, и, по крайней мере, часть немецких групп прорыва попадет под удары нашей тяжелой артиллерии.
Похоже, утверждение предложенного мной плана проходило достаточно бурно. Во всяком случае, Берию дергали в Кремль еще дважды. Тем не менее, поздно вечером Судоплатов приказал мне готовиться к ночному вылету, и сейчас Пе-2 старшего лейтенанта Калины совершал поворот и ложился на курс, параллельный линии фронта.
Курт Книспель[2] уже успел устать от неопределенности. Вязкая грязь, в которой пару раз чуть не утонул даже их Т-IV, обездвижила четвертую танковую группу, но долгожданные холода все же пришли на эту дикую землю, и приказ «Вперед!» не заставил себя ждать.
До рассвета оставалось еще почти три часа, и в лесу, где укрылись машины десятой танковой дивизии, стояла густая темнота. Однако одному из лучших танкистов вермахта это не помешало. Книспель смог бы запрыгнуть в люк своей машины даже с завязанными глазами, а тут тьма все же не казалась совсем непроглядной – бледный свет луны пробивался сквозь лишенные листвы ветви деревьев, отражался от островков свежевыпавшего снега и слегка подсвечивал угловатые силуэты танков.
Курт привычно занял место наводчика, и через несколько секунд танк, взревев двигателем, резко дернулся, вырывая из земли гусеничные траки, за ночь прочно вмерзшие в коварную русскую грязь.
– Шайсе, – ругнулся механик-водитель, – эта распутица не хочет отпускать нас даже сейчас.
T-IV выехал из леса и занял место в колонне. Им предстоял бросок к фронту для выхода на исходные позиции. Книспель приготовился к утомительному ночному маршу – танк не похож на легковой автомобиль, и удобных кресел в нем не предусмотрено.
Снаружи почти ничего не было видно, но Курт знал, что помимо их колонны по параллельным дорогам, а иногда и прямо через поля, сейчас движутся другие подразделения десятой танковой дивизии и еще многих и многих частей вермахта. Утром им предстоит перейти в историческое наступление, чтобы поставить, наконец, победную точку в этой затянувшейся войне.
Марш проходил без происшествий, и Книспель успел даже прихватить несколько десятков минут тревожного сна. В движущемся танке, конечно, особо не поспишь, но после стольких месяцев войны и сменяющих друг друга изнурительных маршей и боев танкист обучается урывать минуты отдыха в любых обстоятельствах.
Курта привел в себя грохот взрыва. Танк сильно качнуло. Книспель отлично знал это ощущение – так бывает, когда невдалеке падает тяжелый снаряд, и борт боевой машины принимает на себя ударную волну. Отдельные взрывы быстро слились в непрерывный гул. Командир танка лейтенант Эберт что-то прокричал механику-водителю, и Т-IV, соскочив с дороги, пополз через поле, лавируя между воронками, горящими грузовиками, перевернутыми и дымящимися бронетранспортерами и ищущими укрытие солдатами.
До рассвета оставалось еще какое-то время, но на открытом месте свет луны, вспышки взрывов и зарево пожаров позволяли Книспелю подробно рассмотреть вызывавшую дрожь картину внезапного артиллерийского удара, пришедшегося по изготовившимся к атаке силам десятой танковой дивизии. Пока он дремал, колонна, похоже, успела прибыть в точку назначения. Командир не стал будить Курта, решив, видимо, что отдых перед боем наводчику не повредит, а до начала сражения от него все равно никаких действий не потребуется.
Несмотря на творившийся вокруг огненный хаос, их танк продолжал двигаться вперед. Командир всячески подгонял мехвода, стремясь как можно скорее вывести машину из зоны обстрела. Несколько раз они чуть не столкнулись с другими танками и грузовиками, тоже пытавшимися выбраться из-под огня русских гаубиц. Внезапно вокруг что-то изменилось. Непрерывный грохот распался на отельные взрывы, и Курт уже решил было, что на этот раз им повезло, когда танк резко остановился, будто врезавшись в стену. Книспель очень неприятно приложился головой о бинокулярный прицел, но, взглянув на лейтенанта Эберта, по лицу которого обильно текла кровь, счел, что ему еще повезло.
Огонь противника прекратился, и Курт поспешил наружу вслед за командиром и механиком-водителем.
– Вот свиньи! – ругнулся мехвод, – А ведь мы уже почти проскочили…
Русский снаряд калибром не меньше ста пятидесяти миллиметров ударил в землю прямо перед их танком, повредив ходовую часть, и теперь T-IV с разбитыми гусеницами стоял неподвижно, слегка завалившись носом в воронку.
– Скажи спасибо, Гельмут, – усмехнулся командир, утирая кровь, обильно сочившуюся из рассеченной брови, – что этот подарок от иванов не прилетел нам в башню. Повозиться, конечно, придется, но думаю, часа через четыре мы снова будем готовы к бою. Никак не могу взять в толк, как красные нас вычислили. Мы ведь только сейчас выдвинулись в район сосредоточения…
Курт Книспель оглянулся вокруг. Небо начинало постепенно светлеть, и на его фоне были отчетливо видны десятки горящих танков, разорванных взрывами грузовиков, перевернутых мотоциклов и дымящихся остовов какой-то до неузнаваемости покореженной техники. И тела… Множество неподвижных или слабо шевелящихся тел в серой и черной форме.
Установившуюся на несколько минут относительную тишину вновь разорвал грохот. На этот раз гремело на западе – в ответ на русский артиллерийский удар заработали немецкие тяжелые гаубицы.
За недалеким лесом замелькали огненные сполохи, и небо над головой Курта расцветилось яркими росчерками, сопровождавшимися вынимающим душу заунывным воем. Это приданный десятой танковой дивизии полк «небельверферов» накрывал русские позиции десятками реактивных снарядов.
И словно последний штрих в этой трагедии, в светлеющем небе над горящим и дымящимся полем прошла на восток девятка пикирующих бомбардировщиков Ju-87 с черными крестами на крыльях.
Курт до боли сжал кулаки.
«Десятая танковая дивизия еще жива», – подумал он, провожая взглядом самолеты, – «мы получили жестокий удар, но это не значит, что нас больше нет».
Книспель решительно вернулся к неподвижному T-IV, открыл закрепленный на корме ящик с инструментами и достал кувалду и запасные шплинты. Вернувшись к соскользнувшей с катков гусенице, он начал с яростным остервенением выбивать шплинт, мешавший отсоединить покореженный трак. Через минуту к нему присоединился механик-водитель, а командир и заряжающий уже снимали с брони танка закрепленные на ней запасные траки.
Курт работал, не обращая внимания на усталость и ссадины на руках. Немецкий танкист верил, что прошедшие над его головой «штуки» засыпали бомбами русские пушки, уничтожившие столько немецкой техники и убившие сотни его боевых товарищей, но этой мести ему было совершенно недостаточно. Иваны должны ответить за то, что они сделали. Ответить сполна! И он, Курт Книспель, приложит все силы к тому, чтобы их расплата стала как можно более скорой и жестокой!
Наверное, мы с экипажем старшего лейтенанта Калины были единственными участниками сражения за Москву, кто мог наблюдать сверху картину начала этой грандиозной битвы. Других самолетов я поблизости не видел, зато полет нашего Пе-2 вдоль линии фронта сопровождался быстрыми и радикальными изменениями обстановки на земле.
Мы начали облет с южного фланга Можайской линии обороны, где готовилась нанести удар по нашим позициям третья танковая группа генерала Германа Гота.
По мере передачи мной данных радистам артполков РГК и дивизионов БМ-13, сумевших за ночь выйти на новые позиции, темнота внизу расцвечивалась сотнями вспышек и хвостатыми звездами стартующих реактивных снарядов, а через десяток-другой секунд на немецкой стороне фронта яркими огнями вспухали целые поля взрывов. Почти всегда после этих ударов там что-то начинало яростно гореть и взрываться, выбрасывая высоко в небо фонтаны раскаленных осколков и факелы сгорающего топлива.
Несмотря на внезапность удара, немцы пытались отвечать и вести контрбатарейную борьбу, причем иногда у них это даже получалось.
Уже через десять минут после открытия огня первыми дивизионами наших тяжелых гаубиц и «катюш» в небо поднялись ночные истребители противника. Правда, охотиться за моим Пе-2 они не стали. Восемь «дорнье» пытались выступить в роли разведчиков и навести свою артиллерию на ведущие огонь русские орудия, но получалось у них это не слишком хорошо – работать корректировщиком при намертво заглушенной связи довольно сложно.
А мы, между тем, продвигались к центру Можайской линии обороны. Позади осталось Минское шоссе. Здесь тоже работала наша артиллерия, стремясь ослабить группировку противника, которая должна была наносить сковывающий удар, но на этом направлении удалось собрать гораздо меньшее количество стволов на километр фронта, и столь же впечатляющей картины, как на юге, естественно, не получилось.
Последними под раздачу попали немецкие танковые и моторизованные части генерала Гёпнера. Случилось это уже перед самым рассветом, и здесь все прошло далеко не так гладко, как на юге, где отстрелявшиеся артполки смогли ускользнуть от ответного удара, пользуясь оставшимся до рассвета часом темноты.
Отстрелялись гаубицы и «Катюши» очень хорошо, но полностью подавить огневые средства четвертой танковой группы они были все же не в силах. Слишком мало осталось в распоряжении Ставки стволов тяжелой артиллерии, и еще хуже дело обстояло со снарядами крупных калибров.
Из-за отсутствия радиосвязи генерал Гёпнер не получил вовремя информацию о том, что происходит на южном фланге группы армий «Центр», но и без этого немцы отреагировали на наш удар достаточно оперативно. Я видел, как на позициях еще ведущих огонь артполков РГК начинали рваться немецкие снаряды, как в предрассветных сумерках с вражеских аэродромов поднимались сотни самолетов и ложились на курс к передовой.
На данный момент я сделал все, что мог, и сейчас настало время уходить – еще минут десять, и в небе станет тесно от «юнкерсов» и «мессершмиттов». Пе-2 старшего лейтенанта Калины, пользуясь последними минутами темноты, взял курс на восток. Мы возвращались на аэродром, а спутники продолжали разворачивать передо мной картину начинающегося грандиозного сражения, предсказать исход которого с внятной точностью оказался неспособен даже мой вычислитель.
Глава 8
Полковник Рихтенгден прибыл в группу армий «Центр» на следующий день после начала решающего наступления на Москву. В штаб фон Бока он не поехал – получить там нужные сведения полковник не рассчитывал. Выяснив, на каком аэродроме базируются ночные истребители, Рихтенгден приказал водителю отвезти его прямо туда.
Днем «дорнье» не летали, так что все пилоты находились в расположении эскадрильи. Рихтенгден побеседовал с каждым из девяти летчиков, хотя в наибольшей степени его интересовал лишь один из них – обер-лейтенант Беккер. Он был единственным выжившим из тех, кто столкнулся в бою с русским стрелком в небе под Киевом.
«Дорнье» Беккера упал в лес, бортмеханик погиб, но сам пилот сумел спастись, выпрыгнув с парашютом из теряющей управление машины. На свое счастье, в хаосе, царившем на земле во время прорыва русских из окружения, летчик опустился прямо на головы немецких танкистов одиннадцатой танковой дивизии, стоявших в ожидании приказа, который, к слову, поступил только через несколько часов, когда время было уже безвозвратно упущено.
– Герр оберст, я не знаю, как он это сделал, – удрученно покачал головой Беккер. Полковник видел, что воспоминания даются летчику тяжело. – В течение нескольких секунд, показавшихся мне вечностью, русский буквально нашпиговал мой «дорнье» пулями. Вилли, мой бортмеханик и специалист по локаторам, сначала был ранен, но почти сразу русский попал в него еще несколько раз. Не знаю, как я выжил. В кабине живого места не осталось – все вокруг меня разбило пулями. Такая точность стрельбы в темноте без ночного прицела и радиолокатора… Это просто мистика какая-то.
– Скажите, обер-лейтенант, – Рихтенгден изобразил на лице сочувствие, – вчера во время ночного вылета вы не заметили ничего необычного?
– Скорее, я не увидел ничего обычного, герр оберст, – кривовато усмехнулся пилот. – Почти сразу после взлета пропала связь. Я быстро обнаружил позиции русской тяжелой артиллерии. Их было трудно не заметить, но сообщить на землю координаты целей я не мог – все частоты оказались наглухо забиты помехами. Пришлось возвращаться на аэродром и докладывать лично, но, похоже, за это время моя информация успела устареть.
– А самолеты противника в воздухе были?
– Сначала я никого не заметил, но уже по пути на аэродром бортмеханик доложил, что радиолокатор засек самолет. Судя по полученной нами вводной, в этом районе наших быть не могло.
– Вам удалось определить тип самолета? – напрягся Рихтенгден.
– Радар не дает четкой картинки, герр оберст, – с сожалением покачал головой Беккер. – Но бортмеханик доложил, что, скорее всего, это двухмоторный истребитель или скоростной бомбардировщик. Он летел вдоль линии фронта курсом на север с очень приличной скоростью. Не уверен, что наш «дорнье» смог бы его догнать, да и задача у меня была совсем другая – срочно доставить на аэродром данные о позициях русских артиллерийских батарей.
– Это мог быть пикировщик Пе-2? – спросил Рихтенгден, пристально глядя в глаза летчику.
Беккера будто током ударило.
– Герр оберст… Это он?
Рихтенгден не ответил, продолжая молча сверлить пилота взглядом.
– Да, герр оберст. Скорость и размеры цели позволяют утверждать, что это мог быть Пе-2.
– Что помешало вам сбить этот самолет в ночном бою под Киевом? – продолжил допрос полковник.
– Дистанция, герр оберст, – не задумываясь, ответил Беккер. Он уже не раз прокручивал тот бой в голове и теперь лишь озвучивал выводы, к которым пришел в результате долгих размышлений.
– Поясните.
– Противник открыл огонь с расстояния, почти вдвое превышающего обычную дистанцию прицельной стрельбы из бортовых пулеметов. Так стрелять, конечно, можно, но вот попасть в цель получится вряд ли. А русский укладывал очереди в мою машину, как будто бил по ней в упор. Даже если бы со мной тогда была вся моя эскадрилья, не думаю, что мы бы с ним справились.
– Почему?
– У «дорнье» нет преимущества в скорости перед Пе-2. Скорее, наоборот. Поэтому зажать его у нас бы не вышло, и русский просто расстреливал бы нас издалека, почти не подвергая себя опасности.
– Обер-лейтенант, – выдержав небольшую паузу, произнес Рихтенгден, – вы хотели бы отомстить русскому стрелку за своих погибших товарищей?
– Приказывайте, герр оберст! – Беккер не колебался ни секунды.
– Приказ вы получите от своего командира, – с легкой улыбой ответил полковник, – Не беспокойтесь, долго ждать его вам не придется.
Выходя из одноэтажного деревянного дома, где размещались летчики эскадрильи ночных истребителей, полковник уже знал, что ему нужно делать дальше.
Вечером того же дня транспортный «Юнкерс» доставил Рихтенгдена в Берлин, и его непосредственный начальник, уже собиравшийся отправляться домой, был вынужден изменить свои планы и надолго задержаться в штаб-квартире Абвера.
– Герр генерал, у нас появился реальный шанс уничтожить русского стрелка, – заявил полковник, сразу переходя к делу.
– Неужели? – в вопросе генерала звучал сарказм, – В который раз по счету, не напомните? Впрочем, прошу меня извинить, нервы. Ситуация под Москвой не располагает к спокойствию. Не завидую я адмиралу Канарису – Фюрер винит нашу службу в больших потерях на начальном этапе операции. Итак, я вас слушаю, полковник.
– Противник повторяется, – Рихтенгден старался говорить как можно увереннее, – красные вновь используют стрелка в качестве корректировщика артогня. Радиолокатор нашего ночного истребителя засек русский Пе-2, летевший вдоль линии фронта во время артналета, который столь дорого обошелся нашим танковым и моторизованным частям. Самолет был один, и в ударах по нашим войскам он участия не принимал. Это мог быть только корректировщик. Я убежден, что стрелок находился на его борту.
– Допустим, вы правы, – кивнул генерал, – что нам это дает?
– Пока идет сражение, эти полеты будут происходить каждую ночь, герр генерал. Русские просто не смогут отказаться от столь эффективного средства наведения своей артиллерии на цели в нашем тылу.
– Хотите устроить засаду, полковник? А как же высокая скорость русского самолета? Он не пересекает линию фронта, и при приближении наших истребителей просто уйдет на восток. Догнать его они не смогут. А если и догонят… Не помню, чтобы кто-то возвращался на аэродром после боя с этим Пе-2.
– Тем не менее, под Киевом мы смогли сбить пять тяжелых бомбардировщиков из его авиагруппы, – возразил Рихтенгден. – Мы применили новейшую технологию, о которой русский не знал, и добились пусть и не полного, но несомненного успеха.
– Предлагаете опять применить что-то из наших новинок? – заинтересовался генерал. – Что на этот раз?
– Ракетный истребитель «мессершмитт» Me-163 «Комета».
– Разве он уже прошел стадию летных испытаний?
Поделиться книгой: