Помоги проекту - поделись книгой:
Зайцев не отвечал, пристально следя за ездовым. Тот, недоумевая, посмотрел вокруг, потом соскочил с повозки и начал стягивать с лошади хомут. Зайцев спокойно, будто на стрельбище, приложился и выстрелил. Ездовой ткнулся головой в землю.
Говорков не успел дать оценку выстрелу, как из лощины показались два вражеских солдата. Пригибаясь, они подбежали к повозке и начали рыться в ней. Зайцев кивнул Говоркову, и их курки щелкнули одновременно.
— Для начала можешь одного записать на свой счет, — подмигнул Зайцев и по-приятельски хлопнул товарища по плечу.
— Я стрелять умею, — похвастался Говорков, ободренный похвалой. — В кружке Осоавиахима отличным стрелком считался…
Он принялся рассказывать, как занимался в стрелковом кружке, какие выполнял упражнения, сколько выбивал очков на состязаниях. Замолчал лишь тогда, когда на дороге показался броневой автомобиль.
В нескольких метрах от повозки машина остановилась. Из нее выскочил офицер в сопровождении солдата. Сквозь стекла оптического прибора Говорков видел, как офицер подбежал к убитым и стал поспешно обшаривать их карманы. Солдат бросился к повозке, но меткая пуля Говоркова остановила его. Зайцев тоже выстрелил и уложил офицера. Броневик рванулся с места и, обогнув повозку, помчался назад. Снайперы перезарядили винтовки. Однако стрелять в этот день им больше не пришлось, хотя они долго и терпеливо ждали появления новых целей.
Вечером, когда стемнело, они выбрались из засады и направились в свою роту.
— Так ты, значит, для приманки лошадь хлопнул? — спросил Говорков. — А я думал, ты того: целил в ворону, а попал в корову.
— Ты, Сеня, меньше думай, а больше соображай. На войне это полезнее, — шутливо отозвался Зайцев. — Изучай противника получше. Иной раз целый день может уйти на это. Узнавай, по каким дорогам немцы ходят в штаб, по каким подносят боеприпасы, пищу, воду. Убил подносчика патронов, а это большое дело: и солдаты без патронов, и одного противника нет.
На другой день вышли еще раньше, чтобы затемно занять позиции у железной дороги. Бойцы говорили, что здесь третий день укрывается немецкий снайпер и не дает никому прохода. Зайцев решил снять его. Ой указал Говоркову сектор для наблюдения и велел ничего не выпускать из виду. Сам внимательно следил за соседним участком.
Говорков, кроме шпал и перекошенных рельсов, ничего перед собой не видел, хотя вглядывался до тех пор, пока не зарябило в глазах. Он зажмурился, и в этот момент где-то впереди хлопнул выстрел. Говорков тоже выстрелил, ню было поздно.
— Очков в тире наколачивал много, а вот здесь башку фашисту продырявить не можешь, — ворчал Зайцев. — Снайпер, брат, — это не просто меткий стрелок. Снайпер терпеливо высматривает цель, стреляет мгновенно и так же мгновенно скрывается. Выследить и взять на мушку врага может только тот, кто внимателен ко всякой мелочи, кто умеет быстро ловить цель и моментально поражать ее. Ясно, а?
«Ох и разиня! — ругал себя Говорков. — Прошляпил!.. Под носом не заметил… Нет, больше этого не случится. Только покажись!..»
Но фашистский снайпер не подавал никаких признаков жизни. Даже терпеливому Зайцеву надоело сидеть без дела. Он поднял валявшийся на дне окопа кол, надел на него пилотку и приказал Говоркову чуть-чуть приподнять ее над бруствером, а сам приложился к снайперке. Но фашист и на этот раз не обнаружил себя.
— Догадывается, подлец, — выругался Зайцев. — А мы все равно его перехитрим… — Он сделал знак Говоркову и по узкому ходу сообщения пополз на другое место.
На пути попалась убитая служебная собака.
Зайцев остановился.
— А ну-ка привяжи ее за голову, — сказал он, подавая Говоркову конец палаточной веревки. — Так… Хорошо!
Он осторожно переложил собаку на бруствер и припал к винтовке.
Теперь ползи, Сеня, и тяни.
На этот раз долго ждать не пришлось. Как только собака тронулась, раздался выстрел. За ним другой — зайцевский. Фашист вскинул кверху голову и тут же сник, опустился. Винтовка с оптическим прицелом так и осталась на бруствере.
— Класс, Вася, класс! — крикнул Говорков. — Преклоняюсь перед твоим искусством!
— Сядь, а то живо преклонишься, — одернул его Зайцев.
Говорков поспешно присел на корточки и возбужденно прошептал:
— А снайпером я, Вася, буду, обязательно буду!
…Уже с вечера Говорков начал готовиться к самостоятельной вылазке, а чуть рассвело, взял автомат, снайперку и, доложив командиру, пошел выбирать огневую позицию.
Утро, как всегда, началось с вылета немецкого воздушного разведчика «фокке-вульф». Потом разгорелся бой, начались бомбежки, лихорадочные обстрелы. Но ни орудийные канонады, ни взрывы бомб на этот раз не отвлекали Семена Говоркова. Он прошел вдоль железнодорожных путей, на которых стояли побитые вагоны, цистерны, платформы. В стороне от линии виднелись огромные изуродованные баки, какие-то станки, груды металлического лома. Говорков обошел их, осторожно переполз небольшую открытую площадку и выбрался на окраину завода. Здесь он отыскал укромное местечко между бетонными плитами и, замаскировавшись, стал выжидать. С немецкой стороны поднялась красная ракета, а затем раздались артиллерийские залпы. Сначала снаряды рвались где-то далеко за спиной Говоркова, потом стали быстро приближаться к нему. Но Говорков держался спокойно.
— Шалишь! Без прямого попадания меня здесь никакая сила не возьмет, — сказал он и плотнее прижался к земле, ожидая окончания канонады.
Осматривая местность и слушая недалекий грохот боя, он вспомнил переправу, вспомнил жену, маленькую дочку. Они провожали его до станции, до вагона. Тяжелое было расставание, он просил их не плакать, и они не плакали… Но только тронулся поезд — дали волю слезам и стали какими-то маленькими, беспомощными. Такими они теперь часто представлялись ему. «Как они там? Наготовили ли на зиму топлива? Не обижают ли дочку ребятишки?» Все эти вопросы тревожили его. Однако больше всего тревожило и пугало то, что каждый день гитлеровцы, хотя и с большими потерями, теснят защитников Сталинграда к Волге.
«В чем дело? Плохо воюют наши бойцы и командиры? Нет. Какие только не были тяжести и испытания, а они не дрогнули! Многие бойцы кровью истекают от ран, а не уходят с поля боя…»
Мысли оборвал характерный шум танковых моторов, и вскоре откуда-то слева вывернулась пятерка немецких приземистых танков и, не сбавляя скорости, помчалась мимо завода. «С фланга заходят», — догадался Говорков.
Потом до слуха долетели звуки, похожие на частые удары в большой барабан. Это заработала наша противотанковая артиллерия, и снова показались танки. Но теперь их было только четыре. Позади бежали два запыхавшихся гитлеровца. Они махали руками, пытаясь остановить машины. Внутри у Говоркова что-то колыхнулось, по телу пробежали холодные мурашки. Он приник было плотнее к земле, но тотчас сдвинул назад пилотку и прильнул щекой к прикладу винтовки с оптическим прибором…
Назад вернулся поздно вечером. Спустившись в овражек, где располагалась его рота, Говорков присел немного отдохнуть, поразмыслить, правильно ли он провел день, и между делом переобуть ноги.
Бой утих. Дым и смрад немного рассеялись. Внизу, ближе к Волге, беззвучно хлопотали под прикрытием высокого берега старшины и каптенармусы, получая на завтрашний день провизию. Из ближней землянки доносился глухой простуженный голос, постукивал котелок. И вдруг оттуда полилась неизвестно кем сложенная песня про Сталинград, про стойкость советских солдат:
Потом эта песня оборвалась, и, встревожив солдатские сердца, молодой голос запел «Жди меня». Где-то на Смоленщине, на Тамбовщине, в далеких краях Сибири, на Украине оставили солдаты своих родных, близких. В горячих схватках с врагом забывалась та чистая, нежная любовь, которая родилась под белоснежными яблонями и вишнями, на широких лесных полянах или на душистых коврах майских лугов. Но вечерами, в минуты затишья, эта любовь изливалась нежной песней.
— Нет сильнее солдатской дружбы и задушевнее солдатской песни, — проговорил, вздохнув, Говорков, когда окончилась песня.
Перемотав портянки, он пошел к себе в землянку.
Первым встретил его Зайцев, который уже сидел здесь и ждал.
— Ну как успехи? — спросил он.
— Плохо. За весь день только двоих подшиб, да и те сами нарвались, когда бежали из подбитого танка.
— Что ж плохого? — усмехнулся Зайцев. — Если бы каждый боец стукнул по парочке фашистов, давно бы Гитлеру крышка.
Говорков прикинул в уме и согласился.
С тех пор он регулярно выходил спозаранку на передний край нашей обороны и терпеливо выслеживал гитлеровцев. Зайцевская наука пошла на пользу, и личный счет Семена Говоркова рос день ото дня.
Так продолжалось, пока советские войска не прорвали вражеские позиции на флангах и не зажали всю группировку немцев в крепкие клещи. Защитники Сталинграда обрушили на врага ряд мощных ударов, после которых гитлеровцы заметно присмирели и не показывались из своих укрытий.
Говорков каждый день ходил «на охоту», менял позиции, пускался на всевозможные хитрости, но ничего не выходило.
— Все равно достанем! — сказал он однажды и направился к Котову, который теперь командовал ротой, но не забывал о Говоркове, интересовался его делами, помогал, когда в этом была необходимость.
Котов внимательно выслушал план, предложенный снайпером, задал несколько вопросов.
— Будь по-твоему! — сказал он. — Сделаем все, что надо…
За немецким передним краем на отшибе стоял трехэтажный разрушенный дом. Он мог служить надежным укрытием не только от оружейного, но и минометного огня. Место вокруг было открытое и хорошо простреливалось во всех направлениях. Пользуясь ночной темнотой, Говорков добрался до этого дома и облюбовал себе место под разбитой лестничной клеткой.
Утром, в условленное время, с нашей стороны прилетел тяжелый снаряд и разорвался между двумя землянками врага. Перепуганные фашистские солдаты выскочили наверх и заметались в поисках другого убежища. Говорков дал по ним короткую автоматную очередь и притих.
Через равные промежутки времени наши снаряды рвались в гуще немецкой обороны. Фашисты, выбитые из насиженных мест, кидались от одного укрытия к другому. Говорков едва успевал нажимать на спусковой крючок.
К полудню он насчитал вокруг своей огневой позиции больше трех десятков убитых. «Удачная охота. Теперь, как стемнеет, можно и назад возвращаться…»
Видя, что артиллерийский обстрел прекратился, гитлеровцы стали потихоньку выходить из своих укрытий. Говоркову не терпелось продырявить еще две — три головы, но он боялся демаскировать себя без артиллерийского обстрела и всячески удерживался от соблазна. Но вот над одним окопом показался офицер в широкополой фуражке. Говорков не вытерпел. И тотчас в его сторону с воем полетели немецкие мины. Кольцо их сжималось все теснее и теснее.
«Засекли, — подумал Говорков и выругал себя за последний выстрел. — Выдержки не хватило. Теперь не выпустят, будут пытаться взять живьем…»
Когда свист мин утих, из блиндажей показались вражеские солдаты. Они ползком, перебежками пробирались к дому. Но Говорков сверху хорошо видел их, и они не могли укрыться от его выстрелов… Попытка захватить снайпера сорвалась.
Тогда гитлеровцы открыли по дому артиллерийский огонь. Едкая кирпичная пыль полезла в нос, в горло. Гитлеровцы выпустили около двух десятков снарядов. Казалось, после такого обстрела в доме не могло остаться ничего живого, да там никого и не было. Говорков, ужом проскользнувший через открытое место, стоял посредине командирской землянки и докладывал Котову о проведенной операции.
— Оказывается, и из-под земли можно фашистов выковыривать? — дружески улыбаясь, спросил Котов.
— Можно, — ответил Говорков, вспомнив свой давнишний разговор с командиром. — Русского человека только растревожь! Он все сможет…
Артиллерист Егор Акиньшин
Акиньшина Егора я впервые встретил в клубе колхоза «Красный август», куда приехал по делам редакции районной газеты. Тогда ему не было и двадцати лет. Он сидел у стены, на краю скамейки, и в ожидании спектакля рассказывал друзьям какую-то забавную историю. Те хохотали до слез, а он обводил их хитровато прищуренными глазами, делал удивленное лицо, будто не понимая причины смеха.
Ребята не могли успокоиться даже тогда, когда открылся занавес. Егор шикнул на них и пересел на другую скамью, очутившись рядом со мной.
В антракте мы разговорились о развлечениях деревенской молодежи и незаметно перешли на хозяйственные темы.
— Наш колхоз обязательно станет передовым, — говорил Егор. — Я это по народу замечаю. Зима в этом году наподобие капризного ребенка. Что ни день, то метели, но подготовка к весне, скажу вам, идет куда лучше прошлогоднего…
Слушая своего молодого собеседника, я удивлялся его умению не только трезво разбираться в текущих хозяйственных делах колхоза, но и заглядывать далеко вперед.
Я часто заезжал в «Красный август» и довольно близко узнал Егора Акиньшина и даже сдружился с ним. Был он из числа тех людей, для которых интересы колхоза — я бы сказал даже больше — честь колхоза — всегда стоят на первом месте. С юношеским задором он брался за любую работу, которую поручал ему бригадир или председатель колхоза. Выполнив одно задание, брался за другое и находил время побывать на занятии комсомольского политкружка, провести беседу с колхозниками, выпустить боевой листок.
Труд для Егора был постоянной потребностью. С наступлением полевых работ он весь преображался. Его продолговатое лицо с чуть насмешливыми глазами становилось веселым, довольным. И мне нравилась его неугомонность, трогательная привязанность к земле, которая хорошо сочеталась с унаследованной от дедов практической мудростью хлебороба.
— Земля любовь любит, любовью и отплачивает, — убежденно сказал он мне, когда накануне весеннего сева мы обходили черные, дышавшие теплом поля.
— Тебе, Егор, учиться надо, — посоветовал я. — Хороший бы из тебя агроном вышел.
— Я об этом давно подумываю, да вот с колхозом жаль расставаться. Но все же осенью поступлю в техникум…
А осенью пришла повестка явиться в райвоенкомат на призывную комиссию. Там его признали вполне годным для несения действительной военной службы, и вскоре Егор выехал — на Дальний Восток.
Поезд дни и ночи отмеривал километры, все дальше и дальше оставляя родную Бутурлиновку. Он мчался по просторам Поволжья, Урала, через степи и тайгу Западной и Восточной Сибири.
Акиньшин не отходил от окна вагона. Перед его взором простирались необъятные равнины, поднимались к облакам горы, вставали огромные леса, которым, казалось, не было конца. Голубые ленты величавых рек и малых речушек вплетались в пейзаж. Везде чувствовалось дыхание большой человеческой жизни. Дымили фабрики и заводы, мчались тяжело груженные эшелоны, вздымались новые промышленные корпуса, жилые дома, дворцы культуры.
«Родина! Моя Родина!» — гордо думал Акиньшин, любуясь красотой и богатством советской земли.
К воинской дисциплине Акиньшин привык быстро, жадно поглощая страницы уставов, наставлений и учебников.
«Здесь я нашел много интересного, — писал он товарищам. — Хочется все узнать, все усвоить. Плотная шинель артиллериста пришлась мне по плечу, сутуловатость в строю выпрямилась, но о колхозе забыть не могу. Отслужу— и снова буду вместе с вами выращивать на бутурлиновском черноземе высокий колхозный урожай…»
Однако война надолго отодвинула возвращение Егора Акиньшина в родное село. В составе сибирской дивизии он выехал на фронт.
Казалось бы, в фронтовой обстановке, особенно в период напряженных сталинградских боев, трудно рассчитывать на встречу с кем-либо из друзей мирного времени. Но народная пословица недаром говорит, что гора с горой не сходится, а человек с человеком всегда может встретиться.
Повстречались и мы с Егором Акиньшиным, причем встреча произошла, как и в первый раз, в клубе, но только не в колхозном, а в военном, который армейские шутники называли «последним чудом землеройного искусства». Вырыт он был под высоким обрывистым берегом Банного оврага, неподалеку от его выхода к Волге. «Главный зал» имел пять метров длины и четыре метра ширины. Сверху двадцать метров твердой глинистой породы. Фойе не было, и в «зал» входили прямо с улицы. Окон тоже не было. Выручали коптилки, сделанные из артиллерийских гильз. Они тускло освещали портреты, лозунги, развешанные на стенах, стопки газет, журналов и брошюр, лежащие на столе, покрытом красной скатертью.
Возле стола стоял член Военного совета армии. Он от имени Президиума Верховного Совета СССР вручал ордена и медали бойцам и офицерам, отличившимся в боях за Родину.
— За выполнение боевого задания командования и проявленное при этом мужество и геройство орденом Красного Знамени награжден старший сержант Акиньшин Егор Иванович, — объявил член Военного совета.
Акиньшин твердым шагом подошел к столу и на поздравление с награждением ответил:
— Служу Советскому Союзу!
— Егор! — окликнул я его, после того как была подана команда «Вольно».
Мечтая о встрече, друзья обычно думают: «Эх и наговоримся же мы вдосталь!..» А на деле бывает так: сойдутся, обнимутся, расцелуются, а потом стоят и смотрят друг на друга, не зная, с чего начать разговор. То же произошло и с нами. Мы, как мальчишки, радовались, без конца трясли и оглядывали друг друга, а большого душевного разговора не получалось. Слишком много было увидено и пережито за время разлуки, чтобы можно было сразу заговорить о самом главном, самом значительном для нас обоих.
— Ну рассказывай, где был, что видел, как воюешь? — спросил наконец я. — Из дому пишут?
— Сейчас пишут, а одно время долго не было писем. Я даже, по совести сказать, забеспокоился, не случилось ли что. Все благополучно… Побывал за войну во многих местах. Участвовал в боях недалеко от Воронежа — под Касторной… Теперь вот месяц здесь, в Сталинграде… Орден за что?.. За немецкие танки. Обычное на войне дело, — ответил он на мой вопрос и поспешно перевел разговор на другое.
Однако, как я узнал позже, дело было вовсе не таким обычным, каким пытался представить его мне Егор. О подвиге его стоит рассказать как о примере отваги русского солдата, вставшего насмерть, чтобы преградить путь врагу.
Батарее старшего лейтенанта Шуклина было приказано выдвинуться вперед и занять оборону на участке, где ожидалась танковая атака немцев.
Впереди, за высокой железнодорожной насыпью, которую прорезала шоссейная дорога, был огород какого-то подсобного хозяйства; слева была окраина рабочего поселка, разбитого авиацией противника; справа проходил глубокий овраг.
Осматривая местность, старший лейтенант Шуклин рассуждал: «Овраг фашистские танки не перепрыгнут. Через поселок им тоже не проскочить: там все улицы заставлены ежами и надолбами, перегорожены баррикадами и завалами. Значит, полезут через железнодорожное полотно и прежде всего попытаются прорваться по шоссе под виадуком… — Ой еще раз внимательно огляделся вокруг и решил: — Против этой лазейки надо поставить Акиньшина».
Он вызвал к себе старшего сержанта, подробно объяснил ему боевую задачу и в заключение сказал:
— Горячиться не надо! Главное, старайся из-под моста танки не выпускать. Если выпустишь, тогда…
Акиньшин прекрасно понимал, что будет «тогда». Вражеские машины с ходу сомнут орудия, огнем и гусеницами раздавят батарею, создадут угрозу всей дивизии.
— Ясно, товарищ старший лейтенант, — ответил он. — Разрешите идти выполнять?
Но Шуклин не сразу отпустил его. Совсем не по-командирски он кашлянул в кулак, снял с рукава гимнастерки приставшую соринку и, заглянув в глаза Акиньшину, сказал:
— Трудность будет особая, Егор Иванович. Но командование дивизии надеется на нас, доверяет нам…
— Мой орудийный расчет доверие командования оправдает. Пока хоть один человек будет жив, мимо нашей пушки не пройдет гитлеровская нечисть…
— Полагаюсь на тебя, Егор Иванович! — сказал Шуклин и пожал старшему сержанту руку.
Поделиться книгой: