Карта капитана Берли. Часть 2

Ехидный смешок выворачивал у нее все наизнанку, но и это было не самое худшее. Подняв голову и увидев, что к ним приближается Фрей, Мери едва ли не взвыла от безысходности. Она ясно понимала, что теперь-то вырваться из рук этого человека будет отнюдь не просто, если совсем невозможно, и приготовилась к самому худшему.

20

Боль. Не утихающая, пронизывающая все тело боль. И казадось, не будет ни конца ни края этой напасти. Особенно болела исхлестанная плетьми кровоточащая множеством ран спина. Если еще учесть и то, что Джон лежал на ней, то можно представить его страдания. Чтобы пригасить боль, он решил перелечь на бок, но лишь попытался сделать первое движение, как громко вскрикнул от пронзительной боли, от которой едва не потерял сознание. Делов-то всего: он лишь слегка повернул голову, но какая чудовищная боль в шее! Господи! Где она взялась? Ну ладно спина – это он помнит, как усердствовали надзиратели, работая хлыстами, но шея, шея-то?!

Где-то невдалеке послышался шум, чье-то хриплое сопение почти рядом и уже совсем громко:

– О! Оклемался, что ли? Эй ты, отзовись!

Джон не только не знал – кто это, друг или враг. Он вообще не знал, где он и что с ним происходит. Однако подсознательно чувствуя, что находится в опасности н что кто-то возможно пытается ему помочь, он хотел ответить этому человеку, но вместо слов послышалось какое-то невнятное хрипение и стон. Однако и этого оказалось достаточно тому, кто обращался минуту назад к Джону.

– Значит, живой. Порадую утром командира. Он грозился с тебя три шкуры содрать. Хи-хи, там и сдирать то нечего. Гы-гы-гы. Во потеха будет!

Вновь послышался шорох и удаляющиеся шаги. Да где же он, черт возьми! Превозмогая боль, Джон попытался приподняться и оглядеться. Давалось это ему с большим трудом, поскольку каждое движение причиняло неимоверную боль. Господи! Наверное никогда раньше ему не доводилось терпеть такой боли. Впрочем, нет. Однажды, еще в детстве, он едва не умер от страха и боли, когда спускаясь однажды в глубокий погреб, находящийся на подворье родительского дома, он оступился в полумраке и свалился по ступенькам на самое дно ударившись под конец о емкости с солениями. Это был страшный удар! Он не только жестоко ушибся, но и сломал ногу! Любое движение доставляло ему такую боль, что, помнится, он тогда ужаснулся мысли, что не сможет самостоятельно выбраться из этого жуткого подземного плена. А когда кто-нибудь рано или поздно спуститься в подвал, то обнаружит лишь только его бездыханное и к тому времени уже остывшее тело. Однако все же тогда он смог собрать воедино все остатки своих сил и превознемогая боль выбрался из той западни. Вот и теперь, лежать так дальше и ждать милостыни от судьбы он не мог. Джон по природе своей был человеком действия, и одно дело, когда активность его была стеснена другими, тем же Фреем и Ферраном, пленником которых он был и ничего не мог предпринять для своего освобождения, как ни старался, другое дело сейчас, когда он, вероятно, или уже на свободе или есть возможность бежать. Во всяком случае нужно осмотреться и сразу же, исходя из обстоятельств, принимать решение и действовать.

Вокруг было темно. Жутко темно. Лишь одно небольшое светлое пятно где-то вверху, почти под потолком. Джон напряг зрение и присмотрелся. Господи! Да это же всего-навсего кусок звездного неба! Просто за окном ночь и он видит ночное небо. Но что же окно-то такое крохотное? И почему небо расчерчено непонятными темными полосами. Боже! Да это же металлические прутья в окне-бойнице! Неужели опять неволя? Да когда же закончится это нашествие бед и неприятностей?! Когда же всему этому наступит конец, черт побери?!

От боли хотелось кричать во всю глотку, но Джон пересилил все это и поднялся. Его всего шатало, голова кружилась, ноги подкашивались, но он все-таки подошел к этой бойнице, потому что окном это небольшое отверстие в стене Джон называть не хотел. Оно было почти на уровне его лица, чуть-чуть выше головы. Так что, поднявшись на корточки или слегка подпрыгнув, можно было увидеть, что творится там, на свободе. Взглянув туда, Джон обратил внимание что низ окошечка находился как раз на уровне земли. Следовательно, темница, в который он находился, была чем-то типа подземелья, или такого себе редута, полузарытого в землю. Но главное – прутья. Окошко само по себе небольшое, а и в нем были замурованы три мощных металлических прута, которые, как Джон не хватался за них и не пытался потащить на себя, ни на дюйм не сдвинулись. Да что там дюйм. Прутья были абсолютно неподвижны. Это была какая-то фантастическая твердынь, монолит.

В окошке на фоне более светлого звездного неба Джон увидел темный силуэт человека, расхаживавшего взад-вперед, иногда исчезавшего, а затем появлявшегося с другой стороны, из чего следовало, что он обходил эту небольшую тюрьму вокруг. Джон чертыхнулся. Это усложняло побег. Но предпринимать что-либо все равно нужно было. Возможно, поддастся дверь? Джон понимал, что мысль эта наивна, если не глупа, но все же. Надежда-то всегда умирает последней, и если утопающий пытается ухватиться за соломинку, то почему бы человеку в неволе не питать надежды на старый и слабый цемент в кладке окна-решетки, расшатанную дверь и тому подобное?

Джон долго наощупь искал дверь и, когда наконец-то нашел ее, убедился, что она окована железом, прочна и никаких спасительных щелей и в помине не имелось. Что же предпринять? Джон опустился на пол и призадумался. Все смешалось у него в голове. Мысли о побеге путались с воспоминаниями о вчерашнем дне. Что с ним произошло? Внутренне он чувствовал, что вчера произошло что-то неординарное. Почему, собственно, что-то? Джон точно знал ответ на этот вопрос: вчера он должен был умереть. И дело даже не в этих чудовищных побоях, к которым он был уже привычен, хотя никогда еще они не были так жестоки. Именно они и были причиной того, что в конце концов он потерял сознание. Уже будучи в небытии, как бы сквозь сон, он ощутил, как ему на шее набрасывают веревку и хотя сознание, казалось, в это время и не работало, понял, что его собираются вешать. А когда канат так жутко сдавил шею, что невозможно было ни дышать, ни двигаться, Джон понял, что это конец, и пытался успеть перед смертью проститься с жизнью. Потом пришла темнота, провал в какую-то бездну и это была точка, по мнению Джона. Смерть. Все! После этого ничего не должно быть. Ни-че-го! И вот поди ж ты! Вот он снова дышит воздухом, смотрит на звездное небо, пытается выбраться из неволи. Он живет! Господи! Как часто мы стремимся к чему-то, пытаемся достичь каких-то высот, а когда это не получается, чувствуем себя глубоко несчастными. А оказывается, только жить на этой земле – это уже большое счастье. И в этом Джон убедился в данную минуту сполна.

Внезапно снаружи послышался глухой удар, короткий вскрик, какой-то шорох и возня и снова удары. Джон поспешил к окну, но ничего не увидел. Что случилось? Джон внутренне чувствовал: что что-то произошло. Но что, черт возьми!

Прошла томительная минута ожиданий, вторая. Тишина, удивительнейшая тишина вокруг. Лишь отдаленный шум моря, да вскрики ночных птиц.

Вдруг из темноты показался силуэт человека, но Джон сразу же обратил внимание, что он разительно отличался от того, за которым он наблюдал еще с полчаса назад. Чем это объяснить? Сменился караул? Так при чем здесь удары и вскрик? Человек этот метался туда-сюда, как бы чего-то ища. Увидев окошечко, он быстро устремился к нему, склонился над решеткой и получилось так, что их лица оказались сразу же едва ли не вплотную друг против друга. Но незнакомец не видел Джона в темноте, поэтому сдавленным голосом обратился в пустоту подземелья:

– Мистер Кросс! Джон Кросс! Отзовитесь!

Это было настолько неожиданно, что Джон в первое мгновение даже отпрянул от окна. Даже само обращение по имени было уже невероятным, поскольку в последнее время вокруг было только и слышно: «Мерзавец!», «Подлый раб!» «Бездельники!» и тому подобное. Но кроме этого, и голос незнакомца показался до боли знакомым, и хотя Джон в первое время так и не вспомнил, кому он принадлежит, зато совершенно точно отметил, что слышал раньше его в той свободной для себя жизни, которая казалась уже так далеко и возврата к которой уже не может быть никогда.

– Да, я здесь! Кто вы?

– Я пришел вас освободить. Сейчас открою дверь. Я с благими намерениями, так что не вздумайте нападать на меня. Я помогу вам.

Незнакомец снова скрылся. Через некоторое время Джон услышал шорохи у двери и сразу же устремился к ней. Было слышно, как человек по ту сторону двери чертыхается, видимо, у него что-то не получалось. Шорохи возле самой двери то возобновлялись, то умолкали, из чего Кросс предположил, что его освободитель подбирает ключ и все они пока что не подходят к замку. Казалось бы: ну чего волноваться? Неожиданно пришла помощь и этому обстоятельству нужно только радоваться. Однако Джон в это время будто сидел на игодках, и каждый шорох и чертыхание, доносившиеся к нему извне, отзывались в его душе вдвойне.

Наконец-то что-то в двери щелкнуло, раздался вздох облегчения и приглушенный радостный вскрик незнакомца, дверь дико заскрипела, да так, что, казалось, этот скрип услышали в самых отдаленных закоулках острова, и отворилась. На фоне звездного неба Джон увидел темный силуэт незнакомца, шагнувшего в дверной проем.

– Давайте руку, мистер Кросс. Тут крутые ступеньки.

Джон воспользовался помощью своего спасителя и, как оказалось, не зря. Хотя, и превозмогая боль, он все же худо-бедно передвигался по своей небольшой темнице. Теперь даже эти ступеньки явились едва ли непреодолимой преградой, настолько были сильны побои и травмы, нанесенные ему накануне. И все же с горем пополам он выбрался наружу с помощью своего спасителя, которому тут же, при свете звезд, попытался заглянуть в глаза.

– Боже правый! Святой отец?! Не может быть!

– Тише! Тише, мистер Кросс. Нас могут услышать.

– Да как же вы здесь очутились?

– Мне и самому не терпится вам это рассказать, да и вас о многом расспросить, но все это потом. Сейчас нам нужно как можно быстрее покинуть это место. Держитесь за меня.

Каждое движение доставляло Джону немалую боль, но юноша упорно следовал за своим спасителем. Иногда пастор почти нес его на спине, иногда поддерживал его под руку и все тащил и тащил за собой. Нужно отдать должное напористости и упрямству спасителя: ему было вне всякого сомнения самому тяжело, иногда он кряхтел и ворчал, но упорно двигался со своей, если можно так сказать, ношей вперед. Иногда слышался стон пострадавшего, и пастор все шепотом успокаивал его:

– Потерпите, потерпите, мистер Кросс. Понимаю, как вам тяжело. Я ведь видел, что с вами вытворяли палачи.

– Что?! Вы в курсе происшед…

– Потом, все потом я расскажу. Не шумите, прошу вас. Это может нас погубить.

Вдалеке послышались голоса. Беглецы тут же упали на землю, но обратили внимание, что в это время как раз пересекали какую-то тропу, и теперь выходило, что они лежали прямо на ней, и вполне вероятно, что на них могли запросто наткнуться. Поэтому они попытались отползти в сторону, в кусты. Однако сделать это было не так-то легко. В темноте и ориентировка сразу ухудшалась. Начав ползти куда-то в сторону пастор сам с нешуточной силой ударился об какую-то корягу и едва не взвыл от боли.

А голоса были уже совсем рядом. Худо-бедно беглецы все-таки полуотползли, полуоткатились в сторону и произошло это вовремя, поскольку уже через минуту, где они только что лежали, прошли изрядно подвыпившие французы, по всей видимости надзиратели, громко проклиная на все лады портовых девок, от которых они не получили того, что ожидали, но упорно заверяли друг друга, что завтра они непременно сгонят свою злость «на этих безмозглых баранах».

Когда голоса утихли вдали, Джон с грустной иронией заметил:

– Неужели сплошное кровавое мессиво на моей спине- это тоже всего-навсего плата за чьи-то неудачные любовные похождения?

– Понимаю вас, ох как понимаю. Увы, этот мир так жесток! Но нам нужно спешить.

Вскоре показался берег океана. Пастор облегченно вздохнул. Он помог Джону забраться в ближайшие заросли, и здесь наконец-то упав на песок, они позволили себе перевести дух. Некоторое время лежали молча, разбросав руки в сторону и наслаждаясь таким блаженным отдыхом после столь трудного для обоих перехода. Первым нарушил тишину пастор.

– Отдыхайте, мистер Кросс, и слушайте меня. Это очень важно. Не буду делать пространных предисловий, поскольку времени в обрез, и нам нужно успеть до рассвета попасть на борт корабля. Так вот, вы, конечно же, помните о последних словах вашего батюшки, на которые вы в тот момент, как я понял, не обратили особого внимания. А зря. Есть на самом деде и сокровища, и карта, которая ведет к ним. Скажу больше: она находится у меня. И все бы хорошо, но смущает одна деталь, которой не достает, чтобы замкнуть цепочку. Все есть, карта, пометки на ней, но чувствую… Впрочем, что зря говорить, я вам все покажу, не таясь. Но хочу, чтобы и вы ответили тем же. Я помно последние слова старика, относительно того, что вся тайна в конверте. В то время я воспринял их прямолинейно, мол, да если карта находится в конверте, то это и есть тайна в конверте. Теперь же, когда я перечитал письмо вашего батюшки много раз и долго изучал карту, понял, что, возможно, это единственное недостающее звено цепи находится в действительности в самом конверте, там пометка какая-нибудь или еще что-либо в этом роде. Поскольку карту увели у вас из-под носа, но это не моя работа, я потом вам все расскажу, то конверт-то хоть вы сохранили, не так ли? Ведь он наверняка должен был попасть в ваши руки.

Кросс минуту помолчал, пытаясь осмыслить случившееся. Ведь столько всего сразу свалилось на него, что нужно еще было во всем разобраться.

– Так что же вы все-таки хотите, святой отец?

– Буду до конца с вами откровенен: в обмен на конверт, или сведения с том, что было в том конверте, я спасаю вашу жизнь. Ведь то, что я сделал, это еще не все. Завтра, когда раскроется побег, перевернут здесь все вверх дном, ища вас. Выход один – поскорее покинуть остров. У меня есть судно, на котором можно укрыться. Не мое, конечно, но на нем мы сегодня же можем покинуть остров. Собственно, мы сразу же можем отправиться за сокровищами. И вы будете в доле. Возможно, вы все хотите иметь сами? Я тоже так хотел, но только запутался, да и едва не погиб. Да и не отправлюсь же я к тому острову на лодке. Крути не крути, а нужен корабль и команда, неизбежны расходы. Но лучше хоть это, чем вообще ничего. Впрочем, что я болтаю. Скоро будет светать. Так у вас есть конверт?

– Нет.

Пастор вскочил на ноги и тут же склонился над Джоном.

– Вы шутите, мистер Кросс? Ну скажите, что вы разыгрываете меня!

– Да нет, не разыгрываю. У меня действительно его нет.

– Но ведь он непременно должен был оказаться в ваших руках! Неужели вы, покидая дом, не обошли комнаты и не обнаружили…

– Да, все это было, и был конверт, который я в память об отце клялся сохранить. Но после того меня и бросали в океан со связанными руками, замечу, в камзоле, в кармане которого лежал конверт, и секли хлыстами на плантациях и от этих ударов рассыпался в прах не только полустертый конверт, но и сам камзол…

– Господин Неужели мы потеряли нить?

– Думаю, что нет. Ведь не только вы, но и я помнил последние слова отца касаемо того, что «вся тайна в конверте» и конечно же у меня хватило ума изучить конверт, заглянуть вовнутрь.

– Ну и? Было там что? Говорите же!

– Да было. И хотя конверт пропал, но краткую и, как я уже тогда понимал, очень важную пометку, нанесенную прямо на внутреннюю сторону конверта, я запомнил и храню ее в памяти.

– Господи! Славься имя твое!

Пастор облегченно вздохнул, вознеся руки к небу, но тут же снова обратился к Джону:

– Так наш договор остается в силе?

– Да что же вы все золотом меряете, святой отец? Вы ведь уже спасли меня! Уже за само это я ваш должник и было бы просто бесчестно не выполнить вашу просьбу. Не буду кривить душой: мне отнюдь не безразлична эта история с кладом, тем более, если это богатство завещал отец. Но если честно, то это для меня сейчас не главное. В первую очередь нужно сквитаться с негодяем, предавшим короля и корону…

– Бог с вами, мистер Кросс! Все это будет, если мы выберемся из всех передряг. Все! Лежите здесь и никуда ни ногой! Я запомнил это место и вскоре вернусь сюда с лодкой. Отдыхайте. Что-что, а это вам сейчас эх как необходимо.

Джон остался лежать в зарослях, а пастор стремительно помчался вдоль берега по направлению к пристани. Сейчас он не сильно опасался быть замеченным. В случае чего: я человек с «Фунта удачи» и там подтвердят это. Ничего предосудительного я не совершал. Взятки, милые мои, с меня гладки. Это успокаивало, хотя и понимал, что могло случиться и так, что никто не стал бы прислушиваться к его доводам, а поступили бы с ним так, как, от себя добавим, поступили с Кроссом, в ответ на его заверения, что он капитан английского судна. Потому-то, когда пастор наконец добрался до места, где стоял на якоре «Фунт удачи», он облегченно вздохнул, прошептал молитву, зашел медленно в воду и поплыл к кораблю.

На «Фунте удачи» горели топ-огни и не было видно никаких движений, а тем более не слышались ни шум, ни разговоры. Да и не мудрено: время было почти предрассветное.

– Эй, на «Фунте удачи»! Отзовитесь!

Послышался шум и крик вахтенного матроса:

– Что за черт?! Кто там?

– А, это ты, Томас?! Помоги мне подняться на борт. Да поскорее!

– Каналья! Да это же мой должник! Я убью тебя! Из-за тебя меня чуть не вздернули, дьявол тебя побери!

– «Убью!» Я тебя убью! У меня важное сообщение для капитана. Позовите скорей капитана! Да вытащите же вы меня, безбожники!

Скоро пастор был уже на корабле, а еще через несколько минут стоял в капитанской каюте и держал ответ перед еще сонным, но быстро взбодрившимся Питтом. Тот внимательно выслушал сбивчивый и торопливый рассказ торговца тканями, который еще вчера был готов целовать ему руки, а сейчас выдвигал какие-то условия и требования, но это нисколько не смутило капитана, так как говорил тот вещи заманчивые и было бы глупо не дать ему выговориться.

Томас в это время ожидал на палубе, продолжая нести свою вахту, но думал не столько о ней, сколько о наглеце, который так беспардонно обманул его накануне утром на пристани, а теперь у него еще хватило наглости вернуться да еще и нахальничать. Да вздернуть его – и того мало! Когда наконец на палубе показались и недавний беглец и капитан, Томас сразу же бросился к капитану:

– Это он, каналья, вчера сбежал, а я едва не пострадал, капитан. Нок-рея по нему плачет. Вздернуть бы его, командир. Как говорит ваш помощник: не нравится мне его шея.

– Много болтаешь, Томас. Быстро спустить лодку, взять людей и следовать туда, куда укажет… эта каналья. Да живее! Головой отвечаешь за операцию, Томас!

– Да, да, капитан! Слушаюсь! – и уже шепотом про себя добавил:– Ну, каналья, выкрутился…

Питт так и не уходил больше к себе в каюту. Он мерил шагами палубу, о чем-то размышлял, то и дело подходил к фальшборту и всматривался в предрассветную синеву, Лодки все не было. Если бы ему раньше сказали, что он будет так сильно переживать по этому поводу, он, возможно, просто бы не поверил. Но сейчас, за время ожидания лодки, он успел настолько много передумать всего и прикинуть всевозможные варианты, настолько проникся авантюрой поиска сокровищ, что чувствовал себя, как на иголках, и молил об удачном возвращении своих людей.

Когда уж вовсе начало рассветать, Питт встревожился не на шутку. Даже если лодка и вернется, но будет замечена с берега, это может плачевно кончиться. Ведь когда начнут искать беглеца, кто-то может подсказать службам острова о ночных «путешественниках», следовавших от берега к «Фунту удачи». Те, конечно же, заявятся на борт его корабля, и что? Конец мечтам? О, Господи! Только не это! Как видим, золотой лихорадкой, которой в свое время переболели и пастор, и Грет Стой, и покойный лекарь, теперь заболел и капитан «Фунта удачи» Томас Питт. Да, болезнь, смеем заметить, довольно-таки заразная и спасения от нее практически нет.

Но вот послышались всплески ударов весел об воду, а вскоре показалась и лодка. Ну, слава Богу! Вроде бы успели, Капитан присмотрелся вокруг: в предрассветной дымке не было заметно еще ни берега, ни близстоящих судов. Наверное, пронесло. Дай бы Бог!

Питт принялся пристально всматриваться в людей, сидящих в лодке, там ли тот, о ком говорил торговец тканями? Да, вроде есть. Точно есть! Иитересно, интересно!

Лодку вскоре подняли, и капитан сразу же пригласил своих предрассветных гостей к себе в каюту. Когда они оказались в ней одни, втроем, он сразу же предложил гостям стулья, поспешно уселся напротив них и, прихлопнув ладонями, потер ними:

– Ну, что? Я думаю, нам будет о чем поговорить? Верно?

21

– Нехорошо, мисс Мери, ох как нехорошо получилось. Его превосходительство, губернатор острова, внял моим настойчивым просьбам и любезно предоставил в ваше распоряжение, мисс Мери, одну из лучших комнат в своем дворце, чтобы вы чувствовали там себя удобно и не были стеснены ни в каких своих желаниях. Лучший доктор, который имеется на этом острове, буквально не отходил от вашей постели, чтобы в любой момент выполнить свой долг и помочь вам, самые расторопные и галантные слуги дежурили у двери, чтобы тут же доставить вам завтрак, если вы того пожелаете…

– Да-да, одного из них я видела, – с ехидством в голосе заметила Мери. – О-о-очень галантен: небрит, груб, неотесан. И пожелания мои выполнял действительно расторопно: «Не велено!»

Фрей дипломатично прокашлялся и, хотя было заметно, что эта реплика здорово задела его, он, не подавая вида, продолжил:

– А что в ответ? Вместо благодарности губернатору, да и, извините мне, за заботу и гостеприимство вы сломали стулья, разбили окно. И это с вашим-то воспитанием, мисс Мери!

Девушка, казалось, вовсе и не слушает его. Всем своим видом она показывала, что ее нисколько не интересует то, что говорит собеседник, и что все ее внимание поглощено созерцанием красот каюты Фрея, которая была хороша. Какое обилие резного орнамента, какая изысканная отделка шикарной мебели, какое огромное количество свечей в настольных и стенных шандалах! Мери восхищенно прищелкнула языком:

– Да-а, какая здесь у вас красота! Во время плавания здесь, наверное, очень уютно, не так ли, Фрей?

Тот, расхаживая перед этим по каюте, остановился и с удивлением посмотрел на нее: к чему бы это? Но ответил дипломатично и уклончиво:

– Да, конечно, Да вы, собственно, и сами можете в этом убедиться, если составите мне компанию в очередном плавании.

Мери громко рассмеялась, и смех ее длился настолько долго, что Фрей начал с опаской поглядывать на девушку, мол, что это с ней? А та долго еще вытирала невольные слезы, вызванные смехом.

– Спасибо, Фрей. Потешили вы меня на славу. Да-а-а.

– Да что вы это, право слова, мисс Мери. К чему эта ирония?

Мери демонстративно подняла брови, показывая тем самым свое удивление.

– Ох какие мы ранимые. С каких это пор, Фрей?

– Простите… Мистер Фрей.

– Ну-у-у, не забывайся Фрей. Такой неслыханный подонок, как ты, и «мистер»? Даже смешно.

Фрей побагровел.

– Вы забываетесь!

– Да нет, это ты забываешься. Такой галантный кавалер, у которого даже слуги такие галантные, – Мери с трудом подавила очередной приступ смеха, – минуту назад предлагал даме место в своей каюте на время очередного путешествия, и вдруг подымает на нее голос. Ну и кавалер! Однако. Это с вашим-то воспитанием?

Девушка вновь рассмеялась, а Фрей застыл в растерянности, не зная, как ему поступить. Это была непривычная для него ситуация, Был он человеком смелым и решительным, и это отражалось также и на его поведении с женщинами. Но еще никто и никогда не вел себя так с ним. Он мог позволить себе, и притом довольно часто, и насмешки, и грубость по отношению к дамам, но чтобы вот так язвили в его адрес…

– Кстати, а какая будет цель очередного, как вы говорите, плавания?

Фрей пристально посмотрел на собеседницу.

– Не пойму я вас, мисс Мери. То вы язвите, то спрашиваете вроде бы серьезно, и пойми тут, где вы разыгрываете меня, где вы искренни.

– Да помилуйте! Какой уж тут розыгрыш? Имею ль я право поинтересоваться целью вашего предстоящего плавания, коль скоро вы предлагаете мне также принять в нем участие?

– Да конечно же, мисс Мери. Только вы ведь и сами знаете: послан я сюда королем для борьбы с пиратством…