На узкой тропе

— Куда вы меня поведете? — спросил Душанба, когда они вышли из автобуса.

— К доктору, — твердо сказал учитель. — К самому Мирзакул-табибу, с которым вы уже знакомы.

— Ради аллаха всемилостивейшего! — взмолился Душанба. — Отпустите меня, и я всю жизнь буду молиться за вас.

— За меня молиться не надо. Куда вы пойдете? Снова в тугаи?

— Я?.. Я…

— Вот видите. И не просите, — покачал головой учитель. — Отпустить больного человека, у которого нет родных, знакомых, где бы он мог остановиться, отдохнуть, подлечиться, — это бесчеловечно! Верно я говорю?

Душанба наклонил голову.

— Я боюсь вашего табиба, — сказал он, чтобы не объясняться больше с учителем. — Боюсь лекарств, боюсь белых халатов…

— Напрасно. Вам надо обязательно подлечиться, поправить здоровье, и наш доктор, уверяю вас, сделает это быстрее, чем кто-либо другой. А вы должны ему помочь в этом. Ведь очень многое зависит от вас, от вашего поведения…

УЧИТЕЛЬ ДЕЙСТВУЕТ

Джура Насырович задумчиво шагал вдоль низкого дувала, отдававшего теплом и пылью, и будто слышал чей-то чужой голос: «Зайди в милицию, учитель. Зайди и расскажи. Ну, чего тебе стоит свернуть за угол — все равно сейчас или потом, но придется… Ты не знаешь, кто он… Зайди. А вдруг завтра…»

— Что «завтра»?! — вслух произнес Насыров и остановился на перекрестке, откуда шла прямая дорога в милицию…

…Возле школы играли дети. Джура Насырович присел на крыльце и задумался.

— Иргаш, Роман, Федя… Нам поговорить надо, — сказал учитель подбежавшим к нему ученикам. — Пойдемте.

…Утром ребята пришли в больницу. В руках у Иргаша был узелок с угощением. Мальчишки переминались с ноги на ногу и ждали, когда к ним выйдет Душанба. Но вышла молоденькая девушка в белой косынке и сказала, чтобы они шли за ней. В большой пустой комнате сидел Душанба. Поздоровались хором, как в классе. Душанба не сдвинулся с места и не ответил. Глаза его бездумно и холодно глядели куда-то вдаль. Иргаш снял фуражку, отдал Роману и принялся развязывать узелок.

— Кушайте. Очень полезно, — приговаривал он, пододвигая плотные, словно отлитые из цветного стекла, грозди раннего винограда, урюк, персики. Но Душанба как будто ничего не видел.

— Это наш маленький подарок. Мы хотим, чтобы вы не болели, — заговорил Федя. — Вы не думайте, что… — но он так и не нашел, чем закончить свою речь.

— Не стесняйтесь, — продолжал Иргаш. — Мальчишек чего стесняться? Если вам сейчас плохо и что-нибудь болит — скажите, мы уйдем, не станем надоедать.

Душанба не мог не заметить, сколько простоты и неподкупной мальчишеской честности было в глазах Иргаша. Скупая улыбка слегка тронула губы. Он отвернулся.

— Кушайте, еще принесем…

Но Душанба уже не глядел на ребят. Так и не сказав ни слова, он ушел в палату, пряча глаза от мальчишек.

Выйдя из больницы, ребята пустились наперегонки. Они торопились рассказать учителю о своем визите к Душанбе. Они были убеждены, что выполняют очень важное поручение.

Учитель слушал, не перебивал вопросами. «Молодцы, хорошие ребята, деловые, и сердца у них добрые». Немного настораживала только неизвестно откуда появившаяся злость у Романа.

— Все равно он не нравится мне, Джура Насырович, честно признаюсь, — заявил Роман и махнул ребятам рукой, чтобы не вмешивались. — Подозрительный, скрытный. Зачем мы перед нехорошим человеком вот так? — приложил руки к груди и согнулся в три погибели. — Зачем нам унижаться перед таким?

— Унижение здесь не подходит, Роман. Неправильно ты понимаешь это слово. Мы помогаем человеку, который попал в беду, — заметил учитель.

— Конечно, унижаемся! Он дурачком прикидывается, а мы-ы возле него туда-сюда ходим: пожалуйста, пожалуйста. Вы что-нибудь хотите, ваше грязное космачество? Пожалуйста, мы принесем! — и кинул уничтожающий взгляд на Иргаша. Джура Насырович покачал головой.

— Нет, Ромочка, на все сто процентов не согласен с тобой! — вступил в разговор Федя. — Ты не понимаешь: он больной. Совсем больной человек.

— Какую болезнь у него нашел?

— Я не доктор. Но мне хочется, да и Иргашу тоже, чтобы он человеком стал. Как все.

— Верно говорит Федя, — вмешался Иргаш. — А ты заметил, у него слезы потекли, когда мы уходили?

— Потекли слезы? — переспросил учитель.

— Ага, — подтвердил Иргаш.

— Это хорошо, когда текут слезы…

Вечером ребята снова пришли в больницу. К больному их не пустили. Федя подтолкнул Иргаша в бок и кивком головы указал на дверь.

— Я знаю в какой комнате он живет. Пошли, мы сейчас его увидим.

— А мы что? — с раздражением спросил Роман. — Так и будем теперь целыми днями торчать в больнице?

— Не целыми днями, а будем. Говорить надо с ним. Воспитывать.

Но ни говорить, ни воспитывать в этот вечер не пришлось. Окна были затянуты мелкой сеткой. В одном из них был виден силуэт человека.

— Он, — сказал Федя, прячась за ствол карагача.

— Думаешь, только один он там лечится? — заметил Роман.

— Не один. Видно же, вон волосы косматые торчат.

— Не хочу глядеть! Любуйтесь сами на эти космы! — вспылил Роман, повернулся волчком на пятке и убежал.

— Что с ним? — недоуменно спросил Федя.

— Поганый жук укусил, — пожал плечами Иргаш. — Потом жалеть будет…

Но настроение было испорчено. Ждать было нечего, и ребята отправились по домам.

МАЛЕНЬКАЯ ТАЙНА

Недалеко от больницы, в переулке, ребята столкнулись с Саидкой. Побрякивая какими-то железками, он тенью пробирался вдоль дувала.

— Э-э, Саидка, — преградил ему дорогу Иргаш. — Ты куда? Опять всякие банки-склянки собирать?

Саидка съежился. Перед глазами ребят теперь была большая мохнатая шапка — это все, что осталось от Саидки.

— Я не трогаю вас. Иду домой. Не задеваю… — чуть слышно пролепетал Саидка.

— А где твой дружок — спросил Федя, посмеиваясь.

— Какой дружок? Нет никакого дружка.

— А рябой старик, которому ты коран читаешь! Кто он тебе?

Словно кипятку хлебнул Саидка, присел еще ниже. После того, что он услышал от Звонка, бесполезно было оправдываться.

— И не стыдно тебе? — спросил Иргаш, ткнув Саидку пальцем в грудь. — Совсем распустился и голова у тебя глупая стала, пустая, как тыква.

Иргаш это сказал с глубоким вздохом и горечью. Он не забыл, как однажды Джура Насырович оборвал его рассказ о Саидкиных похождениях. Тогда учитель, кажется, обиделся на Иргаша и сказал ему очень серьезно: «То, что Саидка бросил школу и теперь ходит неизвестно где и с кем, виноваты и я, и вы, его бывшие одноклассники… И надо подумать, как исправить ошибку». А что можно сделать, если Саидка сам не хочет учиться?

— Пойдем с нами, Саидка, — вдруг предложил Иргаш.

В потемках медленно туда и сюда, как часовой маятник, качнулась шапка — это был молчаливый ответ Саидки: «Нет, не пойду к вам!» У Иргаша вспыхнуло желание стукнуть по шапке как следует, но он сдержался.

— К духовникам сам бегаешь, а с нами ходить не хочешь?

…Обычно Саидка в теплое время спит на крыше своей кибитки. Очень любит он это место, любит, потому что на крыше чувствует себя сильным и всевидящим. В дневное время отсюда виден весь кишлак, глинобитные клетки тесных двориков, похожие на пчелиные соты; беседки, увитые виноградом; дороги, по которым взад-вперед бегут машины и ползают тракторы. Ночью над чинарами поднимается луна. Кишлак погружается в зеленоватый свет, в волшебную тишину. Не слышно гула машин. Поэтому скрип колес случайной, запоздалой арбы, бряканье щеколды разносятся на весь кишлак. Саидка, укрывшись халатом, лежит на неостывшей еще земляной крыше и слушает. Порой ему бывает очень скучно, он готов плакать. У всех есть какое-то дело, у одних работа, у других учение. У Саидки нет ни того, ни другого. «Плохо так жить, думает он. А плакать — какой толк от слез. Все равно завтра опять надо рано вставать и идти. Каждый день куда-нибудь надо идти. Ребята еще в школу зовут. Ничего они не понимают, им легко живется, думает Саидка, а мне…

Эх, Звонок, Звонок, — про себя рассуждает Саидка и хитро улыбается. — Ты, Звонок, ничего не знаешь. Саидка хорошо видел, как в Ашлак привели косматого человека. А кто он, косматый человек? Э-э, никто не знает, а Саидка знает. Саидка на крыше сидел и видел, когда в Коканд его провезли. Саидка никому не сказал. И рябой старик ничего не знает…»

Ему стало почему-то весело. У него появилась своя маленькая тайна. Легче ему будет от этого или труднее — он пока сам не знает.

«ГДЕ Я?»

На другой день Роман поднялся рано. Поплескавшись под умывальником, быстро оделся, запихал за пазуху лепешку и, накинув на плечо куртку, вышел. Потом вернулся в комнату, вырвал из тетрадки листок и написал: «Мама, отправился к деду Хвану. Есть дело и мне обязательно надо быть у него. Роман».

«А то еще станет спрашивать: куда? зачем? Покушай сперва. Чего глаза у тебя грустные? Почему один? Где твои товарищи? А потом и совсем не отпустит. Знаю я ее», — рассуждал он, торопливо шагая по дороге. Ему действительно хотелось повидать дедушку Хвана и поговорить с ним и о Душанбе, и о ребятах… С кем же еще говорить, как не с ним — старый партизан!

Тропинка поднималась вверх. Остановившись на вершине холма, чтобы лучше разглядеть тропу, почти утерявшуюся в кустах, Роман заметил человека. Внимательно всмотрелся — это был Саидка! «Ого, путешественничек Саидка, вон ты куда забрался!» — прошептал Роман. Саидка шел размашистой походкой, за спиной — тощий мешок, в руках палка. А на голове колпак дервиша, огорченный мехом шакала. Он беспрестанно оглядывался по сторожам, будто кого-то ждал и боялся разойтись с ним.

— Сейчас я с тобой разделаюсь, мохнатая шапка. Запищишь… — Роман бросил на траву куртку, спрятался за кусты и приготовился. — Ты сейчас все мне расскажешь…

Пропустив Саидку, Роман прыгнул на него, как волк на маленького неуклюжего сайгака, и свалил с ног. Саидка закричал, но тут же оправился от испуга, вскочил и вцепился в плечо Романа. Роман был сильней и увертливей. Но Саидка сопротивлялся изо всех сил, и Роману никак не удавалось положить его на лопатки.

Роман тоже устал, но был уверен — еще минута, и Саидка, ослабевший, поднимет руки и скажет: сдаюсь. Но вдруг кто-то грузный, как медведь, навалился на Романа, обдав тяжелым запахом чеснока и пота. У Романа перехватило дыхание, из глаз потекли слезы. И тут — сильный удар в затылок, перед глазами замелькали яркие желтые точки. Потом они стали меркнуть…

Сколько он был в забытьи — Роман не знал, потерял ощущение времени. Долго лежал с открытыми глазами, вспоминал происшедшее. В голове гудело и позванивало, как в пустом ведре на ветру. Превозмогая боль во всем теле, он повернулся. И первое, что увидел — Саидку. Тот сидел неподвижно, подобрав под себя ноги — так сидят в чайхане. Но это не чайхана, а всего лишь песчаный холмик, заросший по склону серым от пыли бурьяном.

— Где я? — шевельнулись спекшиеся губы Романа. — Где?..

Саидка отодвинулся и продолжал глядеть куда-то в сторону.

— Я ведь у себя дома, в кишлаке Ашлак. Да?

— «У волосатых шайтанов», — не поворачивая головы, безучастно ответил Саидка.

Со страхом Роман огляделся по сторонам. Что же случилось? Он шел к дедушке Хвану… А что болтает Саидка? Палит солнце, вокруг немые, дышащие зноем бугры и ненавистный Саидка. Он, как сыч, сидит и поводит туда-сюда глазами. А где же эти «волосатые шайтаны»? «Врет Саидка, чтобы напугать, — думает Роман, и ему становится легче. — Ничего не выйдет».

— Что молчишь? — тихо спросил он. — Где шайтаны? Врешь, да? Ты всегда врешь… Всегда обманываешь…

— Тебе тоже надо молчать, — отозвался Саидка. Потом подполз ближе, прижал к земле куст бурьяна. — Гляди сюда!..

Романа бросило в озноб. Метрах в тридцати-сорока от него стоял шатер, возле которого сидел человек. Он такой же, как Душанба, волосатый и почти голый, только очень большой и черный, точно отлитый из чугуна.

— Гузархан-хальфа, — прошептал Саидка. — Сильный человек. Страсть какой сильный.

Это и видно — широкая спина не так уж далеко от Романа. Сидящий у шатра поднялся, порылся в бурьяне и, выкатив оттуда желтую дыню, принялся за еду. Роман почувствовал, как больно свело челюсти. Он забыл, когда последний раз ел, а лепешки, взятой из дома, за пазухой не было.

— Я тебе покажу, Саидка! — процедил он сквозь зубы. — Береги свою башку…

Саидка молчал, словно эти слова его не касались. Он глядел поверх Романа и думал о чем-то своем.

Ох, как ненавидел сейчас Роман этого бездельника! Не будь того страшного человека внизу, Роман кинулся бы на Саидку. Но сейчас нельзя. Он притих и задумался. Вспомнил Федю и его рассказ о Саидке. «Как же я пропустил мимо ушей такой момент, — думал он, кусая губы. — Лопух, настоящий лопух, смеялся еще над Звонком… Иргаш тоже — „тетка у него в Павульгане живет“. Вон там какие тетки…»

Саидка поднялся, задрал исхлестанные полы халата и скатился с бугра. Роман хотел последовать за ним и тут же упал от сильной боли в щиколотке и колене.

«Наверное, вывихнул, когда на меня тот медведь свалился, — мелькнула тревожная мысль. — Ходить нельзя… Как же мне убежать отсюда?»

Вернулся Саидка, присел, с жалостью глядя на стонущего от боли Романа.

— Спит Гузархан-хальфа… Идем, там землянка есть, лежать тебе надо, — зашептал Саидка.

— Никуда с тобой не пойду, — огрызнулся Роман. — Не обманешь!

— Эх ты, совсем дурной. Идем, идем, полежишь! Пойдем! — и, схватив Романа за руку, потащил его за собой.

— Скорее… Проснется хальфа — очень плохо будет.

Скатившись по песку вниз, они оказались в землянке, довольно просторной, с полуобвалившейся передней стенкой, где должна быть дверь. Здесь пахло прелой травой, полынью, было прохладно.

— Сиди тихо, — приказал Саидка и убежал. Но скоро вернулся с консервной банкой, полной воды. Поставил ее возле Романа. Достал из-за пазухи кусок лепешки и накрыл им воду.

— Твой обед, — сказал он и опять куда-то исчез.

Роман, не поднимаясь, дотянулся рукой до консервной банки и со всей силой, какая еще была в нем, ударил кулаком. Банка отлетела к стенке, вода выплеснулась на жесткую, как камень, землю и долго перекатывалась по ней округлыми, точно ртуть, каплями.

— Пейте и ешьте сами! — со злобой прошептал Роман и заплакал.

ПРОЯСНЕНИЕ ПАМЯТИ