Сталинградские были

Вместе со своим расчетом Акиньшин принялся за подготовку огневой позиции. Артиллеристы отрыли капонир, вкатили в него орудие и замаскировали сучьями, ветками, стеблями полыни и чернобыльника. Затем поправили на старом блиндаже накат и углубили примыкавшую к нему узкую щель противовоздушной защиты. В нее сложили протирочный и смазочный материалы, запасные части, инструмент и другие принадлежности.

Наводчик Ромашев, почерневший от ветра и солнца, укладывал подвезенные снаряды и рассказывал друзьям о днях, проведенных «на ремонте» в куйбышевском госпитале.

— Фельдшер один был там у нас. Любил выпить. Чуть что — и пошел во всякие рассуждения. Я, говорит, все медицинские науки изучил, сам свободно могу врачом работать. Мне, говорит, ампутацию или трепанацию произвести — раз плюнуть… Слушал я его, слушал и спрашиваю: «А не разъясните ли вы мне, товарищ военфельдшер, какое обозначение имеет ваш медицинский значок?» Он мне в ответ: «Змея — символ мудрости. Чаша — это наука. Следовательно, я есть человек, обладающий мудрой наукой». Тогда я даю свое заключение: «Нет, не то обозначает ваш значок». — «А что же?» — «Если интересуетесь, скажу. Змейка — это зеленый змий. Алкоголь, значит. А чаша — это рюмка для водки. Все вместе так понимать надо: не пей спирт, предназначенный для больных. Спирт есть яд». Ох и рассердился он! Невоспитанный ты, говорит, человек. Не научен обращению со старшими. Обожди, говорит, я тебя выучу… И не удалось: на другой день меня выписали в часть…

Акиньшин смеялся вместе с другими, слушая Ромашева, а сам нет-нет да и поглядывал на шоссейную дорогу, которая в этот час была совершенно безлюдна.

Ночью Акиньшин не сомкнул глаз. Он думал о завтрашнем дне, о своих товарищах, о родных краях, где, судя по сводкам Совинформбюро, третий месяц не прекращались тяжелые бои.

«Не может быть, чтобы фашисты взяли Воронеж», — тревожно вздохнул он, и ему вспомнилось сообщение о героических делах артиллерийской батареи лейтенанта Шевченко. Эта батарея в районе Воронежа за десять дней боев уничтожила восемнадцать немецких танков и много живой силы противника. Когда же гитлеровцам удалось окружить героев-артиллеристов, они открыли по врагу огонь прямой наводкой и вырвались из фашистского окружения, не потеряв ни одного орудия.

«Вот так и мы должны сражаться здесь», — сказал себе Егор Акиньшин, испытывая чувство гордости за неизвестного ему лейтенанта Шевченко и его людей, которые мужественно обороняли от врага близкий сердцу Акиньшина город.

Вверху ярко светили звезды, густо рассыпанные по темному куполу неба. То тут, то там гудели самолеты, пересекая линию фронта. Их нащупывали белые лучи прожекторов и брали в перекрестье. По лучам, как по ровной беговой дорожке, устремлялись сотни трассирующих пуль, образуя бесконечную пунктирную линию. Самолеты открывали ответную стрельбу и, спикировав, проваливались в темень.

Тревожная ночь тянулась долго. Не дождавшись рассвета, Акиньшин приподнялся на локте и посмотрел на распластавшихся рядом товарищей. Сильные, мужественные, они жадно наслаждались минутами отдыха, по-детски блаженно раскинув руки и приоткрыв обветренные рты. Их не разбудить сейчас ни грохотом пушек, ни гулом самолетов, но, стоит выкрикнуть лишь одно слово — «в ружье», моментально все вскочат и займут свои боевые места.

Акиньшин улыбнулся им, потом тихонько поднялся и вышел из блиндажа.

Как всегда, перед утром город немного затих. Только кое-где, как с испугу, рассыпались короткими нервными очередями пулеметы, противно взвизгивали мины и щелкали одиночные винтовочные выстрелы. За ночь воздух посвежел и вдыхался легче, однако отовсюду несло тяжелым запахом угля, гари, горелого железа. Над заводами стояли черные, с багровыми разводами тучи дыма и копоти. А за Волгой небо было чистое, ясное, как нежно-голубой атлас. Поперек реки плыли запоздавшие лодки, груженные боеприпасами. Гребцы налегали на весла, спеша пристать к берегу до восхода солнца.

«А как темнота скрадывает ширину реки!» — подумал Акиньшин, прикидывая на глаз расстояние от одного берега до другого.

Но вот из-за тонкого, словно кисейного, облачка пробились вверх лучи солнца. Они подрумянили небосвод, покрыли позолотой каемку облачка и побежали на запад, вытянув через всю Волгу светлую дорожку.

Быть бы счастливому, радостному дню, но с восходом солнца на небе появился двухфюзеляжный немецкий самолет-разведчик «фокке-вульф», бросивший на землю огромную черную тень. Не обращая внимания на зенитки, он пролетел над городом, над позицией, которую занимал расчет Акиньшина, над Полотняным поселком и скрылся за горизонтом.

— Своих пошел вызывать, — сказал заряжающий Килимов, умываясь после сна и поглядывая на небо, покрытое белыми облачками от взрывов зенитных снарядов.

— Точно, — подтвердил боец Осадчий. — Через десять минут бомбежка начнется или артобстрел. А то и танки попрут.

Через небольшой промежуток времени и в самом деле послышался далекий гул.

— Моторы, — определил Осадчий.

— Танковые, — добавил Акиньшин. — Самые настоящие…

Он замер, пристально всматриваясь в даль и прислушиваясь, как с приближением гул постепенно превращался в грохот, перемежавшийся лязгом гусениц. Замер и боевой расчет. Только Ромашев озабоченно оправлял бруствер артиллерийского дворика, словно от этого бруствера, и только от него, будет зависеть исход предстоящего боя.

Но вот на шоссе показалась длинная вереница приземистых машин с белыми крестами.

— Один, два, три… пять… десять… тринадцать… — считал старший сержант Акиньшин, глядя на приближавшуюся бронированную колонну.

Из блиндажа его окликнул связист:

— Товарищ старший сержант, к телефону!

Акиньшин сбежал вниз и взял трубку:

— Я у телефона… Да-да… Докладываю: подходят немецкие танки. Пока насчитал двадцать два… Есть, подпустить ближе…

Разговор у орудия сразу прекратился. Все настороженно прислушивались, ловя каждое слово командира.

— Да-да, мы свое слово помним. Стоять будем насмерть… Благодарю.

Положив трубку, Акиньшин вышел и посмотрел на товарищей, которые уже стояли на своих местах в ожидании приказаний.

— Ну, друзья, сейчас будем встречать непрошеных гостей, — сказал он, стараясь скрыть волнение. — Немцы пойдут на все, чтобы сбить нас и прорваться в город. Не уступим врагу, не позволим пройти здесь!

— Не позволим! — ответили артиллеристы.

А передние танки уж приблизились к железнодорожной насыпи. Они чуть приостановились и ухнули сразу всеми жерлами своих пушек. Раздались взрывы, и туго спрессованная волна тяжело толкнула воздух. Артиллеристы, припав к земле, настороженно прислушивались к взвизгиванию немецких снарядов и облегченно вздыхали при недолетах и перелетах.

Акиньшин, не отрывавший глаз от противника, не видел лиц своих боевых товарищей, но знал, что они с такой же ненавистью, как и он, следят сейчас за одетым в броню врагом и нетерпеливо ожидают короткого слова «огонь».

— Может, начнем? — спросил Ромашев, не отрываясь от панорамы.

— Не попадешь с такой дистанции, только орудие демаскируешь.

— Я не попаду?! Да я одним снарядом дно вышибу. Разреши!

Старший сержант понимал состояние Ромашева, но стрелять раньше времени все же не позволил, хотя танки были совсем близко и их снаряды рвались почти рядом.

Но вот послышалась команда, и вся батарея словно вздохнула полной грудью. Советские снаряды, рассекая воздух, понеслись через железнодорожную насыпь, поднимая вокруг танков вихри огня и дыма.

Бой развернулся сразу на всем участке.

Истошно ревели вражеские моторы, не умолкая била артиллерия. Из земли то там, то здесь вырывались рыжекрасные столбы с черными космами наверху. Ромашев быстро и четко управлял механизмами наводки, не разгибаясь, работал заряжающий Килимов, Осадчий безостановочно сновал между орудием и запасным складом снарядов. Все действовали точно, слаженно.

Скопившиеся на шоссе танки были отчетливо видны сквозь пролет виадука, и Акиньшин размеренно посылал в них как в хорошую мишень снаряд за снарядом. На обочине шоссе уже горело несколько машин.

— Огонь! — командовал он. — Хорошо! Есть еще один… Огонь!..

От грохота распирало голову, пороховая гарь лезла в глаза, точила горло, но сейчас было не до этого. Все внимание занимало одно: «Не пропустить!»

Вдруг из вражеской колонны вырвался танк и вихрем устремился к проезду под виадуком, чтобы с ходу проскочить его и вдавить в землю советскую пушку.

Ромашев припал к панораме.

— Без команды не стрелять! — отрывисто бросил ему командир, не сводя глаз с приближающейся машины.

— Ох, батюшки! Что только делается!.. — пробормотал Осадчий и невольно попятился к щели.

А танк мчался с грозным ревом, от которого замирало сердце, перехватывало дыхание. Но выдержка советских людей победила! В самый критический момент, когда танк ворвался под мост, Акиньшин крикнул:

— Огонь!

Густая пелена пламени окутала белый вражеский крест, и тут же раздался необычной силы взрыв: снаряд, угодив внутрь машины, поднял на воздух находившиеся там боеприпасы.

— Ура! — одобрительно крикнули из соседних окопов пехотинцы.

— Так их!

Акиньшин, по-мальчишески радуясь, оглядел товарищей.

— Ну как, Осадчий, выдержим?

— Теперь должны… Как пробкой заткнули проезд.

— То-то, а говорил — «что делается»! Нервы надо держать покрепче.

— Понятно, товарищ старший сержант. Наперед такого послабления не будет.

Улыбнувшись, Акиньшин приказал перенести огонь на другой танк. Тот начал огрызаться. Приостановившись, он открыл беглый огонь, но через какие-нибудь секунды дрогнул, лихорадочно рванулся вперед и встал, охваченный пламенем.

Однако гитлеровцы не успокоились. Потеряв при попытке перебраться через железнодорожную насыпь еще несколько машин, они вызвали на помощь авиацию. Самолеты с воем кинулись в пике, высыпая бомбы.

Егор Акиньшин никогда прежде не думал о смерти, не вспомнил о ней и сейчас, когда она была так близка и неотступна. Все мысли сосредоточились на двух коротких словах: «Не позволим!» И вдруг раздался страшный удар. Взрывная волна опрокинула Егора навзничь, ударила затылком обо что-то твердое, и он потерял сознание.

Очнулся, когда бомбовый вихрь уже откатился куда-то вправо, поднял голову и застыл, пораженный страшным зрелищем опустения. Рядом стонал тяжело раненный в живот верный товарищ Килимов. Ему было невыносимо больно, но он крепился. Капли пота, как роса, выступили у него на закопченном лбу, губы вздрагивали.

Заметив Акиньшина, Килимов хотел приподняться, но не смог. Он беспомощно упал на спину и глубоко вздохнул. Глаза уставились в одну точку, губы перестали дрожать, и рот остался полуоткрытым, словно Килимов хотел спросить о чем-то, но не успел.

«Эх, не дождался ты, друг, победы», — с тоской подумал Акиньшин и отяжелевшей рукой стащил с головы пилотку.

Пошатываясь, он поднялся на ноги, присел на лафет пушки. В его сознании никак не укладывалось, что умер Килимов, что нет в живых Ромашева, Осадчего, которые только что были рядом, выполняли его приказания, радовались каждому удачному выстрелу, громко выражали до-саду, когда снаряд пролетал мимо цели.

«Не может быть, чтобы все погибли», — сказал сам себе Акиньшин и огляделся по сторонам.

Неподалеку от него зашевелился бугорок свежей земли. Потом показалась коротко остриженная голова.

— Ромашев!.. Жив, честное слово жив! — не помня себя от радости, повторял Акиньшин, помогая товарищу выбраться из засыпанной щели. — Выручает матушка-земля. Она породила, она и спасает нас.

Вдвоем они снова подготовили орудие к бою. Акиньшин проверил механизмы, обмахнул полой шинели панораму. Все было в порядке.

— Ну держись, Ромашев! — сказал он, бросив взгляд по сторонам. — Кажется, теперь вся надежда на нас…

Акиньшин не ошибся. Большинство орудий из батареи Шуклина вражеская авиация вывела из строя, а танки снова заревели около насыпи. Положение создавалось больше чем серьезное. Но у Акиньшина не оставалось времени на размышление об опасности. Он верил, что они заставят врага отступить. И не только он, а и Ромашев думал так же.

— Эх, умирать — так по-человечески! — воскликнул старший сержант. — Ромашев, ставим на прямую наводку…

Звонко лязгнул затвор. Выстрел потряс воздух. Ствол резко дернулся и встал снова на место. Ближайший танк подпрыгнул, прополз метров десять и остановился, растянув позади себя длинную ленту гусеницы. Машина, которая шла следом, остановилась, потом повернула в сторону, подставив свой бок советским артиллеристам. Через какое-то мгновение и она окуталась клубами огня и дыма.

Акиньшин и Ромашев перекатили пушку на новое место и выстрелили. Запылал еще один танк.

— Смотри, обходят! — крикнул Ромашев.

— И опять нарвутся! — в боевом азарте ответил Акиньшин. — Огонь!

— За землю-матушку! За горе народное! — приговаривал Ромашев, посылая снаряд за снарядом в пасть приемника.

Гитлеровцы сосредоточили огонь на орудии Акиньшина. Осколком ударило Ромашева. Он повернул к командиру залитое кровью лицо и простонал:

— Уходи, Егор Иванович, пока не поздно… Отстрелялись мы, видно…

— Пусть они, гады, уходят, — процедил сквозь зубы Акиньшин и потянулся за снарядом. Теперь он работал за четверых: за подносчика, заряжающего, наводчика и командира. «Только бы хватило сил, только бы хватило сил», — думал он, тщательно прицеливаясь и стреляя.

Выпустил один снаряд, другой, третий, но зарядить четвертый не успел: дружный артиллерийский залп с нашей стороны вывел из строя сразу несколько машин врага. Это противотанковый дивизион, подоспевший на помощь батарее Шуклина, открыл по фашистским танкам беглый огонь.

— Сделано дело, Егор Иванович! — кричал, подбегая к Акиньшину, старший лейтенант Шуклин.

На его черном от пыли и копоти лице резко выделялась белая, с пятнами запекшейся крови, повязка.

— Доверие командования вы оправдали.

— Тебя, Егор, видно, земля любит, — произнес слабым голосом Ромашев, которого санитары, перебинтовав, укладывали на носилки. — Смотри, даже не поцарапало нигде.

И хотя слова доносились до Акиньшина как будто откуда-то издалека, хотя в ушах звенело, а тупая боль ломила спину и голову, Акиньшин улыбнулся и сказал:

— Ромашев, милый! Всех нас любит родная земля. Поправляйся скорей. Мы с тобой еще повоюем.

Сталинградцы, вперед!

Майор Гресев, беспокойный, подвижной, был требовательным, волевым командиром. В любых обстоятельствах он не терял присутствия духа и всегда держался с достоинством. Это чувствовалось во всем и даже в манере одеваться. Талия всегда «в рюмочку», подворотничок кипенный, а сапоги сверкали так, словно были сделаны не из кожи, а из меди, отполированной лучшими мастерами.

— Внешний вид — это боевая характеристика советского воина, — любил подчеркнуть Гресев.

Он не прощал малейшей неопрятности в одежде, вялого шага, неповоротливости; не стеснялся остановить бойца или даже командира и сделать ему замечание за отвисшую полу шинели, за небритую бороду или непришитую пуговицу. Причем Гресев не думал, что это может у кого-нибудь вызвать неудовольствие или озлобление. Он командир и, действуя так, выполняет долг, возложенный на него Родиной!

Командовал Гресев отдельным стрелковым батальоном, оборонявшим очень важный подступ к шестьдесят второй переправе, через которую шло из-за Волги и снабжение, и пополнение армии.

Гитлеровцы уже несколько дней не проявляли активности на этом участке. Но по тому, как они подтягивали живую силу, оружие и боеприпасы, было видно, что они готовят удар именно здесь, чтобы более коротким путем выйти к переправе.

Комбата Гресева беспокоило пополнение, которое недавно пришло в батальон. Многие из новичков не только не видели еще настоящего огня, но и не умели даже как следует завернуть на ногах обмотки.

— Ухватит страх за душу — и конец былой славе батальона, — высказал он сомнение на совещании командного состава своей части.

— По-моему, товарищ майор, надо смотреть не на обмотки, а на сердца бойцов, — поднялся политрук первой роты. — А сердца у них наши, советские.

— Свою небрежность оправдываете, политрук, — бросил майор. — Сами не признаете строевой выправки и не прививаете любовь к ней у своих бойцов.

Политрук не удивился такой реплике: комбат при каждой встрече делал замечания подобного рода. Началось это сразу же, когда политрук впервые появился в батальоне. На нем была тогда испачканная шинель без двух пуговиц, пилотка на голове сидела, как поварской колпак, сапоги в мазуте…

— Здравствуйте, товарищ майор! Политрук Тимофеев. Прибыл в ваше распоряжение на должность политрука роты.

— Что?! — вскочил комбат. — Посмотрите, на кого вы похожи!

Тимофеев осмотрелся и крякнул…