Карта капитана Берли. Часть 2

Однако, чем больше проходило времени, тем больше я вспоминал родной дом, тем чаще я вспоминал твою мать. Она снилась мне ночами, она и в схватках стояла у меня пред глазами и все время как бы осуждала меня за то, что я делаю, и в конце концов, это наваждение стало невыносимым, и в один прекрасный момент я решил порвать с прежней жизнью и вернуться к любимой женщине, если она, конечно, еще ждала меня и захотела бы принять после стольких лет. Я излил душу своим друзьям, с которыми мы столько лет проплавали вместе, и они не подняли меня на смех, чего я, признаться, ожидал, а согласились доставить меня к берегам Англии с условием, что судно остается в их распоряжении, и они вновь продолжат заниматься привычным ремеслом. Меня это устраивало.

В то время мы непривычно далеко забрались в южные воды и уже было собрались поворачивать к английским берегам, как тут произошло весьма примечательное событие. Мы наткнулись в океане на плот, с которого сняли заросшего, почти обезумевшего человека. Ему была оказана помощь, но бедняга так долго приходил в себя, что окончательно оправился лишь при подходе к родным берегам. Он настолько одичал, настолько жаждал общения, что рассказал мне обо всем, что с ним приключилось. О, это целая история и об этом можно даже написать книгу, но не об этом пока речь. Беднягу довели до исступления долгие годы жизни робинзоном на острове, да несчетное, судя из его слов, количество дней, проведенных на плоту в бескрайнем океане, потому-то он и открыл мне тайну сокровищ, и лишь бы только я оказал ему поддержку, предоставил крышу над головой и кусок хлеба. Я получил из его рук карту острова, с пометкой места, где спрятаны сокровища. Я поверил ему, поскольку он назвал свое имя. Это был Роберт Гоббс. О нем ходили тогда легенды. Они промышляли на пару с Хэмфри Бернсом и слыли необыкновенно удачливыми капитанами. Упорно поговаривали о том, что однажды они захватили испанский галеон, битком набитый золотом и алмазами. Но странное дело, после это добро нигде и никогда не всплывало ни в кабаках, ни в других местах. Среди пиратствующей братии невозможно ничего утаить, а тут такая пелена мрака. Мало того: вдруг как будто бы исчезли с лица земли и сами Гоббс с Бернсом и их люди, и их корабли. Многие после этого пытались выяснить тайну их исчезновения. Вспоминали о давнем случае, когда один из людей Гоббса, хватив лишку в одном из кабаков Тортуги как будто бы взболтнул о том, что всю свою добычу они прячут на одном из островов. Говорят, наутро тот матрос был найден с перерезанной глоткой. Тогда этому не придали особого значения, но после случая с испанским галеоном…

Можешь представить, что я почувствовал, взяв в руки заветную карту. Алчность заслонила мне глаза, и я отправил беднягу на небеса. Но это был последний грех, который я взял на свою душу. Друзьям я так и не заикнулся о карте, предполагая, что когда-нибудь отправлюсь на тот остров сам и все достанется мне одному.

Мое безумство еще более увеличилось, когда я осмотрел карманы убитого мной человека: они были полны алмазов и золотых монет. Значит, он не врал.

Друзья мои сдержали свое слово: они высадили меня на корнуоллськом берегу, оставили мне столько золота и дрогоценных камней, чтобы я мог унести с собой, что было даже больше, на что я рассчитывал, и снова отправились к Карибам. Я же добирался до Дортмута сухопутьем. И хотя сердце мое согревала карта, лежащая в кармане камзола, но, удивительное дело, чем ближе я приближался к родному дому, тем меньше думал о карте, а все больше о женщине, которая сводила меня с ума. Больше всего я боялся, что увижу ее рядом с мужем в окружении большого количества детишек. И грех было бы ее в этом упрекнуть: столько лет прошло, да и оставил я ее тогда так неожиданно, почти что предал. Однако… Она все эти годы ждала меня! Представляешь, сынок?! Что по сравнению с этим никчемное золото и все прочее?

Первым делом. я уехал с Дортмута и сменил не только место жительства, но и имя. Я боялся не только за себя, пойми, сын. Мне не хотелось, чтобы пятно позора упало и на ее чистую и безвинную душу. Да она ни о чем и не знала и не догадывалась. Ведь когда мы встретились, то толком-то и не познакомились. Для нее был просто Эдвардом. Теперь же назвался не Эдвардом Берли, а Эдвардом Кроссом. Денег-то было много. Я купил фактически не только новое имя, а и дворянский титул, мы осели в Бристоле и с этого времени начались счастливейшие годы моей жизни. Вскоре родился ты. Мы были так счастливы, так увлечены друг другом и тобой, что я практически и забыл о карте. Впрочем нет. Не забывал, конечно, но она значила для меня тогда отнюдь не главное.

Когда ты подрастал, я все больше убеждался, что не смогу тебе открыться относительно карты и сокровищ. Настолько честной и справедливой была твоя мать, настолько таким же она пыталась воспитать и тебя. Ты таким и получился. Заикнись я о своей тайне, ты непременно спросил бы: а откуда все это? Увы, правда была бы настолько горькой, что оттолкнула бы тебя от меня, а мать вообще могла бы убить. Я же хотел умереть, видя тебя рядом таким, каким тебя всегда видел: любящим и добрым. Потому-то и решил: пусть все откроется лишь после моей смерти. Вообще не говорить тебе об этом я не имел права: зачем пропадать такому богатству, если им можно воспользоваться? Хотя, благодаря влиянию твоей матери, искренне верю в то, что счастье, все-таки, не в количестве золотых монет в кармане. Если ты и после прочтения этого письма останешься честным и справедливым человеком, буду считать, что жизнь мы с твоею матерью прожили не зря.

Карту Гоббса я уничтожил, но все досконально точно перенес на карту, которую составил сам, с той лишь разницей, что зашифровал место, где спрятан клад. Это место без труда можно найти, если знать одну деталь, которую я тебе подскажу перед смертью, надеясь, что ты будешь рядом в этот миг или сам обнаружишь ее, если будешь внимательным. Нельзя смотреть на одно, не замечая рядом второго. Да и смотреть на вещи нужно проникновенно, не праздным взглядом, как бы заглядывая им в душу.

Все это делаю для того, чтобы, попади карта в чужие руки, тайна была известна лишь тебе одному.

Прощай, сын. Когда ты прочтешь это, меня не будет уже в живых, и это письмо будет как бы посланием с того света. За эту исповедь ты вправе осуждать меня, но я думаю, что заслуживаю прощения, пусть даже и в малой степени, уже за само то, что я сумел остановиться, начать новую жизнь и раскаяться. Раскаиваюсь я глубоко и говорю это искренне.

Дай. Боже, чтобы на твоем жизненном пути повстречалась такая же любовь, какая у нас была с твоей матерью. Это намного важнее золота, сын. Запомни эти мои слова.

На этом разреши проститься. И еще раз извини за все. Твой отец.»

Джон положил письмо на грудь, опустил руки, долго и неотрывно глядел в потолок, затем снова взял письмо и принялся читать его заново. Так повторилось несколько раз. Он уже и счет времени потерял, когда заметил, что судно движется. В этом не могло быть никакого сомнения! Он уже прекрасно научился разбираться, когда судно стоит на якоре, когда движется, под каким галсом, и кучу других премудростей, которые познал уже в процессе своего первого плавания.

Хорошо. Значит, они покидают Мартинику, где с ним обошлись так негостеприимно. Ну ничего. Скоро прибудем на Барбадос, до него отсюда рукой подать и там все окажется на своих местах. Преступление Фрея станет достоянием гласности. Он поплатится за свою подлость! Пусть только он встретится на его пути!

Если бы Джон выглянул в эту минуту в окно каюты, он был бы несказанно удивлен. Он бы непременно заметил, что в гавани, которую покидал «Фунт удачи», преспокойно оставалось стоять на якоре судно, на борту которого отчетливо читалась надпись «Герцог».

23

– Это все, что я могу рассказать вам госпожа. – Еще толком не пришедший в себя матрос перевел дух. Было видно, что ему даже тяжело говорить после столь чудовищного удара.

– Не расспрашивайте меня больше ни о чем, прошу вас.

Глаза Мери лихорадочно горели. Она была похожа на хищницу во время охоты.

– Помогите мне бежать! Я в долгу не останусь, уверяю вас!

– Помилуйте, госпожа! Вы требуете невозможного. Я, разумеется, благодарен вам, что вы помогли мне, – несчастный застонал и сцепив зубы, пережидая очередную волну боли, – но, поверьте, мне отнюдь ив хочется болтаться на рее.

– Вот от нее-то я вас и пытаюсь спасти! Господи! Неужели вы слепы и ничего не замечаете вокруг? Королем развернута широкомасштабная операция по борьбе с пиратством. Рано или поздно вы будете пленены – неужели вы в этом сомневаетесь? Вот для таких, непокаявшихся и не принявших королевскую амнистию, Его Величество однозначно обещает виселицу. Если же вы поможете мне, я непременно замолвлю за нас слово и вы избежите этой незавидной участи. Да решайтесь же!

– Нет-нет, госпожа, это предательство, Мне, конечно, жаль вас. Вы такая красивая, но законы морского братства…

– Какие законы. Господи?! Это по какому же закону Фрей изуродовал вам лицо? А ведь мог и убить! Законы… Я ведь своими глазами видела и слышала, как Фрей присягал на верность королю и отечеству, которых потом предал. Где гарантия того, что нечто подобное он сотворит и с вами, с морским, как вы говорите, братством? Я ведь неоднократно слышала байки о всевозможных пиратских предводителях, которые руками своих людей добывали сокровища, а затем прятали где-нибудь и в эту же яму сталкивали убитых ими тут же «морских братьев», которые теперь становились лишними. Ни одной минуты не сомневаюсь, что и Фрей на такое способен.

Мери мгновенно умолкла, так как послышался приближающийся к двери шум, Когда дверь распахнулась и в нее вошел Фрей, он увидел лишь молчаливую свою пленницу, которая склонилась над лежащим на полу матросом и то и дело прикладывала к его ране на лице сложенный несколько раз лоскут ткани, который, впрочем, уже не становился так быстро красно-багровым: рана почти перестала кровоточить, Фрей, широко расставив ноги, постоял некоторое время в дверях, затем, как бы что-то вспомнив, встряхнулся, прошел вглубь каюты, еще постоял в раздумии некоторое время, а затем резко опустился на стул.

– Билли. – Последовала пауза, но тишина не нарушилась. – Билли! Ты слышишь меня? К тебе обращаюсь!

– Да, капитан.

– Если сможешь подняться сам – тебе же лучше, Нет – я позову ребят. Убирайся из моей каюты.

Тот, кого Фрей назвал Билли, хотя со стоном и с гримасой боли на лице, но все же стал подыматься. Мери бросилась помогать ему.

– О! Ожил! Ну и хорошо. Это будет уроком. Больше болтать не будешь. Пошел прочь!

Матрос, пошатываясь, удалился. Уж и дверь за ним затворилась, а Мери все еще смотрела ему вслед онемев от потрясения. Такая кричащая несправедливость и остается безнаказанной. Как же так?! Ладно, она слабая женщина, ей простительно. Вот так вот просто одолеть Фрея она не может. Но этот-то! Здоров, широк в плечах. Его так обидели, а теперь еще и унизили, и он безропотно это все стерпел. Ведь и шпага-то была при нем и пистолет за поясом. Да выпустил бы пулю в лоб этому мерзавцу, и все дела!

И вдруг девушка почувствовала, как что-то похолодело у нее внутри. Боже! Как она раньше не догадалась! Какой был шанс! Почему же она не отняла оружие у этого Билли, когда он был еще без сознания? Господи! Какой был шанс! Сейчас бы достала из-под подушки неожиданно для Фрея пистолет и разрядила бы его прямо в это ненавистное ей лицо. Зло было бы наказано. Конечно же, для нее это все могло бы закончиться трагически: фанатичное «морское братство» в отместку за смерть своего предводителя могло бы уж точно отправить ее на рею. Но все равно: зло-то было бы наказано! А это так много. Хотя, если откровенно, теперь, когда она узнала, что Джон жив, умирать не очень-то и хотелось. А уж если точно, то совсем не хотелось. После известия о смерти отца и Джона жизнь, действительно, теряла смысл. Но теперь…

– Чего зря стоять? Садитесь, мисс Мери. Думаю, нам есть о чем поговорить.

Девушка медленно повернулась, взглянула на Фрея и улыбнулась.

– Уж меньше всего мне хотелось бы говорить с тобой, Фрей. Да и вообще, о чем с тобой можно говорить?!

Если бы раньше кто-нибудь сказал Мери Ньюмен, что она к знатному дворянину, каким по прохождении является Фрей, будет обращаться на «ты», она бы просто не поверила и сочла бы это неудачной шуткой. И дело даже не в том, к кому она обращается, пусть он и не будет заслуживать большого уважения. Дело в ней. При своем воспитании и уважении к себе, обратиться к кому-то на «ты» девушка сочла бы это позором в первую очередь для себя, позволившей так низко пасть своим моральным устоям и принципам, теперь же подчеркнуто выраженное «ты» в обращении с Фреем не только не смущало ее, но и добавляло какое-то непонятное чувство гордости, мол, как я тебя?! Знай, ничтожество, свое место! Ты настолько ниже меня, и настолько этого заслуживаешь, что даже общаться с тобой на равных никак не позволительно.

Однако, Фрей, казалось, не обращал никакого внимания на такое отношение, хотя Мери видела, что это не так. От ее взгляда не могли скрыться досадные бесинки в его глазах.

– Ошибаетесь, мисс Мери. Поговорить есть о чем. Если вам не безразлична судьба Джона Кросса.

– Какого Кросса? Того, которому шейные позвонки отделили друг от друга безболезненно, или как там вы говорили? Не помню, я ведь не такой специалист по экзекуциям, как вы.

– Напрасно паясничаете, я говорю вполне серьезно.

– Серьезно? Помилуйте! Да как можно говорить серьезно, если один из собеседников выступает в роли палача и тюремщика, второй – в роли жертвы и узника. А узник-то кто? Та, которую ты хочешь озолотить и которую ты так страстно, судя по твоим словам, любишь. Отдаешь ли ты себе отчет в том, что творишь, Фрей? Так ли завоевывают любовь женщины?

Казалось, Фрей слегка опешил от такого откровения.

– Но… Так вы же, как дикая кошка, мисс Мери. Вас не понять. Я уж и так и эдак, а вы… Унижаете меня обращением на «ты», хотя я, прошу заострить на этом ваше внимание, не отвечаю тем же, а обращаюсь к вам подчеркнуто вежливо. Да что обращаюсь, я и отношусь к вам точно так же. Мери. Я преклоняюсь пред вашей красотой и готов во всем ублажать вам. Но ведь моему терпению может прийти конец!

– О-о-о, так хорошо начинал и так закончил… Ублажать, говоришь. Да, сильно ублажаешь, держа взаперти. Предоставь мне свободу – и тогда, возможно, еще можно будет о чем-то говорить. Хотя о чем с тобой можно говорить, Фрей?

– Ну вот – пожалуйста. Что, снова я виноват? Так кто же из нас идет на конфронтацию, мисс Мери?

– Ой! Обидела… Бедняжка. Что эта обида по сравнению с тем, когда тебя предают и швыряют за борт «на корм рыбам», когда отделяют шейные позвонки…

– Да замолчите же вы! Есть же предел всему! Вы хотите, чтобы я взял вас силой, да?

Фрей поднялся и угрожающе двинулся на Мери. Лицо его было искажено злобой, от личины добродетеля, желающего озолотить и одеть н шелка, не осталось и следа. Предвещая беду, девушка мгновенно сориентировалась и пошла ва-банк. Она одним прыжком преодолела расстояние, отделяющее ее от постели, сунула руку под подушку и закричала:

– Стой! Стой, Фрей, а то я выстрелю. Ты что, не заметил, что твой человек ушел отсюда без пистолета за поясом? Я вытащила его у него, когда он был еще без сознания. Уходи! Уходи, Фрей, не заставляй меня брать грех на душу.

Хотя она мало верила в успех своего блефа, однако Фрей все-таки остановился. видимо, он не обратил внимание на то, с пистолетом, или без него уходил избитый им матрос из каюты и не хотел бессмысленно рисковать. А вдруг Мери действительно сделает это? Памятуя случай с обрушившимся на его голову стулом, можно было предположить, что эта сумасшедшая не устоит перед убийством. Досада и злость играли в его глазах.

Мы уже говорили и еще раз повторяем, что Фрей был отнюдь не робкого десятка, однако на этот раз то ли благорозумно решил не искушать судьбу, то ли на него подействовала магическая сила этой сумасбродной девушки, которая, невзирая ни на что, волновала его сердце и разжигала чувства, он лишь снисходительно ухмыльнулся и укоризнено покачал головой:

– Нет, все-таки разговора с вами не получится, пока вы не остынете, не осознаете, в каком положении находитесь и от кого зависит то, как и, главное, с какими последствиями для своего будущего выйдете из этого положения. Думаю, вскоре придет время, когда мы поменяемся местами: не я буду искать возможность поговорить с вами и ублажить вас, а наоборот.

Фрей сделал учтивый кивок головой и удалился.

Мери откинулась на подушку и задумалась. Не было ни отчаяния, ни страха. В глубине души она понимала, что находится в руках ужасного человека, от которого можно ожидать всего. Но с другой стороны она была глубоко уверена, что непременно выпутается из этой ситуации, тем более, сейчас, когда оказалось, что Джон не просто жив, а плюс ко всему еще и сбежал от Фрея. Уж теперь-то он наверняка придет ей на помощь. Как это вдохновляет, когда надеешься не только на свои силы, но и на помощь извне. Нужно только выждать. Непременно выждать, и все обойдется. Ну что же будем ждать.

Девушка заложила руки за голову и предалась воспо-минаниям и мечтаниям. Вспомнила, как впервые увидела Джона, как он сразу же ей приглянулся, и как ликовала в душе, когда заметила, что и он не сводит с нее глаз, а потом, в этот же вечер, нашел смелость и повод, чтобы познакомиться. Господи! Какие то были счастливые времена! Рядом был любимый. Никаких проблем, никаких забот. Как все изменилось с тех пор! Разве можно сравнить обстановку в трюме «Герцога», когда она находилась там пленницей, с обстановкой на балах с обилием яств на столах и… Господи! Сколько там было угощений! Сколько различных блюд и напитков! Мери проглотила слюну и только сейчас вспомнила, как давно не кушала, и только сейчас осознала, как сильно она хочет есть. Она даже задвигалась на своем месте, чтобы прогнать навязчивые желания. Однако мысли о пище не выходили из головы да еще плюс к этому в животе начало неприятно бурчать и покалывать. Девушка горько усмехнулась, вспомнив последние слова Фрея. Как все-таки все сложно в этом мире! Сколько на свете существует мелочей, о которых по обыкновению никогда и не думаешь даже, но в определенных обстоятельствах они могут сыграть немалую роль. Казалось бы, все на свете мелочь. Главное сейчас для нее является ненависть к дьяволу во плоти – Фрею, желание отомстить ему, вырваться на свободу, вновь оказаться в объятиях любимого человека. Нет таких ухищрений, которыми Фрей мог бы сломить ее волю. Ее ненависть к нему и чувство возмездия святы. Ничего не может с этим сравниться. А вот поди ж ты, появляются вдруг нюансы, которые поначалу кажутся такими мелочными, что просто смеяться хочется, насколько они несерьезные, но которые потом вдруг выходят на первый план и с которыми просто необходимо считаться. Ну чем раньше для нее был прием пищи? Незначительной деталью жизни, непродолжительным отрезком своего времяпровождения. Теперь, когда она едва ли не впервые в жизни испытала чувство голода, взглянула на это немного другими глазами. При этом подсознательно появилась и попутная мысль: а ведь это только начало. А что будет, когда чувство голода обострится настолько, что его невозможно будет терпеть? Вспомнила об услышанным когда-то давно словосочетании «голодные обмороки», смысл которого тогда не поняла, и которому в то время не придала абсолютно никакое внимания. Теперь же… Нет, это был отнюдь не страх, пока всего лишь легкое беспокойство, но она отдавала себе отчет в том, что это действительно «пока». А что если наступит момент, когда прийдет острая потребность отправить естественные надобности, а она не сможет выйти из этой запертой каюты?

Мери почувствовала, что не на шутку разволновалась. Сначала поднялась и села на уголок кровати, а потом нервно зашагала по каюте. Нет и еще раз нет! Ни в коем случае нельзя позволить себе пасть духом. Господи! Как рано она запаниковала! Девушка готова была проклинать себя за этот порыв слабости. Она непременно выкрутится из этой передряги! Непременно! Да она просто-напросто убежит с этой чертовой посудины, да и дело с концом! Ведь один раз это ей уже удалось сделать, хотя и положение ее тогда было серьезней, она могла запросто угодить в рабство. Теперь же все проще. Наверняка проще! Вон он берег, совсем рядом. Она неплохая пловчиха и без труда доберется до него.

Девушка подошла к громадному окну, долго возилась с ним, но наконец открыла одну из его многочисленных створок, облокотилась на нижний брус, и взглянула на все, что раскинулось пред ее взором.

Первое, что бросилось в глаза: вода. Везде вода, а главное внизу, прямо под ней, что и не удивительно, ведь каюта была кормовая, следовательно, и окно получалось «с видом на кильватерную струю». Причем, кормовые надстройки были спланированы таким образом, что по мере возвышенности они расширялись, а если смотреть вниз, то как бы сходили «на нет». Потому-то, взглянув вниз, девушка не увидела там ничего такого, на что можно было бы стать, или за что можно было бы уцепиться. Внизу была только вода и ничего кроме нее. Притом расстояние до нее было довольно приличное. Это обеспокоило девушку. Ведь невольно придется прыгать в воду, а при такой высоте произойдет столь громкий всплеск, что непременно привлечет внимание кого-нибудь на судне. Нет-нет! Только не это! Неудачи она не переживет! Все должно получиться с первого раза. В противном случае Фрей настолько может стеснить ее в действиях и в движениях, что потом ни о каком побеге невозможно будет и мечтать.

Мери взглянула в сторону острова. Боже! Он совсем рядом. Она непременно попадет туда рано или поздно! Она вырвется из грязных рук этого мерзавца!

– Госпожа! Вам подогнать лодку прямо к окну каюты, или вы и так, вплавь доберетесь к берегу.

Не успела девушка вздрогнуть от неожиданности, а сверху, откуда только что прозвучал голос, уже доносился грубый матросский хохот. Мери подняла голову и увидела несколько расплывшихся в самодовольных улыбках физиономий, среди которых Фрея, однако, не было. Да и судя по простоте одежды, было ясно, что это простые матросы. Это озадачило девушку. Она поняла, что не все так просто, как она предполагала вначале, Наверняка Фрей приставил к ней стражу, Наверное, наблюдают не только за ее окнами, но и за дверью. Она почти не сомневалась теперь, что только стоит ей выйти, и она непременно столкнется с кем-нибудь из матросов корабля. Ну, Фрей ну, негодяй!

– Ну так что, красавица, насчет лодки-то?!

– Да нет, милок! Она вам самим пригодится, когда вы будете убегать от посланников короля, призванных карать пиратов и изменников!

Мери захлопнула створку окна, отошла от него и присела к столу. Ее разрывала досада. Еще минуту назад все казалось так просто и так легко осуществимо. Как теперь все усложнялось! Дьявол! Что же делать? Все равно нужно что-то предпринимать. Сдаваться на милость негодяя Фрея она не будет. Об этом не может быть и речи! А он на это надеется. Ведь в последней своей фразе он на это и намекал. Нет, Фрей, нет! Только бы вырваться отсюда. А там, на острове она найдет поддержку. Там Джон, там… Мери похолодела. Ужас охватил ее. В эту минуту она вспомнила о том, о чем совершенно забыла и о чем некогда было вспомнить за лавиной своих личных переживаний. Малышка Жанни, Маго, Ван Любарри! Как они там? Господи! Выздоровела ли маленькая Жанни? Не опоздала ли Маго? Боже! Как не вовремя все произошло. Мери почувствовала себя страшно виноватой. вдруг из-за нее Маго опоздала и произошло непоправимое? Нет! Только не это!

Мери поднялась и в волнении принялась ходить взад-вперед по каюте. Да что это за напасть такая, думалось ей. Как много всего и сразу свалилось на ее голову. Ну это же издевательство! За какие грехи судьба так наказывет ее? Боже! Неужели с малышкой что-нибудь могло случиться. Мери не хочет быть виновницей этого. Ну что она могла сделать, если сама в это время едва не умерла от горя: на ее глазах казнили человека, который для нее был всем в этом мире. Да она сама нуждалась в помощи! Она не виновата! Ну почему же тогда такое острое чувство вины перед Жанни и Маго гложет сейчас ее душу?

Девушка едва не расплакалась от обиды и досады. Ей даже показалось, что она задыхается в этой душной каюте. Если совсем недавно она поразила Мери своими громадными размерами и роскошью, то теперь она казалась ей тесной, неуютной, грязной и душной. Господи! Как было бы хорошо оказаться сейчас прямо на берегу, возле жилища Дюбирри, подставить лицо соленому морскому ветру, побегать и порезвиться с Жанни на песке. Боже! Она провела с этими людьми всего несколько дней, но они, наверное, запомнятся ей навсегда, как одни из лучших дней в ее жизни.

Чтобы глотнуть свежего воздуха и окончательно не сойти с ума в этой норе, Мери подошла к окну открыла уже знакомую ей створку, но выглядывать не стала: ей меньше всего хотелось сейчас ввязываться в словесную перепалку с этими негодяями, следящими за ней. Оставив створку открытой, она вернулась к столу и вновь села на то же место, с которого несколькими минутами раньше так резко вскочила. Что же предпринять? Что?

Прошло несколько часов. В голове было перебрано множество вариантов, за это время ее несколько раз озаряли гениальные, как ей поначалу казалось, идеи, но спустя какое-то время они безжалостно отвергались ввиду своей очевидной глупости и неосуществимости. Девушка досадовала сама на себя, но тут же принималась за новые варианты, Ей казалось: еще чуть-чуть и она придумает что-нибудь неординарное, которое будет чем-то даже большим, чем просто спасательная соломинка. Но время шло, а ничего не изменялось, и в конце-концов, она остановилась на первом варианте, который и надумала осуществить ближайшей ночью. А почему бы и нет? В темноте ее настырные наблюдатели могут не заметить ее и ей удастся незамеченной покинуть каюту. Да под утро они, возможно, и сами уснут или будут сонные и поэтому не такие бдительные. Ее смущал всплеск, но ведь можно обойтись и без него, если связать все простыни и прочие лоскуты ткани, имеющиеся в каюте и по этой связке тихонько спуститься к поверхности воды. Боже! Как все, в принципе, легко осуществимо! Лишь бы оказаться в воде. А до берега она доплывет непременно.

Мери настолько зажглась этой идеей, что до самого вечера не могла успокоиться и, чувствуя себя словно на иголках, взволнованно ходила по каюте, обдумывая детали. Об одном она молила это время: лишь бы быстрее наступила ночь и она поскорее совершила задуманное. В том, что у нее все получится, девушка не сомневалась, да и не хотела сомневаться. Она уже прямо сейчас готова была приняться за изготовление связки из простыней, но боялась, что может внезапно войти Фред и все раскроется. Потому-то и решила запастись терпением. Нам же остается только поразиться: как может повторяться в подлунном мире! Много лет назад другая девушка в такой же ситуации, будучи пленницей примерно такого же негодяя задумала для осуществления побега то же самое, что и Мери. Все совпало до малейших подробностей, тактически такой же тип корабля, и там и там дело происходило в капитанской каюте. Да разве только это?! События совпали /если отбросить разницу в годах/ и во времени и в пространстве. И в первом и во втором случае дело происходило в конце июля, один побег готовился у берега Барбадоса, второй- Мартиники, островов, которые можно назвать соседними. Ну скажите после этого, что в жизни не бывает невероятных совпадений?

Но и это еще не все. И в дальнейшем произойдет невероятный поворот событий, который свяжет воедино эти две, упомянутые нами, истории. Но не будем забегать вперед. Всему свое время.

24

Открывая глаза, Грет Стоу мысленно задавался вопросом: кого он сейчас перед собой увидит – ангелов с прозрачно-белоснежными крылышками, или смоляно-черных чертей, со своими неизменными кочергами, чтобы шевелить уголь под огромными казанами, в одном из которых находится он, Стоу. Отдавая себе отчет в том, что прожил он далеко не безгрешную жизнь, Грет мало надеялся на ангелочков, ласкающих его взор, и подсознательно настраивал себя на пламень и черную копоть костров ада. То, что он проживал не на грешной земле, а на небесах, или в преисподней, в этом бедолага практически не сомневался, поскольку состояние его было таким, что он будто бы и отсутствует на этом свете.

Однако, открыв глаза, Грет увидел нечто, что никак не собирался увидеть. Какая-то совершенно незнакомая ему комната, с низкими потолками, с крохотным окошечком, в которое пробивался внутрь скудный пучок света. Да это не комната, так, комнатушка какая-то, можно сказать, даже нора. Как он попал сюда? Где он вообще находится и что с ним происходит сейчас? Он попытался вспомнить, что с ним случилось, но как ни напрягал мысли и воображение, ничего из этого не получилось. Удивительное дело: он был в сознании, чувствовал, что соображает и имеет способность мыслить, но ни под каким предлогом не мог ничего вспомнить. А то, что с ним действительно что-то стряслось, в этом он не сомневался. Произошло что-то страшное, неординарное, из ряда вон выходящее, но что? Грет предпринимал все новые и новые попытки заглянуть в прошлое, но все заканчивалось с тем же результатом. Какой-то необъяснимый провал в памяти, какая-то темная пустота в мыслях и это понемногу начало даже пугать Грета.

Когда ему надоело такое умственное напряжение, он решил оглядеться вокруг, но лишь попытался повернуть шею, неимоверная боль сразу же пронзила его тело и была настолько острой, что он едва не потерял сознание. Если минуту назад Грет радовался, что вопреки всему оказался не в загробном мире, а на этой, пусть десять раз грешной, но такой милой земле, то теперь не на шутку испугался, что сейчас эта незримая, но по-видимому очень тонкая нить, удерживающая его в реальном мире, оборвется и он наверняка окажется в преисподней, где уже стоял одной ногой, Это он чувствовал.

Некоторое время он лежал без движений, с радостью замечающий, что боль понемногу проходит, и хотя она и не исчезла совсем, но была уже вполне терпимой, что позволяло снова окунуться в размышления. Однако все, как и прежде, было безрезультатно, и это начало бесить Грета.

В это время послышался шум, и раздался скрип открывающейся двери. Стоу инстинктивно повернул голову и в тот же миг от боли потерял сознание.

Сколько времени прошло, он не знал, но когда вновь открыл глаза, то увидел перед собой старуху, воркующую над ним. Старуха была настолько дряхлая, что он было решил поначалу, что это смерть пришла по его душу. Смутило только то, что в руках у нее была не коса, а белые повязки да флакончики с какой-то настойкой, которой она то и дело намазывала макушку на голове. К чему бы это?

Увидев, что тот, о ком она заботилась, открыл глаза, старуха одобрительно кивнула головой и продолжила свое нехитрое занятие. При этом она что-то начала приговаривать, но что – это Грет никак не мог взять в толк. Лишь когда прошло немало времени и Стоу попытался мобилизовать все свои умственные способности, только тогда до него дошло, что старуха просто-напросто говорит по-французски. Господи! Как все просто! А он уже сдуру начал думать Бог весть что! Поскольку Стоу свободно владел французским, он обрадовался, что старуха сейчас расскажет ему обо всем, что случилось, и все станет на свои места. Однако он с удивлением для себя обнаружил, что мало чего понимал из того, что говорила старая женщина, хотя и подсознательно чувствовал, что дело вовсе не в ней. Внутренне он осознавал, что говорит она просто и незатейливо, но вот осмыслить услышанное никак не мог. Это всерьез начало его беспокоить. А вдруг он лишился рассудка и это навсегда? Нет-нет! Он хочет жить полноценной жизнью. Нужно только оправиться от случившегося. Нужно время. И Грет решил запастись терпением.

Не зря так часто нам, особенно в конфликтных ситуациях, советуют успокоиться, прийти в себя. Насколько это верно, Грет убедился на себе. Как он, бедолага, не напрягал мысли и память, у него ничего не получалось. Сейчас же просто успокоился, постарался расслабиться и вот пожалуйста: боль как бы отошла в сторону, речь старухи стала разборчивой и понятной. Обрадовавшись такому повороту событий, Грет захотел сам поговорить со старухой, однако памятуя, какую боль принесло ему неосторожное движение головы, он подумал, что нечто подобное может случиться и тогда, когда он попытается заговорить, потому-то и решил благоразумно помолчать. И вобщем-то был прав, поскольку то, что он намеревался расспросить у старухи, она, бесконечно бормоча, рассказала и сама. Может, старухе просто хотелось с кем-то поговорить, возможно, предугадала вопрос в глазах, полных недоумения, своего пациента, потому-то и разразилась длительным монологом. Из него Грету стало известно, что старуха обнаружила его лежащим неподвижно на земле недалеко от ее дома, со страшной раной на голове. Рядом лежал увесистый камень, на котором любознательная старуха обнаружила следы крови с присохшими к ней кусочками волоса, видимо, им и был нанесен страшный удар, который мог стоить жизни Грету. Судя по словам старухи, она поначалу так и подумала, однако заметив, что несчастный подает признаки жизни, она попросила двоих джентельменов, проходящих мимо, чтобы они перенесли пострадавшего к ней в дом, где она и намеревалась оказать ему первую помощь.

Старуха жила одиноко. Вероятно, у нее просто-напросто было доброе сердце, и она, видя горе человека, вполне бескорыстно попыталась помочь ему. Старуха тут же извинялась, что из-за своей бедности не может предложить своему гостю и пациенту в одном лице чего-то такого необычного, что сразу поставило бы его на ноги, однако и повязки, которые она регулярно сменяла на его ране и настойки и мази, сделанные ею самой из лекарственных трав, должны были, если верить ее словам, сделать свое дело и повернуть все к поправке. Главное отлежаться, прийти в себя, отдохнуть, а там, глядишь, все будет нормально, тогда и можно будет что-то предпринимать. Старуха была человеком предусмотрительным, она словно бы чувствовала, что рано или поздно пострадавший постарается встать на ноги и свести счеты с обидчиком. Ведь понятно, что камень не по своей личной инициативе обрушился на голову ее пациента. В зту минуту она, видимо, забыла о том, что такие удары могут не только сваливать с ног, но и отшибать память.

Грет внял советам старухи. Уже одно то, что боль подутихла и наступило какое-то блаженное облегчение на душе и в теле, было само по себе неплохо, но плюс к этому, он еще и начал вспоминать прошедшее, Это были пока что маленькие, совсем микроскопические всплески воспоминаний, пока что совершенно не связанные друг с другом. К примеру, в памяти всплыла почти заброшенная часовенька в какой-то глухомани или где-то на окраине города, и в первую очередь при этом бросалась в глаза то одна, то другая стая птиц, круживших над часовней. Это было более чем странно. При этом двоякое чувство овладевало им. С одной стороны он диву давался: при чем здесь эта часовенька, которую он как будто бы впервые видит в своей жизни и которая не имеет к нему ни малейшего отношения. Но с другой стороны подсознательно неведомый голос подсказывал ему: ты уже видел ее, она действительно была в твоей жизни, с нею связано какое-то событие. Но какое? Как Грет не пытался вспомнить его, но так у него из этого ничего не получилось.

Прошло какое-то время, Стоу почувствовал, что немного устал от этих умственных усилий, потому-то позволил себе вновь расслабиться и отдохнуть. Наступило блаженное успокоение, даже немного потянуло на дрему, одновременно при этом всплыла в памяти еще одна картина из прошлого. Мрачная комната, огонь свечи, в отблесках пламени которого видно лицо какого-то старца, и несколько теней, склонившихся у его изголовья. Старик шевелил губами, он что-то говорит. Но что? Грет чувствует, что говорится что-то очень важное, но он ничего не может разобрать из отдельных обрывков фраз.

Чувствуя, что голова снова начинает болеть от перенапряжения, Стоу опять прекратил «мозговую атаку», сообразив, что это не дает результата. Как ни странно, именно расслабление приносило положительные сдвиги в его умственных способностях, потому-то он и решил периодически прибегать к этому приему.

В это время вновь скрипнула дверьи в комнату зашла хозяйка. Грет понимал, что многим обязан старухе. Ему хотелось как-то отблагодарить ее, да и просто показать, что он уже более-менее пришел в себя. Поэтому он решил обмолвиться с ней одним-двумя словами, а заодно и проверить, сможет ли он вообше говорить. Это очень волновало его. Ему не хотелось навсегда остаться вот такой неподвижной контуженой болванкой, он жаждал непременно поправиться и стать на ноги, и чем быстрее это произойдет, тем лучше. Вот он и попытался сделать первый, так сказать, шаг. Сначала легонько прокашлялся, затем несколько раз неслышно как бы промычал, используя при этом нос, потом попытался выдать что-то непонятное, типа звука «а-а-а», как бы настраивая невидимым камертоном свои голосовые связки, да и само горло тоже, я затем решился на произношение первого слова.

Из этого получился непонятный, заглохший на полуслове хрип, но это не смутило, а лишь подзадорило его. Он еще раз прокашлялся, на этот раз более смело и громко, хотя это отдалось небольшими болевыми ощущениями в области раны на голове, но все же сделал новую попытку заговорить:

– Х-х-х… Хо-о-о… Хор… Хорошо… Все хорошо…

– Ну и хорошо, что хорошо, – обрадовалась старуха и вновь принялась ворковать возле своего пациента. – Вы хотя и пролежали так долго в беспамятстве, но зато это дало вам возможность прийти в себя. Видите, мы уже говорим, Все будет хорошо, касатик, потерпи только. Все будет хорошо.

Грет ликовал н душе. Теперь он и сам видел, что дело не так уж безнадежно, как это ему показалось вначале. Если уж он сумел заговорить, то все остальное – дело времени. Он непременно все вспомнит, да и раз умеет теперь говорить, то расспросит других о том, что случилось. Главный шаг сделан, теперь все должно пойти гладко.

Грет снова прокашлялся и снова попытался заговорить. Правда, опять вначале из горла вырвался только непонятный и поэтому досадный хрип, однако на этот раз Стоу быстрее справился с этой проблемой и уже через какое-то мгновение сумел выдать несколько, пусть и коротких, фраз:

– Где я? Что… Гм-м, гм-м… Что со мной?

– Да это я, касатик, хотела спросить тебя: что с тобой случилось? Хотя вообще-то не удивительно: после такого удара может и память отшибить. Я ведь уже говорила, что нашла тебя недалеко от своего дома, с разбитой головой. Вот ты у меня и оказался.

– Где я… Вообще… Место… Город…

– О-о-о, касатик! Да у тебя серьезней дело, чем я думала. Ты что, вообще потерял ориентацию и ничего не помнишь? Да-а-а, дела… Ну, тут я мало чем помогу тебе. Я мало где бываю, ничего не знаю. Нашла тебя, да и все тут. Вижу тебя в первый раз. Кто ты, что ты, мне неведомо. Находимся мы на Мартинике… Стой! А это не тебя, часом, по всему острову разыскивают?!

Старуха замерла и испуганно взглянула на Грета. Тот сам забеспокоился:

– Нет. Не может быть. Я… Гм-м-м, я ничего не делал…

– Да кто тебя, родимый, знает, делал ты или нет? Ой, касатик, накличешь ты беду на мою голову. Ведь ищут, как я поняла, какого-то злодея, что ли? Одним словом, сбежал он. Не ты ли это?

Грет молчал, невольно засомневавшись: а может, это и вправду его ищут? Так что он, в таком случае, натворил? Кто он вообще такой?

– Я, касатик, конечно, выхожу тебя – грех не помочь пострадавшему. Но ты уж не губи меня. Если злодей ты, то руку на меня после того, как я спасла тебя, поднять не сможешь – это больше, чем грех. А ежели власти и меня захотят под стражу взять, как твою… это… как его? соучастницу, то ты замолви за меня слово, мол, ни причем она, не в курсе твоих черных дел.

– Да нет черных дел. Не может быть… их. Я ничего вроде бы не сотворил. Ты лучше разузнай обо всем, старая, кого ищут, за что? Может это… гм-и-м, прольет свет на мое прошлое. Не помню я… Ничего не помню.