Сталинградские были

Иван Семин

Сталинградские были

От автора

Сталинград! Овеянное славой имя города-героя близко и дорого сердцу каждого советского человека. У стен этой великой волжской твердыни дважды решалась судьба нашей Отчизны.

В трудный период гражданской войны белые генералы при помощи и поддержке иностранных империалистов двинули на Царицын отборные полки. Но Красная Армия, руководимая славной Коммунистической партией, наголову разгромила белогвардейские войска.

Величайшую битву выдержал у стен Сталинграда наш народ в дни Великой Отечественной войны. Битва эта развернулась в особо опасное и грозное для Советского государства время, когда фашистские полчища прорвались далеко в глубь нашей страны.

Сталинград находился на направлении главного удара противника.

Защитники Сталинграда, свято храня боевые традиции героической обороны Царицына, мужественно преградили путь врагу, приняв на себя всю тяжесть бешеного натиска ударных сил гитлеровской армии.

Выполняя приказ Родины, сталинградцы стояли насмерть, показывая непревзойденный героизм, незыблемую стойкость и твердую волю к победе, о которые разбился шквал вражеского нашествия.

Трудно, вернее, просто невозможно рассказать о каждом из тех, кто своим ратным подвигом у Сталинграда еще раз прославил боевые знамена Советской Армии. В сборнике рассказывается лишь о некоторых из них.

«Сталинградские были» — не вымысел. В основу их положены подвиги солдат и офицеров, которых автор хорошо знал сам лично или по воспоминаниям их командиров и боевых товарищей.

Славные воины-сталинградцы товарищи Черных, Ермишин и другие пали смертью храбрых, сражаясь за честь, свободу и независимость нашей Родины.

Вечная память им и слава!

Но большинство героев этих рассказов дожило до светлого Дня Победы. Сейчас они самоотверженно трудятся в рядах великой армии строителей коммунизма.

Рождение доблести

Переправа предполагалась не раньше первой половины ночи. Семен Говорков, коренастый, ладно сложенный боец из нового пополнения, прошел на опушку прибрежного леса, сбросил со спины вещевой мешок, который весь двадцатикилометровый марш нудно тянул плечи, и устало присел на сосновый пень.

Лес в этот предвечерний час напоминал огромный муравейник. Бойцы, готовя новые огневые позиции для дальнобойной артиллерии, рубили деревья, перекатывали тяжелые орудия, подтаскивали ящики со снарядами. Связисты тянули провода к наблюдательным пунктам. Саперы, эти неутомимые труженики войны, рыли, обливаясь потом, блиндажи и защитные щели для больных и раненых красноармейцев, ожидавших отправки в тыл. Под огромной сосной сидели и лежали бойцы, прибывшие вместе с Говорковым. Один из них держал помятую листовку и вслух читал:

— «Дорогие товарищи, родные сталинградцы! Снова, как и двадцать четыре года назад, наш город переживает тяжелые дни. Кровавые гитлеровцы рвутся к солнечному Сталинграду, к великой русской реке — Волге. Сталинградцы! Не отдадим русского города на поругание фашистам!..»

В городе шли ожесточенные бои. Гитлеровское командование не жалело крови своих солдат. На Сталинград были брошены две мощные немецкие армии — шестая и четвертая танковые, а также армии союзников — восьмая итальянская и третья румынская. Бомбардировщики четвертого воздушного флота генерала Рихтгофена целыми днями сбрасывали разрушительный груз. Взрывы бомб, мин, снарядов сливались с грохотом рушившихся зданий. Огромные облака дыма, копоти, гари поднимались ввысь и, как черные осенние тучи, застилали небо.

«Неужели там остались еще люди?» — думал Говорков, глядя на окутанный дымом Сталинград. Он знал, что вчера утром из маршевой роты туда переправилось человек тридцать, а к вечеру уже шестеро вернулись назад: кто без руки, кто без ноги, кто с тяжелым ранением в живот.

Он был не из робкого десятка, но от рева самолетов и несмолкаемых разрывов мин ему стало не по себе. Чтобы успокоиться, достал кисет и стал скручивать цигарку. Подарила ему кисет незнакомая девушка на далекой уральской станции. По синему атласу розовым шелком было вышито: «На память дарю, будь храбрым в бою». Говорков погладил обветренной рукой девичий подарок и грустно улыбнулся: «Обещал выполнить наказ с честью, а тут вдруг, не видя боя, раскис. Ну, ничего! Мы еще себя покажем…»

Сзади послышался отдаленный шум, похожий на предгрозовой рокот. Потом на миг все стихло, и в этой тишине раздался такой страшный раскат грома, что Говорков не удержался на пне и свалился на землю. С перепугу он даже не заметил, как из-за деревьев вырвались раскаленные вихри и понеслись за Волгу.

— Не бойтесь, это наша «катюша» пропела, — сказал, подходя к нему, командир взвода младший лейтенант Котов. — Надо, товарищ, привыкать к стрельбе…

Говорков, видимо, по-своему понял слова Котова. Встав на ноги и одернув гимнастерку, он обидчиво заявил:

— Что струхнул немного — это факт, а насчет стрельбы вы напрасно. В этом деле я любому пить дам. Смотрите!

Он приложил винтовку к плечу, чуть повел стволом и спустил курок. Ворона, кружившаяся над лесом, перевернулась и камнем полетела вниз.

— Здорово! — похвалил младший лейтенант. — В армии вы давно?

— Два месяца, товарищ младший лейтенант.

— В бою еще не были?

— Не приходилось.

— Ничего, освоитесь! А сейчас собирайтесь. Стемнеет немного, начнем переправляться на тот берег.

Сердце у Говоркова дрогнуло, но он не подал виду. Деловито поднял с земли вещевой мешок, вскинул на ремень винтовку и, обращаясь к ней, сказал:

— Пойдем, милая. Ты небось тоже настоящего дела не видела.

У переправы пришлось подождать, когда совсем стемнеет. Немцы пристально следили за рекой. Появление группы или даже одного бойца, большой или маленькой лодки вызывало шквал минометного и пулеметного огня. Фашистские самолеты, словно коршуны, высматривали добычу и охотились за каждым суденышком, за каждым человеком, появившимся у переправы. Поэтому днем Волга замирала, и всякое движение по ней возобновлялось только ночью.

Ждали, сидя в кустах, ямах, бомбовых воронках, в наскоро отрытых щелях. Людей собралось много, и все беззвучно смотрели на багровое пламя за правым берегом, на Волгу. Вода в ней была не черная, как бывает обычно в сумерках и ночью, а тоже багровая, словно смешанная с кровью.

— Не война, а сплошное светопреставление, — горестно вздыхал пожилой боец с большими усами. — Днем темно от дыма и смрада, ночью светло от огня и пожарищ… Вода в кровь превращается!.. А смертей небось сколько!..

— Без смертей в бою не обойдешься, — перебил его боец помоложе. — Сдюжить бы только.

— Обязательно сдюжим, — авторитетно заявил младший лейтенант Котов. — Весь народ поднялся на помощь нам, сталинградцам. Идут поезда с войсками, идет вооружение, продовольствие.

Стемнело. Откуда-то вывернулся маленький катер. Он подошел к левому берегу, уцепился за пятидесятитонную баржу и, напрягая все свои силенки, потащил нас вверх.

Когда баржа стала подходить к причалу правого берега, из щелей, блиндажиков и других укрытий к ней кинулись старики, женщины с детьми на руках. Все были грязные, истерзанные и тянули руки к барже.

У Говоркова сжалось сердце. Он уже ничего не видел и не слышал. Все заволокла мысль о доме, о детях. «Неужели и их ждет такая участь?.. А все может быть… Не останови его здесь, он придет и в мой дом, уничтожит и моих детей».

— Ну нет, этому не бывать! — зло выпалил Говорков и с баржи первым побежал к окопам, расположенным за железнодорожной насыпью. Гитлеровцы открыли пулеметный огонь. Бойцы припали к земле и глубоко втянули головы в воротники шинелей.

— Вперед! — крикнул Котов. — Накроет!

Говорков вскочил и бросился дальше. Над его головой свистели пули, визжали осколки. Он то с ходу падал на землю, то поднимался и снова бежал, жадно хватая воздух широко открытым ртом. Губы у него пересохли, на зубах противно хрустел песок, а по спине растекался холодный пот, вызывая озноб в разгоряченном теле. Наконец он достиг окопа и с разбегу прыгнул туда.

— Ну как? — спросил командир взвода.

— Настроение, как говорят, бодрое.

— Вот и хорошо! Бодрое настроение дороже двух батальонов, — пошутил Котов.

— Хорошего мало, а лучшего, должно быть, не предвидится, — сказал Говорков, расстегивая ворот гимнастерки.

Отдышавшись, он положил перед собой на бруствер винтовку и стал беспокойно вглядываться туда, где находился враг.

В темноте ему чудилось, что немцы делают под покровом ночи перебежки, переползают вдоль линии окопов, шепчутся где-то почти рядом. И хотя он каждый раз убеждался, что это игра воображения и что никого вблизи нет, все-таки нервная дрожь пробегала по спине. Он отводил глаза в сторону, но легче от этого не делалось. Над городом стояло огромное зарево пожара, и отблеск его разливался далеко вокруг. Над заводским районом висели гирлянды ракет. Они беспрерывно вспыхивали, отчего свет, отбрасываемый ими, вздрагивал и колебался. Где-то выше ракет гудели ночные бомбардировщики, а еще выше простиралось темное небо, усеянное яркими звездами. Звезды тоже вздрагивали. Порой стремительно падал метеор, оставляя за собой длинный светящийся след.

Говорков вспомнил старую примету, будто если кто насчитает двенадцать падающих звезд, то обязательно исполнится все, что бы он ни пожелал. Сейчас у него было одно желание — уснуть. Сон же никак не приходил, хотя уже много-много звезд пробороздило небо.

На рассвете послышались тревожные голоса:

— Воздух!..

— Воздух!..

Вскочив на ноги, Говорков торопливо застегнул шинель.

— А может, это наши, а? — проговорил он, подняв вверх голову.

— Ложись! — раздался властный голос командира, и кругом все словно вымерло.

Головной бомбардировщик развернулся в ясном утреннем небе и круто пошел в пике.

Земля дрогнула… Вокруг забили огромные фонтаны земли и дыма. Еще не рассеялись дым и пыль от бомбового удара первого самолета, а уже завыли другие, включив душераздирающие сирены.

Говорков, плотно прижимаясь ко дну окопа, яростно ругал зенитчиков за их недолеты и перелеты.

— Перестань, вояка! — сказал кто-то рядом. — Других поносишь, а сам голову поднять боишься!

Семен Говорков скосил глаза и увидел командира взвода Котова. Пристроив поудобнее противотанковое ружье, младший лейтенант стрелял в пикировщиков…

Вечером, когда бой притих и сменившиеся бойцы собрались в блиндаже на отдых, Котов взял у Говоркова винтовку, осмотрел ее и укоризненно покачал головой:

— Оружие как оружие. Дано оно вам для стрельбы по врагу, а вы его за клюку носите… Патронов нет, что ли?

— Патроны есть, — ответил Говорков, глядя в землю.

— Тогда в чем же дело? Может, стрелять разучились?

Говорков нервно сжал губы, и в его глубоко посаженных темно-карих глазах вспыхнули недовольные огоньки.

— Что вы, товарищ младший лейтенант, напали на меня? Здесь пушкой ничего не сделаешь, а не то что винтовкой. Этим оружием теперь только грачей на огороде пугать.

— Вы, товарищ Говорков, видимо, забыли, что разговариваете со старшим по званию, — строго напомнил ему Котов. — Станьте, как полагается! Выньте руки из карманов! Так… А теперь отвечайте: знаете ли вы, сколько хорошие стрелки из винтовок фашистов побили?

— Что-то я ни одного хорошего стрелка не вижу, — упрямо сказал Говорков. — Да и нечего им тут делать…

— Это вы напрасно. Возьмите Василия Зайцева. Настоящий снайпер! У него счет уже за сотню перевалил.

— Не поверю. Фашист не белка, по верхам лазать не будет. Откуда вашему Зайцеву их сотню набрать?

— И не только Зайцев, — сказал Котов, подзадоривая молодого красноармейца. — Есть у нас Виктор Медведев, Николай Куликов, Шейкин, Морозов… Всех и не пересчитаешь. Познакомлю вас с ними.

Младший лейтенант сдержал свое слово. На другой день вечером в блиндаж к Говоркову неторопливой походкой вошел старшина с высоким прямым лбом и веселыми задорными глазами. Он поздоровался, присел на патронный ящик, спросил, как поживают пехотинцы.

— А ты сам из кавалерии, что ли? — не удержался Говорков от вопроса.

— Из какой же кавалерии, когда шинель коленки не прикрывает? Моряком был, а теперь по сухопутью топать заставили.

— Ну и как, привыкается?

— А нашему брату где ни воевать, лишь бы харч был, — озорно бросил старшина. — Сегодня пошел, шестерых фрицев щелкнул, они и не мешают.

— Уж и не в самом ли деле они, как белки, по верхам лазают?

— Почему?.. Фашист не белка, его на земле надо искать.

— Вот ты поищи попробуй, — рассерженно сказал Говорков. — А то мы все хороши показывать пальцем в небо.

— Да не кипятись, — усмехнулся старшина. — Как звать-то?

— Семен Говорков… А тебя?

— Василий Зайцев. Давай познакомимся, — сказал Зайцев и, как клещами, сжал руку Говоркова.

— Вот это хватка! — удивился Говорков. — Так это, значит, тебя тут наш командир расхваливал?.. Силен! А про фрицев все равно не поверю. Им жизнь тоже дорога!

— А я и не спорю, — сказал Зайцев.

— Тогда как же ты его заманишь на мушку?

— Для этого многое надо знать. Я, например, никогда не сяду в доме возле окна, а в глубине комнаты. Там и звук поглощается, и вспышка выстрела. Если же придется занимать огневую позицию возле дома, то обязательно займу с теневой стороны. Попробуй тогда разгляди меня! Научишься выбирать позицию, тогда и немцы будут попадаться… Впрочем, пойдем со мной на огневую, покажу, как гитлеровцев надо выслеживать.

Говорков согласился.

Задолго до рассвета они вышли из блиндажа и направились в сторону Мамаева кургана. Шел Зайцев неторопливой, размеренной походкой, внимательно всматриваясь в окрестность. Говорков сначала молча шагал за старшиной, потом спросил, зачем нужно так далеко отбиваться от своих позиций. Зайцев пояснил, что вдали немцы меньше пуганы. А кроме всего, в том месте, куда они идут, есть окопы и ходы сообщения. Окопы, видать, выкопали еще до боев в городе мирные жители, а использовать не пришлось: с высоты немцы их простреливают вдоль и поперек.

— А как же мы? — забеспокоился Говорков.

— Мы замаскируемся. Снайпер должен уметь выследить врага, но себя не обнаружить. В этом его искусство.

Сказав это, Зайцев опустился на землю и пополз. Говорков последовал его примеру. Ползли, не поднимая головы. Останавливались лишь затем, чтобы немного передохнуть и вытереть пот, набегавший на глаза.

Вначале Говорков полз легко, но вскоре у него заныла спина, разболелись ноги, захотелось припасть к земле и не двигаться. Но, видя впереди себя Зайцева, ловко орудующего локтями и коленями, Говорков решил: «А чем я хуже его? Не поддамся…»

Когда они наконец достигли облюбованного места и забрались в осыпавшийся окоп, Говорков уронил голову на руки и так, в изнеможении, не шевелясь, пролежал несколько минут. Затем чуть приподнял голову, осмотрелся. Впереди был холм. Почти с самой его вершины сползал овраг и, извиваясь, тянулся к городу и дальше — до самой Волги. Правее холма — открытое поле с небольшой лощин-кой, через которую пролегала дорога.

Старшина уже подготовил к стрельбе винтовку с оптическим прибором, разложил рядом с собой автомат, гранаты, патроны и теперь изучал окрестность. Он подсчитал грядки на заброшенном огороде, приметил все бугорки, все кочки на скатах высоты и на краях оврага, измерил на глаз расстояние до ближних предметов.

По его совету Говорков тоже занялся изучением местности, но вскоре это надоело ему, и он достал кисет.

— С ума сошел! — остановил его Зайцев. — Дым хоть и небольшой, а знаешь откуда виден?

Говорков недовольно поморщился, сунул кисет в карман, вздохнул.

На дороге, которая вела к высоте, показалась одноконная повозка. Ездовой пугливо озирался по сторонам, то и дело дергал вожжами. Тощая лошадь тяжело тянула повозку. Но вот колесо повозки осело в выбоину, и лошадь остановилась. Солдат замахнулся кнутом, однако стегнуть не успел: Зайцев выстрелил, и животное повалилось на дорогу.

— Эх, снайпер! — проворчал Говорков. — При чем скотина-то?