Золотой остров. Часть 2

– Смотри, Генри, на нем до сих пор кровь! Ты даже не смыл ее с ножа!

– Нет! – в отчаянии закричал обреченный пират. – Это кровь гусей. Этим ножом я отсекал головы гусей! Богом клянусь! Вспомните, я ведь вчера их приносил к ужину. Ну, вспомните же!..

– Ага, Генри, попался! На ноже нет никакой крови, а ты уже и в штаны наложил, да басню на ходу выдумал, выгораживая себя. Видит небо: ты виновен, Генри. Найди в себе мужество ответить за свою мерзость.

Придирчивый обвинитель уже потянулся к рукояти пистолета. Развязка получилась более драматичной, чем можно было ожидать: уловив это движение, Бэнкс молниеносно выхватил из-за пояса второй пистолет (он по обыкновению носил оба) и тут же разрядил его в грудь своего неудачливого палача. Тело резко дернулось назад и рухнуло на землю, ведь стреляли в упор, и смерть наступила мгновенно. В ту же минуту прозвучал еще один выстрел и убийца лег рядом со своей жертвой.

Все были потрясены случившимся и молча, не проронив ни слова, покинули жуткое место и отправились в лагерь. Никому даже и в голову не пришло забрать драгоценности, которыми были напичканы четверо убитых.

Семь трупов остались лежать под безжалостно палящими лучами солнца. Пройдет время, их исклюют птицы, и лишь кучка человеческих костей будет напоминать о разыгравшейся здесь трагедии. И если овраг, где пираты отправляли на тот свет невольников, переносивших сокровища в пещеру, можно назвать оврагом смерти, то и поляна с полным правом будет наименована точно так же.

Любых, даже самых пренеприятных результатов ожидал Уот от визита Билли к Сленсеру. Но та весть, с которой вернулся его посланец, просто ошарашила. Показалось, что время остановилось, а мир вокруг перестал существовать. Известие подкосило Уота, и он долго не выходил из своей комнаты, вновь и вновь переосмысливая все случившееся. Беда обычно тем ужасней, чем она неожиданней. Уот был твердо уверен, что все это время Штейла находилась в безопасности. И вдруг… Уж как судьба бросала Уота, пришлось побывать на другом конце света, и то все завершилось благополучно. Штейла же оставалась на родной земле, на свободе. Как она могла оказаться в монастыре? Уот частенько читал ей о восточных религиях, о леденящих кровь разгулах инквизиции в католической Испании. Штейла искренне возмущалась столь крайними проявлениями религиозного фанатизма. Более того, часто смеялась над глупостью, засоренностью верующих и вдруг сама уходит в монастырь. Нет, никогда Уот не поверит, что Штейла добровольно могла обречь себя на столь жалкое существование, коим, вне всякого сомнения, является жизнь в монастыре. Возможно, что лавина потрясений (смерть отца, пожар, приговор Уоту) сломила ее, и она решилась на этот крайний шаг? Нет! Уот достаточно хорошо знал Штейлу, чтобы поверить в такое. Неудачи никогда не приводили девушку в растерянность, они только раззадоривали ее, подталкивали к преодолению очередных передряг, удваивали силу. Правда, теперь все обстояло серьезней, но все же. Штейла всегда оставалась Штейлой.

Уот не мог поверить в реальность случившегося. Он вновь и вновь прокручивал в своем сознании обнаружившиеся факты и цеплялся за малейшую надежду. «Произошла какая-то ошибка», – мысленно твердил себе и верил, что любимая жива. Да, конечно, жива! Как можно верить в нелепицу? Он разыщет ее во что бы то ни стало!

Проведя бессонную ночь, Уот – еще не забрезжил рассвет – сидел в коляске, которая направлялась к монастырю, где, судя из вестей Билли, произошла трагедия. Да, он должен сам побывать на месте и все выяснить. Обязательно окажется, что произошла ошибка, что Штейла жива, и он уже сегодня заключит ее в объятия.

Возможен и иной поворот дела. Уот даже приподнялся в коляске: как он об этом раньше не подумал? Может, и ноги Штейлы никогда не было в том монастыре, что граф этот, заподозрив неладное, просто солгал непрошеному гостю, чтобы упредить излишние расспросы. Ведь ясно, что он желает оставить Штейлу возле себя. Да, конечно, все так и есть! Ведь признался же Сленсер, что мать Штейлы живет в его доме, а значит… Уот уже хотел дать команду поворачивать, чтобы следовать к дому графа Сленссера, но в последний момент передумал. Он вдруг поверил, что следы Штейлы нужно искать не в монастыре, а в доме графа, и все же решил не прерывать намеченной поездки. Ему граф ответит то же, что и Билли, сколь бы искусно не подошел Уот к нему. Побывав же в монастыре, убедившись во всем, Уот сможет более жестко разговаривать с графом: нет, мол, мил человек, не лги, в монастыре о Штейле и слыхом не слыхали. Говори, подлец, где девушка!

Так или примерно так утешал себя Уот весь остаток пути, и когда коляска наконец-то остановилась у стен монастыря, он уже был почти спокоен и почти твердо верил, что страшная весть здесь не подтвердится.

Громом среди ясного неба стали для него слова настоятельницы монастыря, подтвердившей ужасную весть. Потрясенный юноша, терявший остатки какой бы то ни было надежды, вновь и вновь переспрашивал матерь игуменью: может, то была не она? Возможно, речь о другой послушнице, ведь мирские имена остаются за монастырскими вратами. Игуменья сокрушенно качала головой:

– Увы, сын мой, сколь не прискорбно сообщать мне об этом, но речь идет именно о Штейле Сиддонс. Она однажды произнесла это имя, когда только пришла к нам, но я запомнила его. И все потому, что была тронута рассказами этой страдалицы, ведь столько всего свалилось на нее в мирской жизни! Так просила она, сердешная, крова, так жаждала забыться в молитвах, что нужно было иметь каменное сердце, чтобы не проникнуться сочувствием к несчастной. Я буквально не отходила от ее постели, ведь в первое время Штейла слегла, сердешная. Потом пошло на поправку, да вдруг этот нелепый случай: оступилась у края пропасти…

Уот долго не поднимал голову. Она была свинцово тяжелой, взгляд сверлил угол стола.

– Но ведь тело не было найдено, ее никто не видел мертвой. Ведь она упала в реку? Так?

– Сын мой, тебя будут вечно терзать сомнения, если раз и навсегда не убедишься, что произошло, то произошло. – Игуменья со вздохом поднялась из-за стола и направилась к двери. – Пойдем, дитя мое, я покажу тебе то скорбное место.

Долго ветер трепал волосы Уота, стоявшего на краю огромной пропасти и всматривавшегося в ненавистную даль, раскинувшуюся там, внизу. Велико было желание не верить в чудовищность происходящего, но реальность прогоняла сомнения. Да, верить в спасение человека, сорвавшегося с такой чудовищной высоты…

– Гость, может, хочет осмотреть место, где жила несчастная, я проведу.

– Нет. Благодарю вас.

Если путь в монастырь был наполнен для Уота оптимизмом и верой в благоприятный исход дела, то на обратной дороге его переполняли чувства отчаяния, боли и горя. Столько планов, столько задумок было у Уота относительно будущего, и вдруг в одночасье все это оказалось глупой выдумкой, ненужным ребячеством. Ведь последующий день он провел в комнате, снимаемой в Лондоне. Ни разу не вспомнил Уот о друзьях, ожидающих его на «Эльдорадо», о визите к графу Сленсеру, судье Гилберту и в приют, о котором упомянул в разговоре старик из дома Сиддонсов. А ведь Уот твердо намерен совершить эти визиты. Теперь все казалось таким далеким и ненужным, и сколько Билли не тормошил его, напоминая о делах, он в ответ смотрел на друга безучастным взглядом и молчал.

Понимая, что в таком состоянии принимать какие-то решения, а тем более совершать визиты к людям, от которых можно ожидать опасности, Уот не сможет, Билли решил вернуться на «Эльдорадо», успокоиться, а задуманное отложить до лучших времен. Рассчитавшись за проживание, Билли приказал кучеру готовить коляску, а вскоре они мчались в сторону Кентенбери.

Билли вспоминал, какой оживленной, исполненной оптимизма была дорога в Лондон. Уот радостно предвкушал счастье предстоящих встреч. А теперь… Билли мысленно сравнивал его нынешнего, молчаливого с тем – не умолкавшим, ожидающим счастья, любви. Он верил, что скоро обнимет самого дорогого на земле человека. Удивляясь столь разительной перемене в друге, Билли, конечно же, понимал ее причину, потому-то благоразумно предпочел молчать, давая возможность Уоту побыть наедине с собой. Ведь слова в данном случае, сколь бы участливы они ни были, скорее излишни.

Солнце поднималось все выше и выше, коляска, подпрыгивая на дорожных ухабах, проделала уже немалое расстояние. И если Уот о пище думал меньше всего, то Билли все острее ощущал голод. Потому-то он подбодрился, увидев у дороги трактир с выцветшей от времени вывеской «У Матильды».

Билли легонько прикоснулся к плечу Уота:

– Если даже у тебя сейчас и нет аппетита, все же хоть что-нибудь отправить в желудок стоит: дорога длинная, и не будем сами себе создавать проблем.

Коляска свернула на подворье и остановилась у входа в трактир. Билли спрыгнул на землю, Уот продолжал сидеть.

– Уолтер, приди в себя! Я все понимаю, но нельзя же терять голову. Пойдем, дружище. Голод уравнивает всех. Не мы одни такие. Вон смотри: двое лошадей дожидаются своих хозяев. И уж на что спешили всадники – лошади, погляди, все в мыле – а перед голодом не устояли, тоже заглянули сюда. Пойдем, Уот!

Друзья направились к двери, которая в это время распахнулась, и пара глаз, устремленная на приближающихся путников, на мгновение застыла от удивления…

Матильда, гремя мисками, мельком взглянула на одного из гостей и удивилась выражению его лица. Странная гримаса пробежала по нему, гость, бросив пищу, привстал. Хозяйка поняла, что что-то произошло. Она проследила, куда смотрел гость, и увидела уходящую на кухню Штейлу. Заезжий человек буквально оцепенел. Да, подумала хозяйка, интерес к ее работнице тут не праздный.

– Одно только слово, миссис. Как эта девушка оказалась здесь?

Матильда невольно улыбнулась: гость определенно не понимал, с кем имеет дело. Уж больно открыто демонстрировал он свою заинтересованность Штейлой, слишком очевидно его нетерпение. Матильда не была бы сама собой, если бы не почувствовала в первый же миг, что из этого дельца можно извлечь выгоду. Уж в чем в чем, а в человеческих слабостях она разбиралась прекрасно. Она мгновенно оценивала ситуа-цию, умела выбрать момент, когда человек становится податливым, и глупо не слепить из этого воска фигурку по своему вкусу.

– Миссис! – Гость повысил голос, в нем появились нотки раздражения. – Я задал вопрос! Как с ответом?

Матильда еще шире улыбнулась. Она любила такие моменты. Это просто блаженство, когда кто-то пенится от негодования, сходит с ума, приходит в бешенство, а ты в это время корчишь из себя сущую невинность, чем еще больше выводишь собеседника.

– Вы, сударь, наверное, забыли, что находитесь в Англии.

– Не понимаю. К чему вы это?

– Да уж чего проще. За еду, что у вас на столе, вы платить, надеюсь, собираетесь?

– Да черт возьми! Разумеется! Я спрашиваю о другом!

– И я о том же. За мои хлопоты у стола вы платить собираетесь. Почему же тогда решили, что все остальное будет предоставлено вам бесплатно?

Мурлыча какую-то незамысловатую песенку, хозяйка принялась с равнодушным видом протирать соседние столы. Гость чертыхнулся и буквально взревел:

– Видимо, вы не знаете, с кем имеете дело…

В это время из дверей кухни вышла Штейла и гость осекся на полуслове. Девушка, озабоченная своими мыслями, поспешила к выходу. Гоббс не сводил с нее глаз. Казалось, он подался всем телом за ней, чтобы выказать себя, чтобы девушка его заметила. Но девушка совершенно равнодушно проследовала мимо и уже была возле двери, когда Джон не выдержал и окликнул ее:

– Штейла!

Девушка резко остановилась, медленно, нерешительно повернулась, чтобы взглянуть на человека, окликнувшего ее. У гостя было такое выражение лица, будто он только и ждал радостного вскрика Штейлы. Глаза его сверкали. Но чувства, легко читаемые на лице девушки, были совершенно противоположными. В глазах удивление, на лбу легкая морщинка свидетельствовали о том, что она силится узнать или вспомнить. Гоббс улыбнулся: сейчас, сейчас…

Штейла пожала плечами и, виновато бросив: «Прошу прощения, сэр», снова направилась к двери. Улыбка вмиг исчезла с лица гостя. Прилив отчаяния выразился в повторном крике: «Штейла!». Он рванулся за ней. Но сделав несколько шагов и едва успев схватить Штейлу за руку, почувствовал, как тяжелый деревянный стул с грохотом опускается ему на голову (рука у Матильды была тяжелой), и он, подкошенный, свалился на пол. Все застыли от неожиданности, а хозяйка, ставя на место мебель, проворчала:

– Не знаешь, наглец, с кем имеешь дело. Ишь, какой проворный.

Ошеломленный Сесил наконец-то пришел в себя и попытался вскочить со своего места. Но Матильда не была бы Матильдой, если бы не умела просчитывать ситуацию наперед. Она уже предусмотрительно стояла рядом, и только Томас сделал первое движение, как ее массивная рука легла ему на плечо, прочно усаживая обратно:

– Не кипятись, дорогой. Ничего с твоим другом не случится. Сейчас оклемается. А давать ход рукам в моем доме никому не позволено. Здесь я хозяйка. – И уже до Штейлы: – Куда ты направилась, дитятко?

Штейла нимало не встревожилась случившимся.

– На луга… На пастбища… Хочу посмотреть…

– Ничего смотреть не нужно. Пойди на кухню, займись мясом.

– Но, хозяйка…

– Никаких «но». Делай, что велено.

Возражать Матильде было бесполезно. Скрепя сердце (так неожиданно сорвалось задуманное) Штейла решила, что будет благоразумнее не заострять отношения с хозяйкой. Да еще в такой неподходящий момент. Будет еще время для побега. Она направилась на кухню и занялась своим делом.

Работа, однако, продвигалась ни шатко ни валко. Все из рук вон. Мысли девушки были далеко. Она еще и еще возвращалась к ситуации, когда хозяйка хотела отравить постояльца. Неустанно сознание сверлила мысль поскорее покинуть это ужасное место. А тут еще этот незнакомец, окликнувший ее по имени. Чем-то забытым веяло от его внешности, но она никак не могла вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах они встречались. Иной раз любопытство не оставило бы ее в покое, она охотно пошла бы на общение, тем более, если они когда-то знали друг друга. Сейчас же, после всего случившегося, смертельно напуганная, видя во всем опасность, Штейла страстно желала, чтобы этот человек быстрее покинул трактир и больше не приставал к ней с расспросами.

Матильда же, отсылая прислугу на кухню, знала, что делает. Она понимала: девушка может ей сейчас понадобиться, и решила держать ее, что называется, под рукой. Гость придет в себя и снова начнет домогаться Штейлы, в этом она не сомневалась. Уж больно нетерпелив был он, уж больно горели его глаза. Ой, не пожалеет он сейчас монет, чтобы оплатить каждое ее слово.

Через некоторое время послышался стон, гость с помощью своего спутника, кряхтя и охая, сел на стул. Он тер ушибленное место на голове, чертыхаясь при этом на чем свет стоит. Матильда не заставила себя ждать: ситуацию нужно было брать под контроль.

– Это вы хорошо, сэр, сказали относительно того, что нужно знать, с кем имеешь дело. Думаю, я вас просветила. Мне бы хотелось иметь дело с умным человеком. За мной не заржавеет. Хорошие деньги – хороший обед, большие деньги – большая помощь в том, что вас интересует. Дармовщина здесь не проходит.

Гоббс иронически хмыкнул, покачал сокрушительно головой. Он взглянул на Сесила, который только развел руками: мол, не понимаю, что происходит, решай сам.

Гоббс вздохнул и взглянул на хозяйку:

– Ох и ведьма же нам попалась, Томас. Ну да ладно.

Он достал из кармана горсть монет и небрежно бросил их на стол. Лицо его было самодовольно, он упивался зрелищем. По его мнению, жест был впечатляющим, ситуация эффектной, и он с видом победителя наблюдал, как заносчивая хозяйка поспешно собирала со стола деньги, а за одной закатившейся под стол монетой не погнушалась сама полезть, при всей своей тучной комплекции. Он был уверен, что проучил ее: на полу, у его ног.

Но миг триумфа был недолог. Матильда быстро заговорила:

– Ну что же, за обед господин заплатил, благодарствую. Теперь можно поговорить и о том, чем вы интересовались, сэр.

Гоббс вскочил, побагровев.

– Да ты что, старая! За эти деньги… В своем ли ты уме?

– Не вижу повода для возмущений. А за разбитый стул, при помощи которого я остановила бандита после выходки в адрес моей работницы? А плата за беспорядки, учиненные вами? Бедняжка, поди, до сих пор не может придти в себя от испуга. Что же это будет, если все посетители станут работниц за руки хватать, да хозяйкам, чего доброго, под юбки лазить?

Гоббс искренне рассмеялся и брезгливо сплюнул.

– Кому ты, старая, нужна? Господи – Исуси! Неужто на тебя, ведьму, кто-нибудь позарится?

Матильда и ухом не повела в ответ на грубость. Но голос ее явно посуровел:

– За обед вами заплачено, не буду мешать управиться с ним. Но еще одна выходка, и вас вышвырнут из этого дома с треском.

Она преспокойно направилась к кухне. Гоббс, видя такой поворот дела и резонно решив не обострять отношений, окликнул Матильду:

– Хозяйка! – Та остановилась, и он выпалил без церемоний: – Сколько вы хотите за свою работницу?

Матильда повернулась, она была искренне удивлена.

– Что вы имеете в виду, сэр? – А после паузы: – Постель?

– Нет. Я хочу забрать ее с собой. Сколько я должен вам?

Матильда вернулась, села на один из стульев почти рядом с гостями и в раздумии пожала плечами:

– Уж и не знаю, как поступить, больно неожиданная просьба. – Хозяйка минуту помолчала и, видимо, приняла решение. – Я, конечно, понимаю, что за обед взяла с вас лишку, но теперь и вы должны понять, что в деле, о котором вы просите, не может быть лишку. При ее красоте и…

– Говорите цену, миссис.

Матильда вздохнула. Было непонятно, искренне она сомневается или набивает цену.

– Не знаю, как я смогу без нее. Такая работящая, здесь все на ней держится. Животных накормит, на кухне управляется…

Гоббс достал пригоршню золотых монет и высыпал на стол. То ли золотой блеск зайчиком отразился на поверхности влажной глазной роговицы Матильды, то ли природа блеснувшего в ее глазах огонька была совсем другого происхождения, но все же Гоббс, глядя на нее, внутренне почувствовал, что сделка состоится.

– Она и в комнатах уберет…

Гоббс извлек из кармана вторую пригоршню.

– Учитывая остаток, переплаченный за обед, в чем вы сами признались, думаю, эта сумма щедрая, какой бы работящей девушка не была.

Матильда снова вздохнула, но Гоббс опередил ее.

– Вы намекали мне быть человеком дела. Как видите, я играю в открытую. Будьте и вы ответственны за свои слова. Нельзя же поднимать цену до бесконечности. Я предложил немалые деньги. Глупо не принять их.

Матильда снова вздохнула. Гоббс решил «дожать» ее.

– На эти деньги вы сможете нанять уйму других работниц, я ведь могу и передумать. Не повернется ли дело так, что она убежит от вас вместе со мной? Останетесь и без денег, и без нее? Так как?

Матильда встала, стала собирать со стола монеты.

– От сердца отрываю ее, сэр. Только вам, другому бы никогда не уступила.

Хозяйка скрылась в кухне. Сесил, предчувствуя скорую развязку, принялся уплетать остатки обеда, не пропадать же добру. Гоббс и не прикоснулся к пище. До того ли ему, когда через минуту произойдет то, о чем он раньше и мечтать не смел. Гоббс встал, стремительно заходил взад-вперед, нетерпеливо ожидая возвращения хозяйки с девушкой. Минуты казались ему вечностью.

Штейла в который раз укладывала на деревянной доске выскальзывающий из рук увесистый кусок мяса, когда вошла взволнованная хозяйка. Она была очень возбуждена. Джоуш в это время чистил овощи. Матильда что-то шепнула ему на ухо и поспешила в другой конец кухни. Когда хозяйка стала наливать большую кружку вина, Штейла интуитивно почувствовала: сейчас должно нечто произойти. Матильда встала на стул, достала из подвесного шкафа знакомый уже небольшой флакон, и девушка все поняла. Она лихорадочно закромсала ножем, а еще более лихорадочно старалась сообразить, что же ей предпринять. Время неслось стремительно, и она боялась не успеть. Как предотвратить злодейство?

Матильда тем временем поставила флакон на место, взяла кружку с вином и направилась к двери. Медлить было нельзя. Штейла оставила мясо, бросилась вслед за хозяйкой и сильно толкнула ее руку, державшую кружку. От резвого толчка она выскользнула из рук Матильды и с грохотом ударилась об пол. Вино растеклось большой лужей. Наступила неловкая пауза. Матильда застыла от неожиданности, а Джоуш наблюдал, что предпримет хозяйка. Штейла виновато опустила голову.

– Ой! Простите, хозяйка. Я такая неловкая. Мигом все уберу. Не сердитесь.

Она торопливо принялась собирать осколки. Матильда не сводила с нее изумленных глаз. Она, кажется, начала что-то понимать. Может, вспомнила случай с ночным гостем, когда Штейла тоже вела себя очень странно. Матильда схватила девушку за волосы и, приподняв таким образом, вонзилась в нее взглядом. Штейле стало не по себе от столь сурового вида хозяйки. Она еще никогда не видела ее такой.

– Так, говоришь, ты нечаянно сделала это?

– Конечно, хозяйка. Как вы могли усомниться? Ой, больно!

Матильда крепко держала волосы девушки.