Карта капитана Берли. Часть 2

– Ах, да-да, я забыла! Прошу прощения! Действительно, пиратство – это так ужасно. Это так мерзко! Не правда ли?

– Гм, конечно. Что здесь и говорить.

– Да-да, это так подло: убивать, грабить. Какой кошмар! Грабеж на море – это все равно, что воровство, мелкое, низкое и подлое, в городских трущобах. Быть жалким воришкой – это так унизительно! Не правда ли, Фрей?

– Да не пойму я вас, мисс Мери! Вы ведь знаете, какие чувства я к вам питаю, поэтому, наверное, и решили поиздеваться надо мной.

– Ни в коем случае, Фрей! Просто это мы, женщины, видимо, такие загадочные существа. Нам подавай романтику, необычные и пылкие чувства. Вы, мужчины, добиваетесь нас, а мы так долго упорствуем, как будто меньше вашего желаем ласки и нежности. Но ведь хочется большого и светлого чувства. Ведь грязные воришки с городских трущоб тоже наверняка хотят иметь женщину, владеть ею. Но каково нам?! Ощущать прикосновение грязных и мерзких рук… Какой кошмар! Разве я не права, Фрей?

– Да, пожалуй.

– Да не пожалуй, а так оно и есть. И это ведь касается не только трущоб. Дело ведь не в обстановке, где это происходит, а в руках, которые тебя добиваются. Пусть это будет не комната в трущобах, а шикарная капитанская каюта, прекрасно обставленная, но если знаешь, что руки, которые домогаются тебя, испачканы кровью невинных жертв, какая уж тут может быть взаимность? Не правда ли, Фрей?

– А почему все это вы мне рассказываете? Я-то тут причем?

– Да не причем, конечно же. Но мне хочется выговориться кому-то, кто бы поддержал меня. Ведь не стану же я изливать душу проходимцу какому-то. Вот, например, знай я, что некто Джеймс Фрей благородного происхождения, потому-то и уверена, что он поддержит меня относительно тего, что воровство и разбой – это низкое и недостойное дело. А коль скоро послан он Его Величеством на борьбу с пиратством, то вдвойне, так же как и я, должен осуждать конкретно разбой на море. Ведь так, да?

Фрей испепеляюще пронзил взглядом Мери, долго не отрывал от ее лица свои извергающие искры глаза, потом резко повернулся, стремительно подошел к мягкому дивану, уселся на нем, заложил ногу на ногу, скрестил на груди руки и демонстративно принял роль наблюдателя и слушателя.

Мери, напротив, поднялась, принялась не спеша расхаживать по каюте и с нескрываемым любопытством разглядывать всевозможные статуэтки, барельефы, консоли и капители, которых здесь к месту и ни к месту было превеликое множество. Девушка молчала, молчал и Фрей. Пауза затянулась неестественно долго. Было такое ощущение, что сейчас хоть кто-то, но все равно заговорит. Однако, выдержка была крепка у обоих. Никто не хотел сдаваться первым.

Девушке вскоре недоело ее занятие, да еше, возможно, сказалась и усталость, ведь она так много перенесла за последнее время. Накопилась усталость не столько физическая, столько душевная. Мы заостряем внимание читателей на ее словесных перепалках с Фреем да на попытках убить его, или бежать. А ведь сколько, помимо этого, было невидимых слез и душевных терзаний по поводу смерти Джона. Степень ее отчаяния в те минуты невозможно описать словами, да и нужно ли? И вот теперь вдруг пришло удивительно сильное желание упасть в постель, махнуть на все рукой и хорошенько отоспаться. И, наверное, не прав будет тот, кто обвинит Мери в равнодушии. Под таким напором стрессов и потрясений не грешно забыться, что она и сделала.

В каюте Фрея была довольно-таки неплохая постель, подойдя к которой девушка остановилась, сладко потянулась, вытянув руки над головой, резко опустила их, и свалилась на нее как убитая. Получилось это, если смотреть со стороны, довольно-таки мило, игриво и даже забавно. Мало того, девушка так мило свернулась калачиком, так по-детски беззаботно поджала под себя ноги, что смотреть на нее равнодушно, без умиления и всевозрастающей страсти было почти невозможно. Мери, конечно же, рисковала. Как женщина, внутренне понимала, что в эту минуту она не просто флиртует, она провоцирует его и заводит со страшной силой и не трудно было догадаться, чем это может закончиться. Но она настолько хотела подразнить этого ненавистного ей человека, заставить его побеситься, и в то же время настолько верила, что даст этому мерзавцу отпор, что продолжала эту опасную игру.

Не открывая глаз, она внутренне чувствовала на себе безумный взгляд Фрея, который обжигал ее тело все сильнее и сильнее, невидимыми биотоками срывал с нее всю одежду, проникал в самые сокровенные места ее тела, и творил с ней, неподвижной, такое, что впору было бы раскидывать по сторонам руки да отдышаться после столь бурных трудов и движений. Потому-то, хотя она всем своим видом и показывала, что безмятежно посапывает и ничего на свете ее не волнует, внутренне, тем временем, вся сжалась в комок, будучи готова в любую минуту оказать сопротивление.

И вот она услышала, как слегка вскрипнул диван, на котором сидел Фрей, и легкие приближающиеся шаги. Она еще сильнее напряглась, но виду, опять-таки, абсолютно не подавала. Она сама себе удивлялась, своему, невесть откуда взявшемуся умению так легко сдерживать свои эмоции. Это же надо: полнейшая безмятежность и вид совершенно мирно посапывающего человека. И в то же время раз за разом рисовала в своем воображении картину: лишь он попытается овладеть ее телом, она не только большими пальцами рук выдавит из глазниц его глаза, она попытается выбрать удобный момент, непременно удобный, чтобы задуманное не сорвалось, а обязательно получилось, и, вцепившись крепко зубами, вырвать из горла его кадык. Вырвать нужно основательно, чтобы и хрящи все, какие там только ни есть и внутренности, вытащить наизнанку. Иным разом, если бы кто-то описал Мери подобную картину, она, наверное, от одного бы только рассказа могла лишиться чувств, не говоря уж о том, что предсказатель еще бы и добавил: все это ты должна сделать сама. Но теперь, когда ее переполнял гнев на человека, который является убийцей и его отца, и его любимого человека, подло предавшего все, что только можно предать, вопрос возмездия стоял на первом плане, и девушку нисколько не смущало то, каким способом она это сделает. Здесь не до эстетики, лишь бы негодяй был умерщвлен. Любимые ею люди в царстве мрака, а этот подлец живет и наслаждается жизнью. Нет! Никогда! Коли у нее не получилось с этим в доме губернатора, то здесь, на «Герцоге», куда ее доставили люди Фрея, у нее непременно должно все получиться. Пусть не напропалую, в открытую, но хитростью она его все равно возьмет. В этом Мери была уверена.

Шаги остановились возле ее постели. Она почувствовала, как он сел рядом, на краешек кровати… Удивительное дело! Она даже не слышала его дыхания, но чувствовала на своем лице, пусть и отдаленное, тепло его выдоха. Ага! Бесишься, подлец? Давай, давай! Мери злорадствовала. Однако вместо ожидаемых действий послышался его голос. Девушка поразидась: Фрей ли это? Всегда в его голосе преобладали интонации властвования и нахальства. Теперь же голос был какой-то тихий, почти робкий:

– Как вы прекрасны, мисс Мери. Только любоваться вашей красотой – это уже большое счастье. Господи! Ну как же вы чертовски хороши!

Мери молчала и продолжала мирно посапывать.

– Будьте моей, Мери! Я сделаю все, чтобы вы со мной были счастливы. Я буду защищать вас, я озолочу вас! Я одену в шелка ваше божественное тело.

– Озолотишь? – Мери говорила это тихим, размеренным голосом, как бы в полусне, не открывая при этом глаз. – А хватит ли у тебя для этого твоего жалкого офицерского жалования? – Мери глубоко вздохнула. – Вот если бы действительно заняться пиратством. Сколько золота можно было бы натрясти из трюмов купеческих кораблей! Впрочем, что я говорю?! Ты ведь, напротив, как раз и послан королем для борьбы с пиратством. Разве может достойный человек, каковым ты себя считаешь, ослушаться короля, не выполнить его приказ, предать его, Англию, народ? Ведь так?

Мери открыла глаза и взглянула на Фрея. Это было зрелище! Лицо, которое только что излучало пылкую страсть и благородство, выражаемое в словах «одеть» и «озолотить», на глазах вдруг начало расплываться, челюсть отвисать, и смотрелось это настолько забавно, что Мери хотелось расхохотаться, но она сдержала себя, вновь закрыла глаза, повернулась на спину, заложила руки за голову и продолжила мечтательно:

– Да еще можно было бы заняться работорговлей. А что?! Выгодно. Загрузил полный трюм невольников, отвез в колонии, продал там и, пожалуйста, есть деньги, чтобы купить шелка… для божественного тела своей возлюбленной.

Мери не просто открыла глаза. Она пронзила Фрея взглядом, и был он такой потрясающей силы, что воздыхатель едва не отвел глаза в сторону. Она почувствовала это! Она не могла ошибиться! Это была хотя и маленькая, но все-таки победа. Самодовольный и высокомерный Фрей терпел первое унижение в своей жизни, и от кого, от хрупкой и слабой девушки!

Мери снисходительно улыбнулась, потянулась, снова закрыла глаза и снова предалась мечтаньям:

– Впрочем, нет! Что это я снова? Ведь настоящий джентельмен, как ты назвал себя в письме, не должен опускаться до такого небогоугодного дела. Тоже, кстати, твое слово. Это просто я такая несправимая фантазерка. Вот, например, только поднялась я на борт этого судна, а мне тут же ударил в нос неприятный запах, доносящийся с трюма. Может, это только показалось и я ошибаюсь, но я уж внушила себе, что там уже перевозились невольники, дух от которых до сих пор не выветрился.

Девушка снова взглянула на Фрея. Щеки его тряслись, он был и страшен, и жалок. Отметив про себя, что последнего было больше, девушка удовлетворенно закрыла глаза и продолжила:

– Я просто представила, как это страшно быть невольником, запертым в душном трюме. Как это ужасно! Да такое, наверное, и представить страшно. Правда, Фрей, вы можете представить меня не в шелках, а в грязном трюме среди невольников? Я серьезно спрашиваю.

Мери так искррнне взглянула на Фрея, что тот только руками развел:

– Да нет, такого просто быть не может.

– Вот и я так думаю. В это поверить невозможно, Это только моя фантазия может рисовать такие картины. Грязный трюм, – духота, смрад, теснота. Еще большая теснота среди мужчин, но они терпят, чтобы было посвободней женщинам и детям. Они выбрали себе самое безотрадное место в трюме, где больше всего ощущается качка. Их валит с ног морская болезнь, они рвут, но терпят, так как считают, что лучше терпеть им, мужчинам, чем слабым женщинам и детям. Они предложили закоулок, что рядом с ними, использовать под нужник. Туда ходят все, и женщины тоже. От этой жуткой вони и без того изнемогающие мужчины теряют сознание, но их утешает то, что женщины находятся подальше от этого жуткого места, и они не столь сильно страдают. Нет-нет, эти мужчины не «настоящие джентельмены» и не представители благородного рода. Они простолюдины. А в это время, – Мери открыла глаза и вперлась взглядом в потолок, – «настоящий джентельмен» и благородный дворянин, который так любит похваляться своим благородством, изнеженио лежит на мягкой перине в своей уютной каюте и мечтает, как он будет говорить женщинам красивые слова, озолачивать их и одевать в шелка.

– Вы страшная женщина. Мери!

Фрей не был похож сам на себя. На него жутко было смотреть.

– Да нет, Фрей. Это ты страшный человек. Это ты…

Дверь в каюту резко распахнулась, и в нее вбежал запыхавшийся и крайне взволнованый матрос. Глаза его горели, он ни на что не обращал внимания:

– Капитан! – Несколько мгновений он тяжело дышал, стараясь перевести дух. – Проклятье! Вы знаете, что утворил этот негодяй Джон Кросс?! Только что мы узнали, что этот мерзавец…

– Молчать! – Фрей побагровел. – Молчать! Мразь!

Он подскочил к матросу и с такой силой двинул его кулаком в лицо, что Мери показалось, будто бы был слышен хруст наподобие ломающейся косточки. Бедняга отлетел к стене, сильно ударился об нее, сполз на пол и застыл в неестественной и жалкой позе. Однако Фрей не обратил на это никакого внимания, а только пулей выскочил из каюты.

Мери вскочила и сразу же бросилась оказывать помощь несчастному. И хотя она понимала, что этот человек один из предателей и пиратов, в ту минуту она по-настоящему жалела его и пыталась помочь, ужасаясь кровавой ране – едва ли не на все лицо. Она жалела этого человека еще и потому, что он принес ей фантастическую новость: ее любимый жив! В этом теперь она нисколько не сомневалась. Хотелось кричать и визжать от радости. Если еще какое-то время тому назад ей вообще не хотелось жить, и дальнейшее существование требовалось только лишь для того, чтобы отомстить Фрею, то теперь жажда жизни переполняла ее, и радужные картины встречи с любимым будоражили ее воображение. Господи! Жизнь не закончилась! Есть смысл жить дальше!

В меру того, как менялись пропитанные кровью самодельные тампоны на лице несчастного, менялись и мысли в голове девушки: как там ее любимый и что это, собственно, он там такого натворил, что они все так всполошились?

ВОСЬМАЯ попытка моего друга испытать ходовые качества своего детища закончилась, судя по всему, полным его удовлетворением. Сколько времени и труда вложил он на постройку своего плота. Господи! Это же чистое безумие пускаться в такое дальнее плавание на столь утлом суденышке! Впрочем, какое к чертям суденышко?! Плот он и есть плот! На все мои уговоры не подвергать себя смертельной опасности и не покидать остров, мой упавший духом товарищ по несчастью лишь отмахивался: на-до-е-ло! Да, действительно, и этот остров, и жизнь на нем, если это можно назвать жизнью, стали невыносимыми. Его можно понять. Он просто в отчаянии. Однако ему, как опытному мореходу, возможно, и стоит испытать судьбу: а вдруг повезет. Меня же эта авантюра не просто не привлекает, она меня ужасает.

А плот, конечно, юркий, устойчивый. Это уже восьмое его мини-плавание. И если раньше все происходило возле берега, неподалеку, то на этот раз он обошел вокруг острова. Сколько радости было на лице морехода! До чего довел нас этот остров? Человек, избороздивший Атлантику вдоль и поперек на красавце-фрегате, человек, перед именем которого трепетали Карибы, сейчас радовался, как малое дитя, от того, что прокатился по волнам на этой жалкой связке бревен. Действительно: пути Господни…

И вот я один остался на этом острове, Что теперь будет со мной? Мне страшно…

22

– Итак, мы остались одни. Можете говорить. Тайн у нас друг от друга отныне быть не должно.

– Да что, собственно, говорить? Я уже вам все тогда сказал. Половина сокровищ наши с мистером Кроссом, которые мы в свою очередь поделим между собой пополам, думаю, зто соотношение справедливо. Ведь у меня карта, у мистера Кросса ключ к разгадке. Без нас вы сокровища не найдете. А вам и команде достается вторая половина, а это – сумма, судя из письма, немалая. Так что все будут выигрыше. Вы, как капитан, можете взять себе большую часть или даже половину.

– Ну и как к этому отнесется команда? Как вы думаете?

– Не знаю, не знаю, но мне кажется – это ваши проблемы. Вы капитан, вы должны следить за порядком на корабле, за дисциплиной, за соблюдением субординации.

– Однако вы осмелели в последнее время. Еще вчера утром вы фактически были моим рабом и готовы были целовать мне руки, в благодарность за то, что я спас вашу жизнь.

– Я один владею картой, которая принесет нам всем несметные сокровища. Думаю, это обстоятельство дает мне право «осмелеть» и говорить не только на равных, но и выдвигать свои условия.

Капитан снял шляпу, положил ее на край стола и потер лоб, а затем подбородок. Было видно, что он принимал какое-то решение.

– Ну хорошо. Все это, конечно же, заманчиво, чего греха таить. Но где гарантия, что все это не розыгрыш и что вам следует верить?

– Я ведь вручил вам одну половину карты. Вы уж извините, но для своей безопасности я разорвал аккуратно ее пополам и вторую половину надежно спрятал. Вы же видите: карта довольно старая и, по всей видимости, подлинная. Да и письмо старика подтверждает это. Вторую половину я вручу вам, когда прибудем на остров и вы предоставите мне гарантии личной безопасности. Да и не только мне, но и мистеру Кроссу.

– Хорошая у нас компания подбирается, – отозвался до того молчавший Кросс, – если мы уже изначально не доверяем друг другу.

– Но ведь нужно выяснить все вопросы, – отозвался капитан Питт, хотя этот вопрос больше всего адресовался пастору. – Выскажу свою точку зрения. Да, координаты острова есть! Прекрасно! Да есть половина карты, надеюсь, в будущем будет и вторая половина. Но что это дает нам конкретно? Остров не такой уж маленький, весь не перероешь. Да я вижу пятнадцать пометок-крестиков, каждый из которых обозначен цифрой. Если руководствоваться логикой, то и на второй половине карты должно быть примерно столько же пометок.

– Совершенно верно, – вставил свое слово пастор. – Всего пометок ровно тридцать.

– Вот, пожалуйста. Это значит, что нужно искать в тридцати местах. Это займет уйму времени. А если учесть, что многие крестики нанесены на гористую часть местности острова, то поиск в горах вообще затруднителен и измотает моих людей, которые могут взбунтоваться.

– Да, я был прав, когда говорил, что компания у нас подобралась преинтереснейшая. Позвольте мне сказать, капитан…

– Капитан Питт, Томас Питт, мистер Кросс. Конечно же, говорите!

– Благодарю вас. Ослепленные блеском золота, мы совсем забыли о рамках приличия. Мы все соотечественники, люди, как я понимаю, одного сословия, поэтому не будем унижать себя недостойными поступками. Так долго говорим, при этом забыв познакомиться. Я капитан Кросс. Джон Кросс. Командир королевского фрегата «Генерал», послан Его Величеством в эти воды для борьбы с пиратством.

Глаза у хозяина каюты широко раскрылись, челюсть отвисла. Это не ускользнуло от глаз собеседников, которые даже переглянулись: чего он так необычно отреагировал. Джон даже на мгновение замялся, удивившись такому повороту событий, однако тут же продолжил:

– Но об это мы поговорим потом. Я вот что хочу сказать. Неужели вы не понимаете, что коль скоро задумали совместный вояж за кладом, то крыться друг от друга, юлить нет никакого смысла, Ведь все должно кончиться одним: найти золото, погрузить его на этот корабль, честно поделить и уплыть с острова. Ну как бы ни крутили, завершится все равно этим. Зачем мучать себя и других, выдумывая черт знает что. Полкарты, а потом еще половина, когда все равно рано или поздно ее нужно извлекать на свет Божий. Да и вы, капитан Питт, хороши. Святой отец вам ведь ясно сказал, что я владею ключом к разгадке тайны. Зачем вы с наигранной наивностью начали рассуждать о том, что нужно перелопатить весь остров? Чтобы мы в порыве откровенности заверили вас: мол, нет-нет, клад находится конкретно там-то и там-то? То, что все мы, неоткровенны, до добра не доведет. Боюсь, что этот поход за сокровищами окончится плачевно. Вспомните мои слова, господа. Позвольте взглянуть на карту. Вернее, на ее половину.

Хозяин каюты передал Кроссу то, что он просил. Пока Джон внимательно разглядывал бумагу, капитан «Фунта удачи» о чем-то интенсивно размышлял. Было видно, что его озадачил и упрек Кросса и сообщение о его необычной миссии здесь. В конце концов он промолвил:

– Думаю, будет действительно негоже, если мы с самого начала начнем ссориться. Поэтому будем считать инцидент исчерпанным. Но поймите и вы меня. Вот мой корабль, мои люди. Вы видите, чем я располагаю и в какой мере вы можете на меня рассчитывать. А как быть мне? Верить ли вам? Вы утверждаете, что состоите на службе у Его Величества и являетесь капитаном фрегата, а я, глядя на вас… гм, простите, могу подумать черт знает что. Или я не прав?

– Да-да, конечно же, все верно. Хорошо! Будем играть по уже установившимся правилам. Руководствуясь этой картой, я могу назвать вам одно конкретное место. Где зарыты сокровища. Но и я в таком случае выдвигаю свои требования. Первое: думаю, у вас на судне есть доктор, от его помощи я не отказался бы. Второе: я хочу взглянуть на письмо отца, поскольку оно адресовано мне, то я имею на это полное право. И последнее, но главное. Поскольку в данный момент для меня важней сокровищ значит исполнение долга перед своим королем и народом, потому и требую: прежде, чем отправиться за кладом, мы должны посетить какой-нибудь остров английского подчинения, где я должен сообщить местным властям об измене и страшном преступлении человека, предавшего короля и ставшего на путь пиратства. У меня все.

Капитан Питт долго, во всяком случае дольше, чем того ожидал от него Кросс, о чем-то размышлял, передвигая в пылу раздумий хаотично какие-то бумаги и предметы на столе. Наконец он поднял голову.

– Позвольте спросить: о ком идет речь?

– Да вы, возможно, и слышали о нем. Капитан Фрей. Послан в эти воды для борьбы с пиратством, но затем сам ставший на этот позорный путь.

– Гм-гм, нет, не слышал. Ну хорошо. Ваши требования вполне справедливы и, конечно же, выполнимы. И простите, что я раньше не подумал о докторе. Да, вы срочно нуждаетесь в медицинской помощи. Я выделю вам одну из лучших кают на судне и приставлю к вам доктора. Позвольте проводить вас.

Доктору пришлось порядком повозиться с Джоном. Особенно пострадала спина. Раны от ударов кнута были многочисленны, довольно глубоки и, что самое главное, уже начали гноиться. Пошло в ход огромное количество мазей, настоек, аккуратно были наложены повязки и после всего этого Джон смог спокойно лечь на мягкую постель и отдохнуть от всего того, что ему пришлось пережить за последнее время. Лечь на мягкую постель… Господи! Как все это резко контрастировало с грязными бараками, ударами кнута, грубой руганью! Казалось, тому кошмару никогда не будет конца, а вот поди ж ты: уютная каюта, чистая постель. Неужели это не сон? Каюта, действительно, хороша. Джон еще и еще раз окинул ее взглядом. Вспоминалась своя капитанская каюта на «Генерале», вспомнилось первое плавание, честолюбивые планы. Вспомнилась Мери. Как она там в далекой и родной Англии? Ждет ли она его? Знает ли о том, что с ним приключилось? Как отреагирует на все это? Проклятый Фрей! Какое чудовищное преступление он совершил. Господи! Неужели он до сих пор не покарал этого изменника? Как он допускает такую несправедливость среди детей своих? Если он так справедлив и всемогущий, как о том так часто проповедуют священнослужители, то почему же он не наказывает зло? Почему земля не обрушится под ногами Фрея и не поглотит темень этого демона? Наверное, и до сих пор Джеймс продолжает бесчинствовать на море, жирует, стервец, и только ухмыляется в ответ на мысли о каре Господней. Погоди, Фрей! Для тебя уготовлена другая кара. Ты понимаешь только язык силы. Это ты получишь. Я обещаю тебе это!

Так, или примерно так, рассуждал Джон, когда дверь в каюту легонько скрипнула и в следующее мгновение на пороге появился пастор, который однако тут же остановился, чтобы убедиться – бодрствует Кросс или отдыхает, что означало: заходить прямо сейчас, или явиться потом.

– Заходите, заходите, святой отец. Рад буду поговорить с вами.

Пастор взял один из стульев, стоящих у стола, поставил его у постели больного и прежде, чем сесть, спросил:

– Простите, но, я думаю, вы позволите?

– Господи! О чем разговор. Конечно же. Садитесь.

Если бы Джон присмотрелся повнимательней к человеку, к которому он постоянно обращается «святой отец», то заметил бы, что он в данную минуту не очень соответствует своему привычному «святому» облику: не было на голове привычной плоской шляпы, да и вместо неизменного доверху застегнутого кафтана, было что-то непонятное, грубо сшитое, что нисколько не смущало его владельца. Да, впрочем, до этого ли было сейчас Джону? Столько всего пережито, столько намечается впереди! Столько всего хотелось расспросить у пастора. До его ли одежды было в эту минуту?

– Я еще раз приношу вам свое благодарность, святой отец, что вы фактически спасли мне жизнь, хотя, откровенно говоря, дело еще не доведено до конца. Побег в любую минуту может открыться, начнутся поиски. Было бы лучше всего побыстрее покинуть этот остров. Удивительнейшее дело: я чисто сердечно считал французов нашими союзниками и очень надеялся на поддержку губернатора Мартиники. Однако… Да-а, здесь на поддержку надеяться не стоит. Лучше плыть к Барбадосу или Ямайке.

– Да, я сейчас поговорю об этом с капитаном. Я же принес вам, как вы просили, письмо вашего батюшки. Однако я хотел бы более подробно рассказать вам, как все произошло, чтобы вы не думали, что это я украл его. Оно попало ко мне в руки только лишь вчера. Конечно же, я виноват, что сразу же не рассказал вам о последних словах вашего батюшки да о письме. Грешен, каюсь. Была мысль все забрать самому, ни с кем не делиться. Однако не я похитил письмо, да и смерть лекаря не на моей совести. Впрочем, обо всем по порядку.

И пастор начал свой рассказ. Он был долгим. Пастор ничего не скрыл от Джона. Все было рассказано как на духу, своего рода исповедь. Нет смысла пересказывать эту историю, поскольку вы все уже знаете. Единственное, о чем умолчал святой отец, так это о том, что случилось вчера здесь на Мартинике, на городской площади. По поведению Джона он видел, что тот ничего не знает ни о девушке, которая бросилась его спасать, ни о том господине, что сидел в ложе для гостей и вдруг приказал остановить казнь. Для того самого было неожиданностью появление на площадке девушки и Джона. В этом пастор не сомневался. Он видел, какое удивление было на лице того господина, когда он увидел девушку, но, наверное, еще больше, когда он спустился с ложа, подошел к человеку, лежавшему среди площади, и узнал в нем Кросса. В не меньшой мере все это было неожиданностью и для пастора. Да мало ли их было – этих неожиданностей и совпадений?! А встреча здесь же с Гретом Стоу не была ли громом среди ясного неба? Еще больше был бы удивлен сам Грет, если бы увидел пред свои ясны очи того, которого он давно числил среди умерших?

Пастор не знал, что это: простое совпадение или за этим кроется какая-то тайна, но подсознательно чувствовал: не нужно Кросса посвящать в события, что произошли на площади. Сам он о них не мог знать, поскольку был без сознания. А вот пастор старался не пропустить ни единого слова. Этот молодой и весьма дерзкий господин, бросившийся поначалу и к девушке, и к Джону, едва не приказывал самому губернатору. Он тотчас вернулся в свою ложу, из которой минуту назад так резко вскочил, о чем-то на высоких тонах побеседовал с теми, кто там восседал, а площадь вся застыла в ожидании и недоумении: что же происходит? Через мгновение она вздрогнула, когда до нее донеслись чересчур громкие слова разгорячившегося господина: «Иначе тяжелая артиллерия моего фрегата камня на камне не оставит от вашего города!» Не удивительно, что после таких слов все сделали так, как того и требовал этот самоуверенный англичанин. Девушку, которая еще не успела прийти в себя, прямо на руках отнесли в дом губернатора, который был неподалеку, а Кросса, тоже бесчувственного, оттащили в небольшую тюрьму на окраину города, столкнули в проем дверей, закрыли их и повесили увесистый замок.

Святой отец все это видел потому, что пошел следом и проследил за всем. Это было не праздное лобопытство. К тому времени он успел несколько раз перечитать письмо и рассмотреть карту и убедился: без подсказки, которая откроет тайну этих многочисленных крестиков на карте, искать сокровища будет крайне сложно. Он вновь и вновь вспоминал о конверте, который остался в другой руке убитого лекаря и понимал, что хозяин дома рано или поздно должен был обнаружить и труп, и конверт вместе с ним. Но если раньше это пастору и в голову не приходило, то теперь он знал наверняка: слова старика относительно того, что «вся тайна в конверте», нужно было понимать буквально. А вдруг Джон не выбросил конверт и сохранил его? Или заглянул вовнутрь и теперь знает тайну клада?

Одним словом, спасая Кросса, пастор думал и о себе. Выгода была обоюдной, и святого отца поэтому не мучали никакие угрызения совести относительно того, что действовал он с корыстью. Тем более, и рисковал он немало. А вдруг часовой оказался бы расторопней его? И лежать бы сейчас пастору с простреленной головой в худшем случае, или сидеть вместе с Джоном в том же подземелье – в лучшем.

Откровенно говоря, пастору очень хотелось сейчас сказать Кроссу о той девушке на площади. Она была англичанкой, назвала его по имени, они наверняка были знакомы, если не сказать больше. Не зря же она лишилась чувств, подумав, что Джона казнили. Но если сейчас ему все рассказать, он наверняка махнет рукой на поиски золота, а, напротив, займется поисками этой девушки, а это грозит непредсказуемыми последствиями. Она ведь в руках того горячего господина, который грозился разорить город, видимо, из-за нее. Город! А что они с Джоном в данную минуту для него? Пока они бесправны, нечего и думать о сопротивлении кому-то, тем более, – этому уверенному в себе нахалу да и властям города и острова тоже. Ведь по большому счету для них Кросс беглый раб, да и пастор тоже подневольный человек у капитана Питта. Вот найдут они сокровища, станут богатыми и влиятельными людьми, тогда можно будет нанять хоть целую флотилию, приплыть на Мартинику и выручить эту темноволосую красавицу, коль она так горько убивалась за Джоном и он, возможно, точно так же будет убиваться за ней.

Вот так наивно рассуждая и чистосердечно полагая, что это оправдывает его, пастор подошел к концу своего рассказа, так и не упомянув о случае на площади, твердо себе обещая, что расскажет об этом, непременно, но после золотого похода, и нескольких чистосердечных слов извинения будет вполне достаточно для того, чтобы Джон простил его за столь незначительную задержку этой новости.

– Вот так все и произошло, – закончил свою речь святой отец и умолк, стараясь перевести дух после столь утомительного рассказа.

Джон долго лежал, смотря в потолок, осмысливая случившееся. В эту минуту ему, наверное, вспоминались отец, родительский дом, да много ли чего иного. Рассказ пастора ведь пусть и не надолго, но возврашал его в прошлое.

– Да-а, интересно все получилось. Об этом Грете Стоу я, хотя и по наслышке, знаю. Это дружок Фрея, постоянный спутник всех его стычек и дуэлей Как он оказался в моем доме, догадываюсь, но вот почему он отправился через океан, имея на руках лишь карту и не имея ключа к ее разгадке, мне непонятно.

– Вы знаете, я вчера весь день думал об этом. Мне кажется, все это делалось под впечатлением эйфории, а не здравого размышления. Он был рад, что у него в руках оказалось карта, притом ведь конкретные-то крестики-пометки на ней имеются, что еще нужно? Где крестик – там и клад! Возможно, вначале его не смутило такое огромное количество крестиков на карте, или он просто-напросто не отдавал себе отчета в том, что искать клад во всех тридцати указанных местах – это необычайно долго, трудно и неопределенно. Возможно, он надеялся, что ключ к этим крестикам зашифрован в тексте самого письма, и рассчитывал за долгое время пути многократно перечитать его, вникнуть в суть и постараться расшифровать его.

– Возможно, возможно. Но удивляет и другое: почему он, будучи человеком при достатке, не нанял судно прямо в Бристоле и сразу же не отправился к острову, на котором зарыты сокровища. Судя по координатам, которые я прочел на той половинке карты, что вы нам предоставили, остров находится значительно южнее Кариб, Зачем было плыть сюда, чтобы потом последовать на юг?

– Думаю, об этом знает только он. Вернее, знал. Гм-гм… Возможно, он хотел сэкономить? Ведь отсюда до заветного острова ближе, чем от Бристоля, наем судна был бы намного дешевле.

Минуту оба помолчали.

– Да-а, сложно все. Но, я думаю, мы к этому разговору еще вернемся. А сейчас я бы хотел остаться наедине и прочитать письмо отца.

– Да, да, конечно, мистер Кросс. Вот оно. Я покидаю вас.

Когда дверь за пастором закрылась, Джон поднял к глазам сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и осмотрел. Лист был исписан мелким почерком с двух сторон и у Джона тут же легонько вздрогнула рука. Почерк был до боли знаком. Отец хотя и редко писал, но все же Джону иногда попадались на глаза его всевозможные пометки и записи. Но то все было так, ерунда, ничего серьезного. Теперь же, глядя на эти записи, Джон чувствовал, что держит в руках важнейший документ. Сокровища сокровищами, но и помимо нях для него сейчас должна открыться какая-то страшная тайна. Ведь жили они довольно стесненно, не так уж и богато, и вдруг несметные сокровища! Откуда им взяться? А если они и есть, то почему отец молчал столько лет? Что мешало ему раньше отправиться за ними? Нет, тут что-то не так. И Джон с волнением принялся за чтение письма.

«Сыну своему, Джону, пишу я эти строки.

То, что я расскажу сейчас тебе, наверняка повергнет тебя в шок, но и не рассказать не имею права, поскольку хочу очиститься перед тобой, да и вместе с тем хочу позаботиться о твоем будущем. Мне так хочется видеть тебя, мой мальчик, счастливым и богатым человеком. Конечно же, меня смущает то, что это золото орошено человеческой кровью, но утешаю себя мыслью о том, что вины в этом лично твоей нет. После того, как я столько учил тебя добру, честности и справедливости, тебе, конечно, дико будет прочесть то, о чем я сейчас поведаю, однако желание искупиться огромно, когда ты прочтешь это, меня уже не будет в живых, потому-то я и решаюсь на это откровение.

Итак, начну с того, что меня зовут Эдвардом Берди. Вернее, я был им. В юности. Меня влекло море, романтика, деньги, авантюры. Встреча с твоей матерью была чем-то необыкновенным в моей жизни. У меня нет слов, чтобы выразить то, как я ее любил, как… Впрочем, нет. В то время я, наверное, еще не так осознавал это, потому что море одержало победу в незримом споре с ней. Я оставил ее и окунулся с головой в авантюры. Собственно, зачем я кривлю душой и употребляю красивые словца, чтобы завуалировать то, чем я занимался в юности? А занимался я одним, но конкретным делом, имя которому – пиратство.»

Джона настолько поразило то, что прочел, что он даже на некоторое время оторвался от чтения, долго глядел в потолок и пытался осмыслить прочитанное. Если еще совсем недавно он то и дело слегка шевелил плечами, стараясь приглушить боль спины, которая, хотя слегка и приуспокоилась, но все же давала о себе знать, то сейчас он совершенно забыл о ней, как будто ее нет и никогда и не было. Прошло немало времени, пока Джон снова не принялся за чтение.

«Да, сынок, увы, но это так. В юности я совершенно по-другому смотрел на вещи, потому-то и взял много греха на свою душу. На моей совести не одна загубленная жизнь, не одно потопленное судно. Возможно, ты уже когда-нибудь слышал о знаменитом пиратском предводители прошлых лет капитане Эдварде Берли? Это был я.