Золотой остров. Часть 2

– Вот так-то лучше будет, капитан.

Гоббс взвыл:

– Сволочи! Быдло! Что вы задумали, мерзавцы? На своего капитана руку поднять? А-а-а!

Он рванулся, чтобы сбить с ног своих обидчиков, вцепиться им зубами в горло. Эмоции переполняли капитана. Но пираты расступились, он сделал несколько неуклюжих шагов, споткнулся и упал, уткнувшись лицом в песок. Горлопаня, обиженный брызгал слюной, и теперь к уголкам его рта приклеилась масса песчинок, от которых он начал отплевываться. Зрелище было неприглядное, а положение, в которое попал капитан, и вовсе незавидное.

Гоббс ощутил боль возле кадыка и, подняв взор, заметил, что к горлу его наставлено острие шпаги. Ужаснейшее чувство овладело им. Сколько раз, идя напропалую в бой, он глядел в глаза смерти и не боялся ее. То ли азарт борьбы притуплял чувство опасности, то ли веровал, что пуля неприятеля просвистит мимо, а острие шпаги промахнется, не вонзится в тело. Во всяком случае, он кипел энергией и был переполнен желанием бороться за свою жизнь. Сейчас же ситуация оказалась до боли непривычной. Не было возможности побороться за свою жизнь, не было идеи, за которую не жалко бы и умереть. Вместо этого – жалкое чувство беспомощности, болезненное осознание безысходности. Выбора не было. Сейчас все будет исполнено безукоризненно, но, увы, не в пользу Гоббса. Он закрыл глаза и приготовился к смерти.

Однако неожиданно у него появился шанс.

– Но прежде, чем мы убьем тебя, ты расскажешь нам, где прячешь сокровища.

Гоббс удивился такому повороту событий.

– Что вы, олухи, несете? Какие сокровища?

– Те, что ты навешал на убитых тобою наших друзей. То золото, гад, что Джону в рот набил. Это твоя месть за вчерашнее, чтобы другим не повадно было? Говори, сволочь, где золото наше прячешь?

Удар шпаги плашмя по спине был настолько мощным, что треснула не только ткань камзола, но и кожа под ней. Гоббс застонал не столько от боли, сколько от осознания того, что ему теперь предстоит испытать.

– Молчишь, подлец? Сейчас ты заговоришь.

Не станем травмировать психику читателя подробным описанием пыток, которым подвергли пираты своего бывшего предводителя, дабы выведать у него тайну. А в том, что она существовала, они не сомневались. Кончилось тем, что, ничего не добившись, пираты решили взять Гоббса измором. Он был крепко и надежно привязан к стволу колючей пальмы. Вечерами от костра доносились кружащие голову ароматы, но никто пищу ему не подносил. Мало того, некоторые наиболее озлобленные приходили к своему бывшему капитану с куском мяса, садились рядом, принимались аппетитно уплетать, смачно причмокивая и похваливая вкусовые качества того, что они отправляли себе в желудок. Видя мучения жертвы, радовались еще больше.

– Золотишко, капитан. Скажи, где прячешь золотишко, и садись к костру.

– Молчит. Я не удивлюсь, если он заодно с беглецами. Сдается мне, тут все давно продумано. И копил он золото специально для того, чтобы потом его дружки одну часть спрятали на острове, а вторую увезли на нашем корабле, оставив нас с носом.

– Если он завтра не скажет всю правду, я собственноручно заколю его.

– Зачем лишний раз тупить шпагу? Эта сволочь и так издохнет.

– Единственное, что он полезного сделал, это предусмотрительно припас в пещере бочонок вина, который к сегодняшнему дню был так кстати.

Наступила ночь. Догорали остатки костра. Пираты, накануне изрядно потешившись вином, в эту ночь как никогда часто прерывали свой сон по нужде. Только орошали влагой не первый попавшийся ствол пальмы, как это было раньше, а именно тот, к которому был привязан их бывший предводитель. Правда, дерево так и оставалось сухим, вся масса винной влаги досталась пленнику.

На следующий день после вчерашнего приключения Штейла принялась исполнять свои обязанности как ни в чем не бывало. Так же вели себя и хозяйка трактира со своим сожителем. Однако была заметна и перемена. Угрюмый и недоверчивый взгляд Матильды и недоумевающий, любопытный – Джоуша Штейла ощущала даже спиной, и было ей в этот день, как никогда, неуютно в их доме. Ее окружают недобрые люди, и место это нужно поскорее покидать, подсказывала девушке интуиция. Но все же решила день-другой осмотреться и решить, как поступить. Иногда, правда, она сомневалась: а может, ошибается? Ведь предоставили же они ей крышу и кусок хлеба в тяжелую минуту. Правда, она все с лихвой отрабатывала, но все же. И уж больно смущал ее вчерашний случай. Как оглядывалась Матильда и хоронилась, подсыпая что-то в вино. Так творятся только черные дела. Наверняка, она хотела отравить постояльца? Так ведь утром Штейла незаметно для хозяев обошла все комнаты и осмотрела их: нигде его не было. Возможно, он покинул двор рано утром? Неужели все произошло только в ее воображении?

В конце концов Штейла решила успокоиться и заняться делом. Накормила любимых хрюшек, уток, гусей. А овцы в ее понятии были самые милые животные. Как нравилось ей их гладить, делиться с ними пережитым, своими мыслями. И если в свином хлеву было неуютно и грязно, то здесь… Луга, просторы – как милы они ее душе! Можно улучить момент, присесть на свежую зеленую травку, а то и полежать, помечтать. Свобода… Как она мечтала о ней там, в монастыре!

Ближе к вечеру Штейла не удержалась, чтобы не заглянуть: как там в конюшне? Все ли в порядке? Хотя Матильда и предупреждала несколько раз: в конюшню заглядывать не стоит, она сама накормит лошадей, главное для Штейлы – присмотреть за остальным хозяйством. Тут было убрано, лежало сено в яслях, но что-то насторожило ее. Девушка уже собралась уходить, когда вдруг поняла, что смутило ее: конь. Стоял он уныло самым крайним в углу стойла. Штейла узнала: на нем вчера прибыл незнакомец. Вполне возможно, что тот сменил лошадь. Но смутное предчувствие подсказывало: здесь что-то не так.

Посмотрев в щель дверей и убедившись, что за ней никто не наблюдает, Штейла поспешно покинула конюшню и занялась другими делами. Но тем не менее все же не выдержала и, столкнувшись с Матильдой, сказала как бы между прочим:

– Чудной какой-то посетитель у нас ночевал. Что-то я его не видела за завтраком.

Штейла краем глаза заметила, как Матильда на время застыла от ее слов, но тут же продолжила заниматься своим делом. Видя, что хозяйка промолчала, Штейла не унималась:

– Видимо, так промок, озяб и устал, что, поди, до сих пор дрыхнет в комнате.

Матильда оставила свое занятие и уставилась на работницу. Штейла притворилась, будто не замечает этого. Но хозяйка явно ждала от нее объяснений. Виновато подняв глаза и встретившись с суровым взглядом Матильды, Штейла сдвинула плечами:

– Интересный он какой-то. И богатый… Я хотела сказать, что приглянулся он мне. За таким бы на край света…

Матильда еще долго стояла и испытывающе смотрела на свою работницу. Штейла даже пожалела, что затеяла этот разговор и вызвала подозрения суровой женщины. Наконец, та сказала:

– Только забрезжил рассвет, как он вскочил на свою лошаденку и ускакал. Уехал он.

Матильда ушла, а Штейла, автоматически продолжая заниматься своим делом, почувствовала, как у нее похолодело сердце. Она уже почти не сомневалась, что страшная догадка, посетившая ее, обернулась явью, и теперь жалела, что не довела дело до конца, не уберегла заезжего человека. Видимо, после ее ухода хозяева все-таки умудрились подсунуть ему каким-то образом отравленное вино. Отравленное ли?

Штейла вдруг вспомнила о той кружке вина, которую она спрятала на кухне под столом. Теперь она тянула ее к себе, словно магнит. Поняв, что уже вызвала у хозяйки подозрения и что новые необдуманные действия могут еще больше усугубить положение, Штейла все же не смогла удержаться от задуманного.

Долго выбирала она момент. Но то ли Матильда не спускала с нее глаз, заподозрив неладное, то ли случайно получалось так, что Штейле не пришлось в этот вечер побыть одной, но задуманного в этот день ей совершить так и не пришлось. Ужинали молча, угрюмо. Штейла решила не задавать больше опрометчивых вопросов, хозяйка тоже молчала. Поужинав и прибравшись, все ушли спать.

Сон в ту ночь Штейле не шел. Много думала, размышляла и в конце концов утвердилась в мнении, что оставаться здесь ей нельзя больше ни минуты. Если бы не задуманное, она в ту же ночь совершила бы побег. Но уж больно хотелось ей проверить свою догадку. Чувство любопытства переполняло ее. Но если в монастыре оно спасло ей жизнь (когда она подслушала разговор игуменьи с графиней), то здесь могло погубить. Беги она с трактира в эту же ночь, жизнь ее сложилась бы по-иному.

Утром следующего дня Штейла, наконец-то, смогла осуществить задуманное. Каждое утро она после завтрака убирала столы и относила остатки пищи, жирную воду после мытья посуды и прочую всячину свиньям. На этот раз, изловчившись, вместе с большой миской, в которой находились объедки, прихватила незаметно для хозяев и кружку с вином, которую недавно спрятала. По пути к хлеву она взяла старое помойное корытце, уже выброшенное, а вчера предусмотрительно поставленное Штейлой в задуманном месте.

Свиньи и поросята, еще издали увидев Штейлу, оживились, зная, что сейчас полакомятся. Дружно бросились к корытам, чтобы не упустить момент да не прозевать вкусный кусочек. Почти все со своей огромной миски она вылила в большое корыто, а небольшой остаток, что был на донышке, плеснула в принесен-ную накануне небольшую посудину. В него же добавила злополучное вино, взяла смесь, поставила ее в хлев, но подальше от основной массы свиней. Затем проворно забралась в клеть, схватила за уши самого захудалого поросенка и, подтащив его к корытцу, ткнула рыльцем в жидкую массу. Поросенок сначала отпрянул, затем фыркнул, как бы разбираясь, что к чему, и принялся весело уплетать угощение. Еще бы! Там, в общем корыте, ему вечно мало доставалось из-за более нахальных своих сородичей, а тут… Кушай, никто тебя не толкает в бок.

Штейла внутренне напряглась. Поросенок тем временем продолжал уплетать, и Штейла подумала, что подозрения ее напрасны. Внезапно безвинное существо замерло, как-то неестественно хрюкнуло, как будто хотело выбросить из себя все то, что с таким аппетитом съедено, неуклюже зашаталось и так же резко, словно стебель под ударом скосившего его острия, рухнуло на пол. Всего лишь дважды дернулось в предсмертной агонии, вытянуло ноги и так замерло.

Штейла похолодела. Яд был настолько силен, что лишал любого несчастного последней утехи в своей жизни – проститься с этим миром. Смерть наступала до обидного мгновенно.

Выйдя из оцепенения, Штейла схватила корытце, вылила его содержимое подальше, в небольшой овражек, чтобы животные не смогли туда добраться, и отнесла пустую посудину на мусорник, где и взяла ее накануне. Прихватив большую миску и спрятав винную кружку, отправилась назад в дом.

Матильды с Джоушем в это время на кухне не было. Штейла тщательно помыла кружку, поставила ее к остальным и принялась мыть миску. В это время вошла Матильда.

Штейла встретила ее печальным взглядом:

– Горе, хозяйка. Все-таки издох тот слабенький поросенок, которого вы хотели заколоть.

– Ты не пугай меня. Горе… Я уж бог весть что подумала. Шут с ним, с поросенком. К тому и шло. Жаль, что не закололи, хоть какой-то прок был бы. Впрочем, там и проку-то, что одни кости. Принимайся за остальную живность.

Матильда принялась греметь кастрюлями, а Штейла, отправившись хозяйничать во дворе, теперь уже думала не столько об утятах да ягнятах, сколько о том, что произошло и свидетелем чего она стала. Оставаться в этом доме, где творятся такие злодеяния, жить вместе с людьми, способными на страшное зло – это было сверх ее сил. Быстрее бы ночь, она не упустит шанс, под покровом темноты покинет это ненавистное место. Да, быстрее бы ночь!

Доселе милые ее сердцу гуси, которых так любила погладить по шее, если они ей это позволяли, стали теперь ненавистны и противны. Их успокаивающее гоготанье раздражало.

Нет! Больше она не сможет здесь оставаться. Ни минуты! Штейла вдруг ясно осознала, что не выдержит до вечера. Эта пытка была невыносимой. Решение бежать сразу же становилось настолько сильным, что она с большим усилием сдерживалась. Нет, хозяйка рядом, в любой момент кинется за ней. Она ведь знает, что, накормив птицу, Штейла придет за молоком для телка и ягнят. Заметив задержку, сразу же заподозрит неладное. А вот когда уже отправится с молоком на луга – тогда другое дело. У Штейлы будет достаточно времени, чтобы успеть убежать относительно далеко прежде, чем хозяева хватятся.

Все тело девушки дрожало от волнения. Только бы не выдать себя. Быстрее взять проклятое молоко и с глаз долой. Штейла решила подарить этому дому еще несколько минут. Они и стали для нее роковыми. Прошлая ночь? Но и сейчас было еще не поздно. Соверши девушка побег прямо сейчас, все, возможно, сложилось бы по-иному. Но она направилась в трактир. Пошла навстречу своей судьбе…

Скромное ремесло цирюльника помогло Томасу Сесилу не только сводить концы с концами, что было более характерно для его коллег, но и относительно процветать. Правда, была и у него вначале черная полоса. Хорошо помнится убогое, полуголод-ное детство, оно дало ему хороший опыт карманных и прочих краж, которые, как он тогда полагал, станут основным занятием его жизни. Вместе со своими дальними родственниками братьями Джоном и Робертом Гоббсами заставляли они чертыхаться от досады не одного торговца или лавочника. Были и неудачи, когда поймаешься «на горячем». Однако дальше хорошо отстеганного зада дело не доходило, и это при всех вытекающих отсюда неудобствах радовало неудачливых воришек. Порка, справедливо они считали, не самое худшее из зол. Уже тогда мальцы были наслышаны о незавидной участи узников тюрем, радовались, что эта чаша миновала их.

Повзрослев, родственники еще некоторое время, скорее по привычке, продолжали заниматься прежним, но со временем их пути разошлись. Старшего из братьев сильно влекло море, он нанялся на судно, отправляющееся с грузом кож в европейский порт. Дальше связь с Робертом прервалась. С Джоном Сесил еще предпринял несколько набегов на «толстосумов». Однажды Томас, спрятавшись за углом торговой палатки, наблюдал, как замешкавшегося Джона схватили под руки дюжие мужики и, хорошенько избив, куда-то поволокли. После этого Джон бесследно исчез. Сесил предполагал, что удача, чего они побаивались, все же изменила его родственнику и компаньону.

Смирившись с этой, он надеялся, временной, утратой, Томас сначала было продолжил, уже в одиночку, прежнее занятие, но как-то раз лишь чудом спасшись от справедливого наказания, вспомнил о жалкой участи, которую влачил в это время за решеткой Джон, ужаснулся мысли, что сам только что едва не обрек себя на подобное, и благоразумно решил если не окончательно порвать, то хотя бы повременить с прежним занятием, и испытать себя на каком-нибудь другом поприще.

Слово «каком-нибудь», произнесенное случайно, без какого-либо умысла, оказалось тем не менее пророческим. В какой только роли не пришлось испытать себя Сесилу! Мостильщиком улиц, каменотесом, кожевником, красильщиком, кузнецом, и отовсюду, не проявив усердия, а то и просто завалив дело, был с позором изгнан. Правда, некоторые ремесла, типа каменотеса или кузнеца, он бросил сам, поскольку уж больно тяжелы казались они ему с непривычки.

Оставшись на некоторое время не у дел, он был в раздумии: как же поступить? Средств к существованию не оставалось, и нужно было принимать какое-то решение. Голод в таких случаях не позволяет бесконечно долго предаваться размышлениям. Как поступить?

Вот в такое неопределенное время Сесил, засидевшись однажды допоздна в одной из таверн и молчаливо прихлестывая самое дешевое из вин, думал о чем-то своем, как вдруг почувствовал чью-то руку на своем плече. Он с раздражением оглянулся, чтобы посмотреть, кто посмел нарушить его блаженный покой, прервать ход его размышлений. Но тут же сердитое выражение его лица сменила гримаса восторга.

– Роберт! – только и смог выдавить из себя, да бросился в объятия своего родственника.

Долго еще сидели они одиноко за одним из столиков таверны, много вина был выпито, много слов сказано. Томас поведал о своих злоключениях, посетовал на судьбу и завершил рассказ тем, что вот теперь не знает, как быть дальше, что предпринять в незавидной ситуации, в которой он сейчас оказался.

Роберт рассмеялся и похлопал своего собеседника по плечу:

– Неисповедимы пути господни! Несколько лет назад и я вот так, как ты ныне, сидел в этой же норе, да, да, уж не помню, за этим ли столом, и так же проклинал свою судьбинушку, которая, увы, была не очень-то благосклонна ко мне. Правда, случались и удачи, но закончилось тем, что я без гинеи в кармане оказался едва ли не на помойке. Безумно тосковал по морю, что предало меня, но я рад был бы всецело вновь отдаться ему, лишь бы только подвернулась такая возможность. И она подвернулась, дружище Томас.

И Роберт Гоббс поведал своему собеседнику о том, о чем вы уже знаете. Услышав о Джоне, Томас порадовался за него, ведь какая удача, что судьба свела его с таким богачом! Молодчина Джон, что не забыл и о брате, свел своего хозяина с ним. А Роберт продолжал увлеченно рассказывать об удивительно удачной для них всех сделке, благодаря которой он снова вернулся в море.

Долго Роберт не мог выговориться, страстно горели глаза слушателя, который весь обратился в слух, это возбуждало еще больший азарт в рассказчике, и он снова и снова принимался хвалиться своими победами в морских баталиях.

На столе догорела очередная свеча, и после окрика Роберта тут же была заменена новой.

– Теперь на мне, сам видишь, дорогой костюм, карманы полны золота, – и Роберт весело хлопнул себя по бокам, послышался звон монет. – Не удивляйся, что я при таком достатке появился в столь невзрачном месте. Просто решил отдать долги, ведь эти люди меня в свое время не отправили на тот свет, хотя мне и нечем было заплатить за кусок солонины да стакан рома. Теперь же плачу золотом. Видишь, вместо масляной курилки в порыве щедрости осчастливили. Почет, понимаешь, и уважение.

Гоббс позволил себе сострить. Ухмыльнувшись, он слегка потянулся и захрустел пальцами.

– Ну, а теперь о главном. То, что я ссужу тебя деньгами, это, конечно, не вопрос. Я хотел…

– Роберт! Ты мой спаситель!

– Да будет тебе! Вспомни былое! Сколько вместе пришлось нам в передрягах разных побывать. Ну да ладно. Мечтаю, чтобы ты не утешился малым. Скажи прямо: пропить за несколько дней деньги, что я тебе дам, и снова скитаться голодным под стенами этой таверны – это проще всего, и мысли заняты будут опять лишь куском хлеба. Не хотелось бы мне…

– Да что ты, Роберт! Да я…

– Дай договорить. Я дело хочу предложить тебе. Настоящее…

– Да, да. Я согласен.

– Да не мельтеши ты, Том! Я ведь запомнил тебя решительным. Помнишь, как опустошали карманы жирных мясников да торговцев, а теперь… Видать, жизнь здорово подергала тебя, дружище.

Тот тяжело вздохнул, но промолчал, опасаясь снова сказать что-то невпопад, или же не желал тянуть время, чтобы скорее услышать заманчивое, по всей видимости, предложение. Гоббс заказал еще рома и продолжил:

– Да ты уж не думай, что сразу предложу тебе невесть какую благодать. Возможно, ты и не согласишься выполнить довольно унылое задание.

– Да говори, Роберт, не томи!

– Джон ведь тоже как бы слугой у графа. Другой скажет, мол, раб, подневольный человек. Тем не менее он достаточно богат, притом настолько, что может хотя бы и сейчас начать собственное дело. А уж насколько он будет состоятельным в будущем… Одним словом, иногда не зазорно начать и с малого. Так вот: мне нужен свой человек в Дувре. Работа предстоит нетяжелая. Понимаю, что у тебя к цирюльням делам, конечно же, стремления нет. Можно, в таком случае, подумать и подобрать что-нибудь иное. Но мне кажется задуманный мною вариант наиболее подходящим в этой ситуации. В Дувре я присмотрел цирюльню, которую куплю для тебя, ежели мы сговоримся. Эта цирюльня – то, что нам нужно. Она расположена в порту, почти у самой воды, и вся гавань из ее окон открыта, как на ладони. Правда, окон – это громко сказано. Одно небольшое окошко, комната – не палаты короля, но это все же кое-что. Это – свое дело.

– Да я что, Роб. Я конечно же…

– На случай, если у тебя не заладятся дела, я подкину тебе деньжат, когда приеду на родину. Но приплачивать буду не за умелое владение гребнями. Требуется другое – внимательность и исполнительность. Ты, когда будешь припудривать парики своим клиентам, не забывай одним глазом поглядывать на гавань: что там происходит? Твоя наблюдательность мне пригодится. Короче, я объясню тебе все на месте. Так как, отправляетесь, господин цирюльник, со мной в Дувр? Завтра я подымаю якорь своего судна, которое покачивается в эту минуту на волнах набережной Биллингсгейт, и прежде чем, миновав Ла-Манш, выйду в воды Атлантики, появлюсь в Дувре, куда и тебя могу с собой взять. Плывешь со мной, дружище Том?

Лицо Томаса сияло.

– Конечно, Роб, ты еще спрашиваешь! Что же мне терять-то?

– Ну, и хорошо. Пора отправляться на судно. Пойдем, дружище. О, да тебя ром разморил? Слаб стал ты, братец, слаб. Ну, да ладно. Обопрись на мое плечо. Вот! Хорошо! Хозяин! Благодарю за свечи! Почет, понимаешь, и уважение.

С тех пор прошло несколько лет. Если вначале Томас, понятия не имевший о ремесле цирюльника, побаивался неудачи, то потом, пройдя неплохую школу у хорошего мастера (это поладил Гоббс), сам довольно умело начал справляться с непривычными для него обязанностями. Если бы кто-нибудь во времена его бесшабашной воровской юности сказал, что воришке придется в будущем услужливо вертеться с гребнем вокруг копны волос, а то и сверкающей в солнечных лучах лысины очередного щеголя, он, наверное, не поверил и долго смеялся бы, свалившись на землю и по-детски совая ногами. Но пути Господни, как мы уже говорили, неисповедимы и будут оставаться такими, наверное, всегда, сколько будет существовать человечество.

Томас даже благодарил судьбу, что она распорядилась именно так. Ведь если раньше, не имея крыши над головой, он ночевал, где придется, и занимался тем, за что могла или полететь голова, или ждала участь жалкого узника в подзе-мелье одной из многочисленных тюрем Лондона, то теперь страх покинул его. Это как-то опьяняюще действовало на Томаса. Какое блаженство: жить не таясь и не опасаясь, что в любую минуту все может измениться к худшему. Цирюльня оказалась не такой уж плохой, как он вначале подумал. Роберт приврал о крохотном окошке. Оно было не единственное и далеко не маленькое. Томас приобрел сразу не только ремесло, но и крышу над головой. Он стал хозяином сразу двух комнат, в одной из которых работал, другая же служила жилищем. Так что меланхолическому Сесилу, каким он начал становиться в последние годы, такой уклад жизни подходил, и сказать, что он был доволен своим нынешним положением, это значит сказать очень мало.

Сесил понимал, кому он должен быть благодарен за такие перемены, и добросовестно исполнял все приказы и наставления своего родственника. С какой целью он это делает, зачем Роберту все нужно, Томас не знал, но тем не менее был старателен и покладист.

В этот день все шло как обычно, но вдруг Сесил заметил, как в воды гавани заходит знакомый ему корабль. Все было отложено, и Сесил поспешил к берегу. Возможно, Роберт привез какие-то вести, возможно, в порыве щедрости задарит его золотишком, как это бывало, а еще, помимо всего прочего, и повод пообщаться с Робертом, отвести душу за бутылкой рома, а этого добра у него на борту всегда в избытке. Томас вел уединенный образ жизни, и разрядка была для него неким праздником.

Но что это? Нелепая надпись «Эльдорадо»? Возможно, он ошибся и спутал корабль с «Джиной»? Может, они просто похожи? Да нет же, нет! Сесил не раз подымался на палубу судна и помнит каждую деталь, каждую царапину на его борту.

Смутное предчувствие, что что-то произошло и что-то здесь не так, переросло в уверенность после того, как Томас, терпеливо выждав на берегу, увидел спускавшихся с корабля на берег людей. Среди них не было не только Гоббса, но и ни одного члена его команды, а Сесил их знал по визитам на судно. И это еще больше смутило Томаса. Ведь в разговорах с ним Роберт предупреждал: может случиться так, что он погибнет в бою, или команда его низвергнет, или другие неприятности произойдут. Гоббс начинал, бывало, о них говорить, но, как правило, не договаривал. Тем не менее он приказал Томасу, увидев «Джину», но не обнаружив среди экипажа его, Гоббса, или же когда в гавань Дувра зайдет одна «Айна» без «Джины», немедленно отправляться в Лондон к Джону Гоббсу.

Прошел день. Сесил ничем не выдавал перед экипажем «Эльдорадо» своего пристального внимания, но тем не менее не сводил глаз ни с корабля, ни с его обитателей. От его ока не ускользнули покупки, произведенные экипажем судна в городе, и то, как после них эти люди стали отличаться от себя вчерашних, сошедших на берег Дувра.

Всевозможные догадки и предположения терзали Томаса. Чем дальше, тем тверже он убеждался в мысли, что что-то здесь не так, неизвестность разжигала в нем еще большее любопытство, подстегивала к дальнейшим действиям. Тут-то появилась гениальная идея, которую он воплотил в действие. Как бы ни прихорашивали себя дорогими убранствами люди с «Эльдорадо», было видно, сколь истощены они, изнурены, неухожены. Цирюльник предложил им свои услуги, экипаж принял их с удовольствием. Только это и нужно было Сесилу. Пользуясь хорошим расположением духа клиентов, которое с каждой минутой становилось еще лучше от ловкости мастера, который творил чудеса, Томас как бы между прочим добродушным тоном (настолько невольным, что было бы просто крамолой заподозрить в нем тайный умысел) справлялся о самочувствии и здоровье своих клиентов, спрашивал, откуда они прибыли и какая дорога осталась у них позади. Те щедро благодарили Томаса, твердя, что он просто кудесник, способный любого оборванца превратить в человека, взглянув на которого все бы сказали: король! да вот говорить о главном, напрямую, а не уклончиво отвечать на его вопросы, никак не желали. Это еще больше насторожило Томаса.

Безуспешно попытавшись добиться нужных сведений, цирюльник был тверд в уверенности, что в мире предостаточно болтунов, что кто-то из этих людей все равно окажется сговорчивей. Но нет. С четверых членов экипажа никто не взболтнул ничего лишнего, а один вообще, как ни старался цирюльник, не проронил ни единого слова. Лишь в самом конце самодовольно осмотрел себя в зеркале, удовлетворенно крякнув и бросив деньги, без единого слова удалился. Спасибо, хоть заплатил щедро.

Странное дело! Сколько не наблюдал за кораблем Сесил, больше шестерых людей ему заметить так и не удалось. Возможно, остальные были на судне, возможно, разгадка оказалась бы иной, но закончилось тем, что Томас, ничего толком не разузнав и окончательно потеряв терпение, решил отправиться в Лондон к Джону. Собственно, он и обязан был так поступить. Ведь рассчитано указание Роберта именно на этот случай. Томасу самому поскорее хотелось поделиться с Джоном своими догадками. Ведь цирюльник с радостью в душе стал подозревать, что экипажа-то на «Эльдорадо», наверное, всего шесть человек, а это невероятно бы облегчило задачу его захвата. Возможно, его клиенты как раз и отняли это судно у Роберта, и было бы справедливо поступить с ними так же. Но сам он ничего не решит. Поскорее к Джону! Тот определится, как им поступить.

Единственное, чего опасался Томас, это того, что пока он будет путешествовать, судно снимется с якоря и уйдет в море, унеся с собой тайну «Джины»-«Эльдородо». Но, заметив, что двое членов экипажа сами наняли коляску и отправились куда-то в сторону Кентербери, а остальные занялись закупкой провианта, он понял, что у него должно хватить времени на вояж в столицу.

В следующее утро, наняв лошадь, он отправился в Лондон.

Ночь после поездки в родные места, где он увидел и услышал то, что так потрясло его, Уолтер провел почти без сна. Он долго думал, анализировал, пытался осмыслить происшедшее. Вспомнил Штейлу, прежнюю их жизнь, но мысли вновь и вновь возвращались в день сегодняшний, который таил теперь для него столько загадок. Раньше, и в тюрьме, и в трюме корабля, ему хоть и было физически тяжело, но он понимал: где-то там, далеко, остался другой мир, такой прекрасный и милый его сердцу. Мир, в котором они вместе со Штейлой выросли, и куда он обязательно вернется, ведь закончатся все эти глупые недоразумения. И они заживут со Штейлой дружно и безмятежно, так, как жили раньше, все эти годы.

Теперь он к ужасу своему увидел, что мира этого уже не существует, что все рухнуло, и может случиться, если уже не случилось, что о прежнем и мечтать не придется. Возможно, произошло самое страшное: теперь ему не только некуда возвращаться, но и не к кому. А вдруг он лишился не только своей земли, но и потерял Штейлу? Эта мысль была столь болезненной, что он несколько раз подымался с постели, подходил к окну, мерил шагами комнату, чтобы как-то успокоиться. Раньше ему казалось, что стоит только вырваться на свободу, и все само собой образуется. Только бы вырваться! Теперь же, когда была и свобода, и, кроме того, золото, с которым, казалось бы, не может быть проблем на этом свете, пришло и осознание того, что не все так просто. Сердце разрывалось об изруганной, замусоренной, прежде благоухающей земле Сиддонсов. Что-то подобное творится и на его земле. Хотя вполне вероятно, Уот убеждался в этом с каждой минутой, что его земля уже не принадлежит ему. Ведь хозяина там фактически не осталось. Судом ему был вынесен смертный приговор, со временем его, видимо, заменили на каторжные работы в колониях, но это дела не меняет. Прах старого Берлоу покоится в земле, та же участь, по мнению многих, постигла и младшего. Что же мешает влиятельному графу прибрать к своим рукам и его землю, не только Штейлину?

Штейла… Понятно, девушка пережила стресс, а после всех невзгод, лишившись крыши над головой, ее грешно осуждать за то, что не отказалась от жилища, предложенного знатным богачом. Там роскошь, сытость. Соблазнительно. Но что-то предательское сквозило во всем этом.

Временный кров, да, почему бы им не воспользоваться, коль нету своего? Распалившееся воображение Уота рисовало все новые и новые картины происходящего: Штейла уже давно стала супругой графа (не зря ведь он так смотрел на нее там, на суде), увлеклась беззаботной жизнью, которая царит во дворцах, а земли тем временем автоматически перешли в руки графа, вот он и творит на них все, что ему вздумается.

Завтра, нет, уже сегодня, совсем скоро, утром, он разыщет дом этого графа (помнит: на суде его представляли графом Сленсером), и все выяснит. Он обязательно все разузнает, увидит Штейлу. Дожить бы только до утра.

Но чем дольше он обдумывал предстоящий визит, тем больше утверждался в мысли, что уж чего, а совершать визит в дом этого человека ему как раз и не следует. Конечно, его проникновенная речь на суде подсказывала довериться Сленсеру, который, как ему тогда показалось, искренне жалел Уота и желал им со Штейлой счастья. Но душа твердила обратное: нельзя доверяться! Да разве только душа? Глаза видели его взгляды на Штейлу на суде и то, что натворил граф на бывшей земле Штейлы. Да ему, коль он приметил Штейлу, напротив, выгодно было, чтобы Уота навечно спрятали за решетку или более того – казнили. Собственно, Уот и раньше задумывался, а сейчас утверждался в этом окончательно. Возможно, все было предрешено еще до суда, где граф лишь разыгрывал благородного человека, чтобы расположить к себе Штейлу. Странное дело. Уот вспомнил, именно такое впечатление в первые минуты у него сложилось, но тогда он сердился на графа за его увивание вокруг Штейлы, а дальше защитная речь – настолько трогательная, что Уот засомневался: возможно, этот богач и впрямь желает помочь. Ведь утопающий, как говорится, готов ухватиться за соломинку, лишь бы спастись. Вот и речь графа была тогда спасительной надеждой. Уот даже на мгновение поверил, что самое страшное уже позади, что все недоразумения утрясутся, и он после всех кошмаров станет свободным и бросится в объятия Штейлы. Нет, он закружит ее в своих объятиях!