На узкой тропе

Когда учитель узнал от ребят, что Душанба загрустил и даже заплакал, это его обрадовало и вселило уверенность, что он имеет дело с человеком, которому надоела оторванность от жизни. Он не хотел пока торопить события. Вот почему, когда к нему опять пришли ребята, он дал им книгу «Насреддин в Бухаре» и сказал:

— Книга для Душанбы, ребята, сейчас хорошее лекарство. Отнесите ему.

— Так он же неграмотный, Джура Насырович! — удивленно воскликнул Федя. — Он же не умеет читать.

— В том-то и дело, что он умеет читать и писать, — сказал учитель и загадочно улыбнулся. — Он грамотный!

— Грамотный? — переспросил Иргаш. — Непохоже… А потом, почему он молчит? Он что, глухонемой?

— Все у него есть, ребята. Все для того, чтобы быть человеком. Вы только не торопите его. Так будет лучше…

И вот мальчишки снова в больнице. В узелке, вместе с фруктами и кишмишом, книжка про хитрого, но честного Насреддина. Принял передачу сам доктор Мирзакул. Он стоял в дверях, его глаза улыбались сквозь толстые стекла очков, но к Душанбе не пропустил. Больной спит, сказал он.

— Ему надо было еще сказки принести, — заметил Федя. — Читает, наверно, плохо, по складам. Что серьезное — не поймет, а в сказке просто: про волков, про медведей.

— Ему про людей надо читать, — возразил Иргаш. — И про хороших людей, а не так себе…

— Интересное у нас дело, Капитан. Правда?

— Не знаю.

— Чего не знать? Конечно… Ромки нет — жалко, — с грустью заметил Федя. — Заходил к нему, мать сказала: пошел к дедушке Хвану. От большого дела удрал, обиделся.

— Придет. Позадается немножко. За такую обиду ему надо по шее дать, — сердито сказал Иргаш.

Они присели у карагача в палисаднике и стали ждать, когда появится в больничном окне Душанба. Федя, не отрывая взгляда от окна, продолжал думать о Ромке. Даже не верилось, что его нет рядом, не слышно озорного смеха. Конечно, Ромка есть Ромка, он никуда не денется, но все же раздор такой ни к чему… А Ромка все равно был неправ, когда так нехорошо говорил о Душанбе. Ошибается. Надо слушать, что говорит учитель. Он больше видел, воевал с фашистами, а Ромка — что он знает?

— Эй, Звонок, уснул что ли? Гляди!

У окна сидел Душанба и рассматривал книгу. Ребятам было видно, как он перелистывал страницу за страницей и улыбался.

— А ты говорил: не поймет, — шепнул Иргаш.

— И ты говорил. Значит, Ромка угадал: обманывает всех на свете.

Душанба неожиданно рассмеялся. Но этот смех его совсем не походил на тот хохот, каким он наводил на ребят страх. Сейчас он смеялся просто, как человек, которому очень весело. Смеялся и что-то говорил, пока не увидел ребят, притаившихся под карагачом. Увидел и тотчас же бросил книжку. Потом распахнул окно, затянутое сеткой, сел на подоконник, и опять в его глазах появилась тоска и боль.

— Забесился, — прошептал Федя. — Опять дерет волосы. Вот артист!

— Ему стыдно, понимаешь? Он взрослый. С учителем говорил, с доктором тоже, наверно, говорил, а с нами не хочет. Какой к нему подход придумать… Давай уйдем. Пусть немножко успокоится.

Ребята ушли. Они не видели слез на глазах Душанбы, не видели, как он упал на койку, в отчаянии обхватив голову руками.

…Утром в больницу пришел Джура Насырович. Еще вчера он узнал от доктора о новой вспышке психоза у Душанбы. И теперь ему хотелось поговорить с ним с глазу на глаз.

Еще из двери учитель увидел, что на койке их подопечного сидел совсем другой человек — без бороды, с аккуратно подстриженной головой. Насыров даже слегка растерялся. А тот сидел на краю койки и холодно смотрел на учителя. Худой и болезненно желтый, с остро выступающим кадыком на тонкой, как изогнутая палка, шее, он походил на тощую пугливую птицу, совершившую трудный перелет.

— Это… Это вы? — удивленно воскликнул Джура Насырович.

— Да, учитель, это я, — устало сказал Душанба.

То, что беспокоило и волновало учителя много дней, сейчас прояснилось. Перед ним сидел человек, которого он хорошо знал.

— Если не ошибаюсь, вы — Алихан Рузыев? — тихо спросил Насыров и опустился на табуретку. — Как это случилось? — продолжал он рассеянно, словно искал что-то в своей памяти.

— Насколько я понимаю, вы этого не ожидали? — в голосе Душанбы слышалась насмешка. — Возьмите себя в руки. Идите куда следует и расскажите. Вы понимаете, чего я жду от вас?

— Понимаю. Очень хорошо понимаю. Но нам сперва надо самим откровенно поговорить, — твердо сказал Насыров. — Как это произошло?

— Рассказывать буду там, где меня станут допрашивать…

— Тогда объясните: зачем вы открылись мне?

— Мне надоело обманывать! — раздраженно крикнул Душанба. — Все надоело! Все!..

— Я не совсем понимаю вас.

— Тем лучше.

— Еще один, последний вопрос, — сказал Насыров, сделав вид, что не заметил раздражения. — Означает ли это, что вы порвали или порываете с прошлым?

Молчание было тяжелым и долгим. Насыров не торопил. Он понимал, как нелегко сидящему перед ним человеку ответить на этот вопрос.

— Вы можете верить мне — я давно ушел из того мира. Давно! — почти крикнул Душанба и протянул Насырову тощие руки, будто хотел сказать этим: неужели ты не видишь, какой я стал? Неужели я сам не доказательство моих страданий?! Неужели так можно обманывать? — Я ушел и хотел честно умереть. И если ’бы не ребята, аллах принял бы мою смерть и никто бы не узнал, что Алихана больше нет на свете, ни один человек! И зачем ребята отняли у меня смерть, когда она стояла в моем изголовье?

— Они — люди, Алихан Рузыев. А люди не могли поступить иначе.

— И после этого вы еще спрашиваете?..

Насыров стоял у двери, задумчиво глядя на человека, переставшего быть для него загадкой.

— Хочется верить вам. Очень хочется… — проговорил он и вышел из палаты.

…Он шел из больницы походкой человека, перенесшего тяжелую болезнь, вспоминал и думал. Думал и вспоминал. Институт. Студенческие годы.

Однокурсник Алихан Рузыев. Ребята говорили, что Рузыев несчастный человек. Он потерял девушку, которую любил: родители выдали ее замуж за другого. Рузыев переменился, стал сторониться друзей. Часто на улицах старого города его встречали с какими-то стариками, с базарными завсегдатаями и попрошайками. А потом… Потом он перестал выполнять учебные задания, решительно отказался от практики в школе. В руках у него чаще всего видели не учебники, а религиозные книги, толковавшие суть непонятной жизни. И на комсомольском собрании заговорили о поведении студента Рузыева, хотя он и не был комсомольцем. И не только заговорили, но и прямо поставили вопрос: с кем ты, Алихан Рузыев? Что с тобой происходит? Он молчал и некстати улыбался. Ничего не добились тогда от него. А потом… потом на лекции, кажется, по психологии Рузыев вдруг вскочил с места и заорал таким голосом, что все перепугались. «Этого и надо было ожидать», — говорили потом студенты. И никто не удивился, что на следующий день Рузыев не пришел в институт. А тут наступило такое время, когда думать о судьбе Рузыева было просто некогда — началась Великая Отечественная война…

Джура Насырович притворил за собой калитку и зашел в сад. Он чуть прихрамывал. Давно не напоминали о себе фронтовые раны, а сегодня почувствовал в ноге тяжесть, будто в ней все еще торчал осколок мины.

— Можно ли ему верить? — уже который раз задает себе вопрос Насыров. — Трудно. Очень трудно… И еще нельзя простить то, что никогда не забывается. Он обманул не только нас… Война шла — скрывался неизвестно где. Закончилась, а он все еще скитается. Почему скитается? Почему в конце концов за ум не берется? Может быть, сейчас действительно оставил тех, кто столько лет прятал от него жизнь и его от жизни? Понял и переменил взгляды? Да, не все ясно. Далеко не все. И эта любовь его, о которой тогда говорили, — она не оправдание поступку. Может, он просто трус? И умереть собрался из трусости? Не мог справиться с самим собой?.. Кто же ты теперь на самом деле, Алихан Рузыев?

ВИДЕНИЕ

Явилось оно ночью. Роман в это время спал в убогой землянке, куда его затащил Саидка. Сперва он ощутил глухую дрожь земли под собой, будто на эту землю вступило стадо диких слонов. Именно слонов — он где-то читал, что так дрожит земля только там, в саванне, когда по ней бегут слоны. Потом раздался крик, пронзительный, страшный, как в джунглях, его подхватили чьи-то голоса и понеслось дружное: о-ох-о-о-ох… О-о-ох… Роман открыл глаза. У порога землянки стояла ночь. Саидка сидел точно так же, как и днем, обхватив руками коленки и чуть откинув назад голову. Казалось, он застыл в этой позе. Окаменел. На полу — банка с водой, накрытая куском лепешки: ужин. Но Роман, облизнув губы, отвернулся от него.

— Это джар называется, — тихо сказал Саидка, когда Роман поднял голову. — Гляди хорошенько. Такое мало кто видит.

И только тут Роман увидел зрелище, которое и испугало, и поразило его. Несколько косматых, полуголых людей, сбившихся в тесный круг, прыгали, пугая ночь утробным, глухим вздохом: о-ох-ох…

— Джар называется, — повторил Саидка, глядя на пляску с холодным равнодушием, как на что-то привычное, уже переставшее интересовать.

— Целый час так будут, — продолжал он все тем же, нагонявшим тоску, голосом. — Устанут — падать будут. Потом дыню кушать будут. Чай пить. Потом спать.

Роман силился понять, что происходит. Откуда взялись эти странные люди? Было трое: косматый силач, сидевший днем у шатра, Саидка и он — Роман. А теперь… Неужели все, что он видит, происходит недалеко от его кишлака, где живут и трудятся настоящие, хорошие люди, такие, как Джура Насырович, у которого три боевых ордена и шесть медалей, такие, как его отец, водитель хлопкоуборочной машины, Герой Социалистического Труда Алексей Пак… А быть может, это какой-нибудь фокус, каким обманывают зрение? Среди полуголых прыгунов особенно выделялся высокий старик, яростно размахивающий руками. Он подавал какие-то команды, вроде: «асса, асса!» — и тогда все кричали так, что хоть затыкай уши. Затем старик подал другой сигнал, и круг раздался. На середину вышел Гузархан-хальфа и стал прыгать. А остальные ухали, как сычи. Гузархан-хальфа так кривлялся, точно хотел вывернуть себя наизнанку, тряс головой, кружился, и волосы, разлетаясь, образовывали вокруг головы черный круг. Высоко подпрыгнув, он вдруг кинулся грудью на землю, но тотчас же вскочил и опять завертелся волчком. И, наконец, обессилев, он упал и распростер руки, как мертвый.

— Это джар называется, — опять пробормотал Саидка.

— Джар, джар, а что оно обозначает? — прошептал напуганный Роман.

— Художественную самодеятельность немножко показывает, — усмехнувшись, ответил Саидка. — Молится. Хочет скорее в рай попасть. Жить там хорошо хочет.

— Вот дураки! — удивился Роман. — А ты… Ты тоже так прыгаешь?

— Они святые, а я нет.

— Ты предатель, вот кто! — зло выпалил Роман. — Не думай, что твое предательство пройдет даром. За тебя никто не заступится, а за меня есть кому. Друзья есть, они и… — Роман потряс кулаком.

— Зачем ругаешься? Я тебя не ругаю, — проворчал Саидка. — Плохо делаешь, Ромка.

— А ты ругай, думаешь испугаюсь? Нет! Может, зла больше прибавится и тогда наподдаю тебе — будь здоров. Понял?

— Я тебя трогал? Зачем драться стал? Зачем? — горячо заговорил Саидка. Он шел своей дорогой и никого не задевал. И если бы Роман не кинулся на него, он благополучно дошел бы до кишлака Павульган и сказал рябому старику, что задание его выполнил: все, что было уложено в мешок, донес в сохранности. Но теперь ему не надо докладывать, старик сам приехал сюда. Это он командует косматыми плясунами и заставляет их так убиваться.

— Не знаешь, что сказать. Да? — не отступал Саидка.

— Отстань! Надоел, ну тебя, — отмахнулся Роман, но уже без прежнего раздражения.

— Почему «отстань»? — совсем разошелся Саидка. — Сам себе плохо сделал, а я предатель? Совсем не знаешь, как попал сюда, и ругаешься, кричишь. Почему так делаешь?

— Ты много знаешь! Ну скажи, придумай что-нибудь такое, заковыристое!

— Придумывать ничего не надо. Сам пришел, — сказал Саидка. — Гузархан-хальфа немножко помял тебя и бросил. Я тоже ушел. Чего сидеть? Сильно обиделся: зачем напал на меня? Гляжу, ты тоже сюда идешь. Заплутал. Идешь, туда-сюда шатаешься. Я скорее схватил тебя за руку и увел на бархан. Хорошо, Гузархан-хальфа не видел.

Роман лежал и не шевелился. Ему почему-то стало стыдно глядеть на Саидку. А тот уже опять застыл в привычной позе. Неужели все это было так, как говорит Саидка? Можно ему поверить или нет? Нет, сперва надо проверить, хорошо проверить. Мало ли что он наболтает теперь…

— Гузархан! Эй, Гузархан, вставай! — Старик тормошил за руку хальфу и слегка толкал его в бок остроносым ичигом. — Вставай, ты хорошо просил аллаха. Он не забудет твоей молитвы. Ты будешь очень близко от бога. Святым будешь!..

Гузархан, шатаясь, поднялся, сделал несколько шагов в сторону и снова повалился на землю. Привстал на четвереньки и пополз. И тотчас же Саидка вцепился обеими руками в Ромку и потащил его в угол.

— Не шевелись! — задыхаясь, прошептал Саидка. — Гузархан-хальфа сюда идет…

Саидка свалился возле порога и притворился спящим. А Ромка просто окаменел от страха и врос в землю. Когда Гузархан ввалился в землянку, Роману показалось, что стены ее обрушились и похоронили его под обломками. И только неспокойное сердце где-то очень далеко, под сырой тяжестью земли, еще тихо постукивало. Гузархан был совсем рядом. От него несло потом и прелым тряпьем. Отдышавшись, он сел на корточки, натолкнулся рукой на банку с водой и, кряхтя, стал пить. Напившись, принялся за лепешку. А когда жевать уже было нечего, выбрался из землянки и, охая, уполз к костру.

— Ничего не оставил, все съел, — проворчал Саидка, усаживаясь на свое место. — Знаешь, какой сильный Гузархан-хальфа? Большую лошадь у себя на спине может держать. Подползет под нее и поднимает. Подкову одной рукой ломает. Медную проволоку зубами кусает. Кушает, знаешь, сколько? Целого барана может…

— А куда тратит силу, бессовестный, — все еще дрожа от страха, прошептал Роман.

Едкий дым из лощины несло к болотам. Небо посветлело. Косматые люди сидели тесным кружком у дымного костра и тихо беседовали. Говорил больше всех старик. Что он говорил — Роман, хотя и старательно прислушивался, понять не мог. До него долетали обрывки фраз.

— О чем говорят?

— Зикр-сухбат называется. Беседу про аллаха ведут, — ответил Саидка, прислушиваясь. — По-арабски говорят.

— Ты тоже скоро таким станешь?

— Никогда не стану! Зачем это мне? — убежденно сказал Саидка. — Коран, знаешь, какой? Шестьсот страниц! Все надо знать. Не хочу… Там отец мой, Муслим-дивона, сидит, — печально вздохнул он.

— А зачем тогда это носишь? — спросил Роман, давно приглядываясь к засаленному кожаному шестиугольнику, болтавшемуся на Саидкиной шее.

— Тумар, — ответил Саидка и запрятал его под рубаху. — Молитва в нем есть, чтобы счастье всю жизнь было. Мне его старик дал. Мадарип-ишан… Когда давал, сказал: «Всегда здесь, на шее, держи, это — счастье. И никому не давай. Отдашь — никакого счастья тебе не будет. Всегда печаль и горе будет».

— А ты веришь, эх ты! Счастье никто за так не отдает. За счастье драться надо, как на войне.

— Это другое счастье.

— Другое? Какое другое?

— Э, ты не поймешь. Только один Мадарип-ишан знает.

Они замолчали. Мадарип-ишан?.. Роман однажды уже где-то слышал это имя или похожее на него, но где — забыл. Сейчас он думал о непонятном Саидкином «счастье». Нет, никакого счастья у Саидки не было. Обманули его. Теперь Роману казалось, что Саидка скрытный и непонятный, но не такой уж сильный предатель. Не настоящий. Запутался с «шайтанами» и потерял правильную дорогу в жизни. А порвать с ними… Он боится рябого ишана, Гузархана-хальфу и отца. Он не может бросить отца и уговорить не может, чтобы он перестал бродяжничать. Для такого, видно, силы воли у Саидки не хватает. А помочь ему некому — товарищей нет, в школе не учится, книжки не читает, в пионерах не состоит… В общем, неважнецкая жизнь у Саидки, — так думал Роман.

— Что будем делать? — спросил он у Саидки, имея в виду дальнейшую судьбу одинокого мальчугана.

— Не знаю… Ходить можешь? — по-своему истолковал Саидка его вопрос.

— Болит, — сморщился Роман. — Понимаешь, вот здесь болит, — ощупал он припухшую коленку. — Крови не видно, а болит. Наверно, переломил…

Косматые опять зашумели, о чем-то заспорили. Но теперь и Роман понимал, потому что разговор шел не о боге. Они спорили о деньгах, о халатах, о подаяниях, о том, что составляло их убогую жизнь. Мадарип-ишан почему-то вдруг стал ругать Гузархана — «святого человека, который ближе всех стоит к аллаху». Теперь он называл его глупым ишаком и обзывал грязными нехорошими словами. Оказывается, один только Гузархан-хальфа виноват в том, что от них отбился какой-то Алихан-хальфа. «Где он?» — кричал Мадарип-ишан. Гузархан молчал. Но когда Мадарип-ишан сунул под нос Гузархана кулак, тот зарычал и сказал, что очень жалеет, что не задавил вовремя Алихана, взбесившегося пса. После этого все прочитали какую-то молитву. Замолчали. Мадарип-ишан сказал: «Аминь!» и провел по лицу руками. Больше Роман ничего не слышал. Он уснул, измученный голодом, страхом и неизвестностью. Возле него, свернувшись клубком, примостился Саидка. Укрылись ребята стареньким Саидкиным халатом.

ЕЩЕ ОДНО ОТКРЫТИЕ

Его сделал Роман в эту же ночь. Голод не давал крепко заснуть. Роман уже не раз пожалел, что оттолкнул от себя кусок лепешки и воду, принесенные Саидкой. А тут еще петух не дает заснуть. Орет все время да так громко и пронзительно, будто взялся досадить кому-то. Роман заметил его еще тогда, когда увидел у костра косматых людей. Он стоял на коленях у старика (Рауф-хальфа — называл его Саидка), а тот молча гладил золотистую петушиную шею. А теперь петух забрался на вершину шатра, под которым спал его хозяин, и горланил так, что не только в тугаях — в самых дальних кишлаках, наверно, слышали его крик.

«Чего старик таскается с этим горлопаном, — думал Роман. — Может, плов из него будут варить? Эх, поесть бы…» И так засосало под ложечкой у Романа, что даже слезы потекли из глаз. Слезы текли не только от голода. Все гораздо сложнее… «Нехорошо получается, — размышлял Роман. — Погорячился с ребятами — зачем? Плохого ведь они ничего не сделали. Ну, они, наверно, забыли и простили: друзья долго не умеют обижаться. Учителя вот не послушал, Джуру Насыровича… Слышишь? Тебе говорят, — постучал он себя по лбу. — На Саидку наскочил… Какое имел право? Его, Саидку-то, оказывается, можно было поманить пальцем, он бы пошел сам, куда хочешь… Э-эх, Ромка, Ромка! Очень дурной человек…»

Услыхав хриплый прерывающийся шепот, насторожился. Возле догорающего костра сидели Мадарип-ишан и Гузархан-хальфа.

— Зачем набросился на мальчишку-кяфира? — хрипел ишан. — Умный человек никогда не будет поступать так опрометчиво.

— Хе-хе, он напал на вашего посланца, ишан-ака, — оправдывался Гузархан. — Если бы я не заступился, что было бы?

— Пусть, если у этого посланца — ни силы, ни ловкости. Подрались бы сопляки и разошлись… Что теперь?

— Откуда знаю, ишан-ака? Исчез куда-то мальчишка… Нет его на том месте, — мрачно проговорил Гузархан.