Золотой остров. Часть 1

– Обижаете, капитан. Что бы вы мне ни поручали, я всегда исполнял безукоризненно.

Сказанное смахивало на легкий подхалимаж, но для пиратов такое не в диковинку: все знали о слабости помощника Гоббса, пленникам же лесть хоть и резанула слух, но они никак не отреагировали, да собственно – бесполезно реагировать, учитывая их положение. Вскоре по команде Бэнкса каждый из пленников взваливал на плечи груз драгоценностей и живая цепочка тронулась вглубь острова.

Груз был увесист, путь пролегал по склону возвышенности, приходилось все время подниматься в гору, из-за чего труд носильщика становился еще более тяжелым и мучительным. Ежели кто оступался, в ход шла пиратская плетка, бедолаге не оставалось ничего другого, как собраться с остатком сил и продолжить путь.

Иной раз человек, впервые попавший на этот остров, залюбовался бы дивной природой, буйством зелени, живописностью ландшафта. Но пленникам было, конечно, не до созерцания красот. Солнце палило неимоверно, поэтому те же участки пути, которые пролегали в тени абелькосовых деревьев, акомы или мапу, приносили хотя и небольшое, но все же облегчение.

Вскоре поднялись настолько высоко, что, проходя небольшой участок дороги недалеко от края обрыва, увидели внизу пучину пенящихся волн, лениво разбивающуюся о подножие утеса. Уот невольно замедлил шаг. Генри Бэнкс оказался в это время рядом. Плеть рассекла воздух и со свистом впилась в спину Уота, оставив на ней кровавый след.

– Шевелись, собака! Шевелись, говорю!

Уот от возмущения и гнева даже приостановился, готовясь броситься на обидчика, но вовремя сумел овладеть собой, понимая, что его поступок только помешает плану, который неожиданно сложился в голове. Он поспешно продолжил путь. Бэнкс самодовольно похлопал рукоятью плети по голенищу ботфортов.

– Вот так-то лучше. Генри Бэнкс знает, как укрощать строптивцев.

Караван продолжал свой путь и, казалось, все шло по плану, но Бэнкс не находил себе места. Уж больно задел его самолюбие взгляд, брошенный на него Уотом в порыве гнева. Бэнкс не помнит, чтобы кто-либо смотрел на него столь вызывающе. Да и кто!? Не равный соперник-противник, а всего-навсего пленник, раб. Бэнкс явно бесился.

– Веселей, веселей, бездельники! Еле плететесь. Что?! Что ты сказал?!

Бэнкс прямо-таки прыгнул к Уоту, хотя тот не проронил ни слова. Уот продолжал свой путь молча, словно не слышал и не замечал Бэнкса. Того это еще больше взбесило.

– Ах, ты еще издеваешься?!

И снова пошла в ход плеть. Уот молча сносил боль, может быть, даже не обращая на нее внимания, ибо все мысли его были в том, что он задумал. Бэнкс же, выпустив пар, успокоился, но желваки на его лице еще продолжали играть: последнего своего слова он еще, очевидно, не сказал.

Караван вышел на лужайку, раскинувшуюся на одной из возвышенностей острова. Эта небольшая долина упиралась в груду малых и больших валунов, за которыми вырастала каменная стена, высотой в пять-шесть метров. Это и была наибольшая возвышенность острова. Склон был густо усеян кустарниками икако.

Последовала команда Бэнкса, и пленники с облегчением вздохнули, сбросив тяжесть прямо на траву, а сами опустились обессилено рядом, чтобы отдохнуть. Казалось, пираты сейчас набросятся с плетями на пленников, чтобы поднять их, но те занялись своим, вначале несвойственным для них занятием. Часть осталась охранять дорогую поклажу и людей, другая же направилась в заросли икако, и пленники услышали вскоре шорох и возню. Уот, внимательно наблюдавший за происходящим, заметил, что одна из верхушек валунов, выглядывавших из-за кустарников, пошевелилась и как бы подалась в сторону. Уот сразу все понял и посмотрел на Билли. Тот понимающе кивнул, мол, я тоже заметил.

Уот сел на сундук, который только что нес, и пока позволяло время осмотрел все вокруг. Он хоть и не видел воды, но чувствовал по шуму прибоя, что там, за обильными зарослями, на краю долины, метрах в тридцати, находится обрыв, а море совсем рядом.

Если друзья Уота, более крепкие и выносливые, выглядели уставшими и измотанными, но отнюдь не потерявшими бодрости духа, то на остальных пленников ужасно было смотреть. И без того измученные голодом, изнурительным плаваньем, они после столь колоссальной нагрузки выглядели совсем плохо. Казалось, еще немного, и души покинут их немощные тела.

Большинство просто валялось на траве, раскинув руки. Поднимайтесь, бездельники! Живее! Это скомандовал Бенкс, выходя из кустарников. Пираты начали толкать пленников, и те стали подниматься, приниматься за свою поклажу, теша себя мыслью, что конец пути рядом, и уже не долго осталось тащить неподъемный груз. Связка пленников, в которой находился Уот с друзьями, снова пошла первой. Путь усложнился. Приходилось теперь обходить кустарники и валуны. И вот за одним из них Уот, шедший первым, увидел зияющую дыру. Он сразу же понял, что это и был тот отодвинутый пиратами валун.

Впереди чернела пустота, но несколько пиратов с подожженными смоляными факелами первыми шагнули в лазейку. Уот последовал за ними, увлекая за собой остальных.

Вначале глаза, привыкшие к яркому дневному свету, ничего не могли различить вокруг, но постепенно освоились в темноте, слабо освещенной факелами, вмонтированными в стены, и смогли рассмотреть довольно большую пещеру, обильно уставленную всякой всячиной. Помимо всевозможных сундуков, мешков, разных баулов и упаковок, громад бочек и бочонков, вдоль стен лежало огромное количество бухт с прочными корабельными канатами, что заставило Уота предположить: они попали не просто в хранилище сокровищ пиратов, а здесь запас всего на все случаи жизни. Голос Бэнкса подхлестнул остановившихся пленников:

– Чего стали, ротозеи! Складывайте поклажу здесь, у той стены.

Связки пленников разъединились, Уот с друзьями, как и указывал Бэнкс, направились в самый отдаленный угол пещеры, где, судя по обилию искусно украшенных ларцов и всевозможных сундучков и тому, как аккуратно они сложены, хранилась самая дорогая часть сокровищ.

– Все! Ставьте прямо здесь! – скомандовал Бэнкс и поспешил отдать распоряжения другим пленникам.

Воспользовавшись отсутствием пиратского предводителя и тем, что пленники оказались совсем рядом друг с другом, Уот скороговоркой прошептал друзьям:

– Вы видели? В одном месте обрыв совсем рядом, с тропой. Дружный прыжок – и мы на свободе. Вы поняли меня? Ждите сигнала.

Ник Рау едва не присвистнул от удивления.

– Ты с ума сошел, Уолтер. Заманчиво, но высота-то, высота! Это безумный план, Уот. Мы погибнем.

– А ты что предлагаешь? – Уот почти рассердился. – Это хоть какой-то шанс. Неужели вы не понимаете, что теперь уж наверняка пираты не оставят нас в живых? Ведь мы знаем, где они хранят свое добро. А таких свидетелей убирали всегда.

На мгновенье все замолчали, обдумывая услышанное.

– Все, бездельники! Хватит возиться! Выходи! Это Бэнкс вновь принялся за свое любимое занятие: погонять да понукать.

Пленники направились к выходу. Уот шепнул друзьям:

– Так все поняли? По моей команде – к обрыву. Главнее вместе оттолкнуться. Зазевавшийся потянет связку на прибрежный утес.

Загасив факелы, караван тронулся в обратный путь.

Друзья с нетерпением торопились к тому участку пути, где они планировали совершить побег. На душе у многих было неспокойно. Предвкушение будущей свободы сменялось тревогой, что совсем скоро они могут погибнуть, а вот эти минуты, возможно, последние в их жизни. На дне души обнялись страх, отчаяние и надежда. Если в своих друзьях Уот был уверен, то тревожился он неизвестными ему пленниками, с которыми волей судьбы был в одной связке. Они настолько измучились, немощны, что ожидать резвого рывка к обрыву и столь же умелого прыжка почти наивно. Особенно смущал Уота старик (хотя он им и не был, но тюрьма и голодное плавание фактически сделали его таковым), который еле-еле тащил ноги. Очень сомневался в нем Уот.

Итак, скоро то место. Уот весь напрягся, готовясь к предстоящему прыжку. И вдруг произошло то, чего он меньше всего ожидал. По команде Бэнкса караван свернул вправо, в сторону от облюбованного ими места, и пошел совсем иной дорогой. Уот и друзья оказались в явном замешательстве: все планы расстрои-лись. Море теперь оставалось в стороне. Спасительное море, на которое они так рассчитывали.

Подавляя досаду, люди продолжали путь. Теперь он пролегал через островки кустарников и леса, иногда по самому лесу. Пошли участки с резким уклоном, с частыми спусками. Пленники поняли, почему так произошло. Это была, конечно же, короткая дорога к кораблям, что называется – напрямик, но с грузом всходить на такие крутые подъемы было просто невозможно, поэтому туда они и пошли в обход, вдоль берега, где подъем был хоть и постоянный, но плавный, не крутой. Теперь же пираты возвращались налегке. Уот с друзьями переглянулись. Сделав украдкой круг пальцем в воздухе, он намекнул им: сделаем все на обратном пути.

В это время пленники начали морщить носы, улавливая неприятнейший запах, который со временем становился все сильней. Пройдя еще немного, задыхаясь от резкого трупного запаха, они вышли на поляну, где им открылась ужасная картина, красноречиво объясняющая происхождение вони.

Край поляны оказался усеян человеческими скелетами и трупами. Последних, почти разложившихся, не так уж много, но скелетов, черепов и костей – уйма. Путники невольно остановились ввиду столь дикого зрелища. Бэнкс, конечно, не смог смолчать.

– Что остановились, дерьмо?! И вам захотелось так же, как им, побездельничать, полежать на травке? Не беспокойтесь, скоро я вам это устрою. Чего-чего, а уж належитесь до отвала.

Дружный смех пиратов нарушил привычную тишину. Пленникам, угнетенным увиденным и услышанным, было, конечно же, не до смеха, а пираты задыхались от хохота, вызванного столь удачной, по их мнению, шуткой.

Бэнкс, подбодренный успехом у «публики», разошелся и преподнес слушателям еще один экспромт:

– В Лондоне у господ вошло в моду устраивать всевозможные кунсткамеры да музеи, где выставляют на показ разнообразные диковинки – экспонаты. Мы вот также здесь сотворили музей. Эдакую кунсткамеру носильщиков сокровищ.

Взрыв недоброго смеха снова сотряс поляну. А Бэнкс продолжал:

– Так что, господа – будущие экспонаты нашего музея, можете выбирать себе удобную полочку.

Пираты потешались не на шутку. Для пленников юмор был черным; для пиратов же лучшего и существовать не могло. Смеялись они искренне, до слез.

Отведя душу на таком невинном, что называется, лирическом отступлении, пираты пустили в ход плети, и караван двинулся дальше.

Через некоторое время несчастные снова вышли к стоянке кораблей, опять по команде Бэнкса взвалили на плечи сундуки и бочонки с золотыми монетами, чтобы опять отправиться в путь. Уот заметил, что основная масса пиратов в это время была занята выгрузкой с «Айны» всего, что возможно оттуда снять. Ведь нуждающееся в ремонте судно следовало кренговать, а для этого пираты старались его максимально облегчить.

Тяжелая ноша подкашивала ноги и без того уставших путников, но их теперь утешала мысль, что на этот раз, возможно, удастся побег. Это придавало силы. Уот, видя, что старик, в котором он так сомневался, вовсе обессилел, взял часть его ноши, чтобы сохранить тому силы. Теперь уже не нужно было никого уговаривать принять план побега. Когда возле стоянки кораблей Уот уловил миг и успел шепнуть друзьям, мол, видели, что нас ожидает на поляне, все молча закивали головами.

… Еще несколько шагов и… Все уже продумано и обговорено. Когда все поравняются с обрывом, Уот, идущий первым, резко бросает свою поклажу влево – желательно попасть при этом в ближайшего пирата, чтобы свалить его или хотя бы выбить из рук оружие. Остальные должны сделать то же самое и потом дружно броситься к обрыву. Но вот незадача: на этот раз пираты пошли справа от пленников и оказались между ними и обрывом. План рухнул. Пленники прекрасно понимали, что безрассудно бежать к обрыву, когда на пути такая помеха. Даже в стоящего на месте пирата (не говоря уже о нескольких) упрется связывающий пленников канат, и это замедлит, а в худшем случае и вовсе остановит бег. Чертыхаясь, несостоявшиеся беглецы продолжили свой путь. Спасительный обрыв остался далеко позади.

Дальше произошло то, что рано или поздно должно было произойти. В следующей за группой Уолтера связке упал кто-то из обессиленных носильщиков, уронив свою поклажу.

– Вставай! Вставай, собака!

Пираты дружно прошлись плетьми по спине своей жертвы. Видя, что ей больше не подняться. Банке с вальяжной ленцой достал шпагу и проткнул несчастному грудь. Освободили канаты от пленника, ставшего теперь обузой, и караван продолжил путь. Видя, что дополнительный груз мало кто из пленников выдержит, пираты сами понесли поклажу бедолаги, тело которого так и осталось лежать на траве.

Прежде чем караван достиг цели, подобную процедуру пиратам пришлось повторить еще трижды. Лишились жизни несчастные из других связок. В связке Уота пока что держались все. Такой скорый самосуд был своеобразным стимулом, если такое слово здесь уместно, для других. Теперь каждый понимал, что стоит ему остановиться, и смерть наступит мгновенно.

Поэтому, превозмогая допустимые пределы усталости, каждый старался продолжить свой путь.

Все повторилось: пещера, набитая сокровищами, обратная дорога напрямик, проходящая через жуткое кладбище, черный юмор Бэнкса.

Когда караван снова вышел к берегу бухты, где стояли пиратские суда, большинство пленников – даже из числа тех, кто задумывал побег – уже думали лишь о том, чтобы побыстрее завалиться отдохнуть и забыться во сне. Ведь дело шло к вечеру, и многие полагали, что так оно и будет. Однако в это время на берегу оказались оба капитана, и в разговоре Гоббс выразил мнение, что вот бы еще один такой поход и все драгоценности с «Айны» были бы упрятаны в пещере. Никто не заметил, как Гоббс со своим помощником украдкой переглянулись, и всегда исполнительный Бэнкс четко отрапортовал:

– Хорошо, капитан. Я доведу это дело до конца.

И снова груз на плечи, и снова изнурительная дорога. На этот раз к каравану подключилась немалая группа пиратов «Айны», которые по двое, а то и вчетвером, чтобы не перетруждать себя, тащили бочонки с серебром.

Пленники просто валились с ног, но вдохновляла предстоя-щая возможность побега. Охрана шла с левой стороны, и уж в этот-то раз ничего, по мнению Уота и его друзей, не должно помешать совершить задуманное.

Вот и обрыв, такой желанный, показался вдали. Все в связке Уота собрались с силами, сосредоточились. Эх, думалось Уоту, только бы не подвел старик. Хотя Уот, а также Билли на этот раз снова взяли львиную долю его груза. Они видели, что бедолага еле-еле волочит ноги. О каком прыжке в таком состоянии могла идти речь? Сердце Уота замирало от дурного предчувствия.

Вот он, обрыв, совсем рядом. Спиной Уот чувствовал на себе взгляды друзей. Краем глаза он следил за пиратами, присматривающими за ними. Те уныло брели, задумавшись о чем-то своем, и Уоту казалось, что внимание их усыплено. Он весь сжался и приготовился к броску. Бэнкс где-то отстал, а бородатый пират, возглавляющий в данную минуту конвой и уныло волокущий свое ружье, совсем рядом с Уотом. Одно движение, и ноша его полетит прямо на этого бородача, наверняка собьет его, худющего, с ног. Ну, еще несколько шагов! Вот и обрыв, всего в пяти шагах. Итак, пора! Уот напряг мышцы и уже задал движение рукам, толкая ношу на пирата. Но в это время произошло что-то непредвиденное. Резкий рывок веревки отдернул его назад. От неожиданности и растерянности, пусть даже мгновенной, он упал на спину. Его сундук-снаряд, быстро потеряв инерцию, как-то неуклюже кувыркнулся в воздухе и рухнул вниз. Громада упала как раз ребром и глубоко зарылась в землю рядом с левой ногой Уота. Еще бы немного, и нога оказалась передавленной пополам. От сознания этого он на мгновенье оцепенел. Простим ему минутную слабость, ситуация действительно экстремальная. Уот был уверен, что его задумка раскрылась, и пираты сейчас набросятся на них, чтобы прикончить за эту дерзость.

Приготовившись к самому худшему, но в то же время стараясь овладеть собой, Уот поднялся с земли и оглянулся. Почти все в его связке лежали на земле, только старик, замыкающий цепочку, стоял на коленях и, неестественно выкатив глаза и высунув язык, медленно опускался на землю.

Казалось, что это уже почти труп, который еще не успел принять привычное лежащее положение. Впрочем, почему казалось? Так оно и было. Старик на глазах умирал от переутомления или перенапряжения, неважно, как это назвать, но так случилось в самую неподходящую минуту. Вся четверка, оправившись от шока и оглядевшись, поняла, что произошло. Но поднялись не все. Еще один несчастный, которого Уот тоже до их совместной связки не знал, лежал с раздавленным черепом. Бочонок с монетами свалился ему прямо на переносицу. Зрелище жуткое.

– Собака!

Пираты набросились на старика, неистово стегая уже безжизненное тело. Все остальные в связке понимающе переглянулись. Ведь каждый в эту минуту подумал, что их заговор раскрылся, и мысленно приготовился к самому худшему. А ведь так обидно умирать в пяти шагах от свободы. Теперь же все поняли, что стало причиной провала. Ясно, что старик обессилено свалился как раз в тот миг, когда все, ловя движение Уота, уже фактически начали исполнять задуманное. Резкий рывок каната назад, вызванный падающим телом старика, все испортил. Теперь несостоявшиеся беглецы застыли в ожидании: что же будет дальше?

А пираты в исступлении хлестали бездыханное тело.

– Он едва не раздробил мне ногу! – кричал один из пиратов, вероятно, шедший рядом с несчастным. – Дайте я прикончу его!

– Теперь нам придется тащить груз этих двоих, – посетовал другой пират.

И тут случилось то, чего пленники никак не ожидали. Обычно пираты убивали обессилевшего, освобождали от веревки, если он был посредине связки, а если последний или первый, то просто перерезали канат, чтобы продолжить путь. Здесь же в суматохе произошел непроизвольный сбой в отлаженном механизме. Пират, сокрушавшийся о предстоящей работе в связи с гибелью носильщиков, немного опередив события, просто подошел и перерезал канаты, освобождая живую сцепку, которой предстоит продолжить путь. Остальные пираты были увлечены тем, как «обиженный» сотоварищ непрерывно искалывает судорожно дергающееся в предсмертной агонии тело.

Сложилась фантастически благоприятная для побега ситуация, которую беглецы просто обязаны были использовать. Мгновенно переглянувшись, как бы подавая один другому сигнал к старту, все в одночасье рванулись к обрыву. Разгон, толчок, и восемь тел в свободном полете устремились вниз.

Все произошло настолько неожиданно, что пираты сразу не поняли. Когда они кинулись к обрыву, то уже ничего, кроме волн, пенящихся далеко внизу, не увидели. Бэнкс бегал вдоль обрыва, рассыпая проклятия. Все оцепенели.

– Да крышка им, Генри. С такой высоты? От них там мокрое место останется.

– Да, наверняка! – поддержал разговор другой пират. – Сколько я сопровождал подобные походы, не помню ни единого случая, чтобы кому-либо пришло в голову спасаться так безрассудно.

Хоть никто из пиратов не был заинтересован в лишних свидетелях, ведь в пещере хранилось добро каждого, тем не менее неистовствовал больше всех Бэнкс, понимая, что на него как руководителя ложится главная ответственность в случае неувязки.

Все стали всматриваться в пучину, но толком ничего увидеть не смогли. Многие облегченно вздохнули. Кто-то высказал резонную мысль, подбодрившую остальных:

– Даже если останутся в живых несколько, – мертвые потянут их ко дну. Ведь до сих пор никто не всплыл.

Пираты еще некоторое время потолкались вдоль обрыва, когда Банке приказал:

– И все-таки для верности нужно обыскать берег в этом районе. Том, Джим и Джек займитесь этим. Остальные – в дорогу. Поторопитесь. Ночь на носу.

Караван двинулся дальше. Трое пиратов бросились к берегу, однако добрались туда они нескоро, так как дорога в обход длинна.

Не обнаружив ничего, они вернулись к стоянке кораблей, когда стемнело. На месте же событий, на краю обрыва, остались лежать два трупа. И если один был случайной жертвой, то второй сыграл в истории побега определяющую, пусть и незавидную для себя самого, роль. И вот ведь как бывает: именно в нем видели беглецы главную помеху в осуществлении побега; случилось же так, что именно он помог им даже тогда, когда уже покинул этот мир. Воистину: неисповедимо все, что происходит на нашей грешной земле.

Штейла уже потеряла счет времени, проведенному ею в монастыре. Молельня, богадельня, трапезная, своды, камни, стены… Она чувствовала, что по-немногу сходит с ума. Но твердая вера в то, что рано или поздно она вырвется отсюда, что где-то почти в ином мире существуют мать, Уолтер и ждут от нее помощи, терзаются неизвестностью, боясь за ее судьбу, придавало ей силы и бодрости, заставляло стойко переносить удары судьбы. Однажды, в порыве отчаяния, девушка впервые задумалась: почему только я волнуюсь за близких людей? Почему обо мне никто не позаботится? Почему только я должна спешить на помощь, если и сама сейчас, как никогда раньше нуждаюсь в них? Боже! Как желает девушка, чтобы кто-либо пришел сейчас на помощь, освободил ее от этого кошмара!

Она ведь женщина, ей ведь природой предначертано быть слабой, нуждаться в защите и покровительстве.

Через некоторое время, взяв себя в руки, Штейла ругала себя за минутную слабость. Кто ей поможет? Немощная мать? Конечно, ее защитником должен быть Уолтер, но ведь события сложились так, что он сейчас сам в беде. Ну, что за чудовищная и непонятная ошибка это обвинение, выдвинутое против него?! Что вообще произошло в ту злосчастную ночь, как она повлияла на вереницу событий, последовавших после? Нет, здесь определенно что-то нечисто, загадочно. Штейла терзалась в догадках.

И тут она поймала себя на мысли о том, что впервые вспомнила о графе Сленсере. Настолько большая любовь была у нее к близким ей людям, что они все это время полностью занимали ее мысли. Она напрягла память: может, вспоминала все-таки о нем? Не вспоминать о человеке, который был так добр… Правда, чувствовала она, ой, чувствовала, что чего-то недоговаривает этот граф, неискренен он. Сознание и тогда подсказывало ей, что человек он необычный, его следует опасаться. Девушка помнит его глаза, когда он впервые увидел ее. Взгляд, исполненный похоти, какого-то голодного звериного инстинкта…

Но почему же он тогда так старался ей помочь? Ну, ладно, задарил ее подарками, это объяснимо. Она ему нравилась, и он хотел завоевать ее расположение. Но ведь проявил заботу о ее матери, о восстановлении сгоревшего дома Штейлы. А как он защищал Уота! Если бы просто хотел завладеть ею (какая глупая мысль!), зачем бы тогда так защищал Уолтера? Неужели он не понимал, что конкурента выгоднее убрать со своего пути? Нет, возможно, граф хотел искренне помочь ей?

Штейла совсем запуталась в своих мыслях. Она чувствовала, что нельзя доверять графу, но вместе с тем нуждалась сейчас в чьей-либо помощи и понимала, что, кроме как от Сленсера, ее сейчас ждать не от кого. Поэтому и старалась отбросить дурные воспоминания о нем, мысленно обращалась к графу, прося его прийти на помощь.

Прошло еще несколько недель. Штейла еще раз обошла весь монастырь, стараясь найти хотя бы малую лазейку, чтобы улизнуть из заточения. Но тщетно. Единственное утешение после поисков – несколько кисточек и флаконов с краской, которые нашла в небольшой каморке. Для каких нужд они использовались в монастыре, Штейла тогда даже не задумалась (мало ли!), но сразу же решила, что использует их. Мысль, пришедшая ей, конечно же, была наивна, ребяческая, но Штейла понимала, что это будет для нее отдушиной, памятью о прошлом, своеобразной связью с внешним миром.

Штейла украдкой пронесла краски и кисти к себе, сначала спрятала, а потом, когда выпадало свободное время, предавалась любимому занятию: рисованию. Штейла помнила, как давно, еще девчушкой, она разрисовала дома потолок своей комнаты, а со временем и стены удивительно красивыми цветами, форму которых зачастую выдумывала сама. Она помнила, как многие, побывав у них в гостях, восхищались дивными растениями.

Теперь же, не мудрствуя лукаво, решила в своем маленьком уголке сотворить то же самое. Это будет напоминать ей о доме, о матери, об отце, об Уоте…

Штейла взяла кисть и принялась за работу. Боже! Это были самые счастливые минуты за все время здесь! Штейла забылась в своем вдохновении. Душа радовалась и пела. Со временем чувство реальности дало о себе знать. Девушка понимала, как игуменья отнесется к ее творчеству.

Испугавшись, Штейла спрыгнула с небольшого столика, стоя на котором она расписывала потолок, и сквозь приоткрытую дверь выглянула из своей норушки. Никого не было. Успокоившись, девушка вспомнила неоправданный порыв откровенности в разговоре с сестрой Луизой и как потом, в ожидании расправы, в страхе тряслась здесь. И как приняла шаги какой-то из послушниц, пришедшей к ней по совсем иным нуждам, за грохочущую поступь инквизиции.

Конечно же, настоятельницу взбесит это художество, но Штейла довела дело до конца. Завершив все, Штейла отнесла краски и кисти назад, в ту же каморку, где их взяла, а сама не раз еще в минуты тоски смотрела на расписанный потолок и вспоминала дом, родных, все то, что существовало до черной черты, переступив которую, она окунулась в иную – едва ли не потустороннюю жизнь.

И снова пошла монотонная смена дней и ночей, молитвы, трапезы, снова молитвы, которые окунали ее в состояние еще большей депрессии.

И вот, наконец-то, произошло… Впрочем, зачем торопить события? Все по порядку.

В один из дней после молебна Штейла, улучив свободную минуту, в который раз предалась ностальгическим размышлениям. Прислонившись к одному из келейных окон, она задумчиво, равнодушным взглядом наблюдала за всевозможными передвижениями во дворе монастыря и размышляла о своем. Ее не вывела из состояния равновесия даже сестра Луиза, случайно проходившая мимо. Внезапно увидев Штейлу, она резко остановилась, словно бы наткнулась на невидимую стену, с намерением если не бежать прочь от этой антихристки, то обойти стороной, это уж точно. Но, овладев собой, сестра Луиза после некоторого раздумья все же продолжила путь, и сделала это настолько торопливо и так усиленно при этом крестясь, что Штейла невольно улыбалась: вот ведь как она напугала послушницу своими откровенными рассуждениями о вере и неверии!

Наверняка, многим приходилось наблюдать собеседников, которые, вроде бы слушая, смотрят сквозь тебя, взгляд туманный и отвлеченный. По всему видно, что мыслями человек где-то далеко. Вот так, примерно, и Штейла, созерцая задумчивым взглядом хаотическое передвижение людского муравейника по монастырскому двору, размышляла о чем-то своем, совершенно не задумываясь, что происходит и какое отношение это все имеет к ней. Ибо Штейла до сих пор была уверена, что мир, который сейчас ее окружает, существует как бы параллельно с ней, что она никакого отношения к нему не имеет и просто вынуждена волею обстоятельств временно мириться с подобным соседством. Поэтому ей нет и не может быть дела ко всему, что происходит в этом мирке, он ей глубоко безразличен.

Внезапно Штейла почувствовала что-то неладное. Нет, мысли ее были заняты по-прежнему своим. На том клочке монастырского двора, что был виден с высоты келейного окна, по-прежнему сновали взад-вперед живые мертвецы (в понятии Штейлы) в апостольниках и подрясниках, но что-то в этом отлаженном механизме уже дало сбой. Что-то непривычное, что не вписывалось в эту безукоризненную схему, бросилось в глаза. Штейла тряхнула головой, собралась с мыслями, и ясным, осознанным взором взглянула на подворье. Все та же монотонность и серость, как всегда. Но ведь только что было не так! Штейла твердо в этом уверена! Что-то промелькнуло мимо ее взора, чем она заинтересовалась, что имело отношение к ней и вызвало неприятное беспокойство в душе. Штейла и сама в этот миг не смогла объяснить, что с ней происходит, но непонятный прилив энергии и любопытства овладел ею. Вдруг с ошеломляющей ясностью осознав, что она может прозевать и потерять что-то для нее важное, неимоверно значимое, Штейла стремглав, с быстротой неестественной для этого места – где все свершалось подчеркнуто чинно, а проще говоря медленно, вяло и заунывно – бросилась вниз по каменным ступеням, чтобы успеть добежать до другого крыла кельи, из окон которой открывался вид практически на весь монастырский двор. Штейла надеялась увидеть то, что промелькнуло мимо и еще не успело или не успел (если это был человек) скрыться за углом или какой-либо дверью.

Штейле забивало дыхание от непривычного для нее в последнее время бега, но она припустилась еще сильнее, осознавая, что происходит. Ведь в первое время просто предположила, что там, внизу, возможно, пронесли какой-то предмет, который привлек ее внимание. Теперь же девушка была твердо уверена, что в окне промелькнул силуэт, он ей знаком уже ранее, в миру. А уж, думаю, излишне говорить о том, что для Штейлы значила хоть какая-либо связь с тем миром, что был ей так дорог. А вдруг это кто-либо из друзей, разыскивающих ее, и теперь ее заточение наконец-то закончится.

Задыхаясь от недостатка воздуха, Штейла обогнула последний угол и прильнула к камням первого же окна, попавшегося ей на пути в этой стороне крыла. И сделала это потрясающе вовремя, так как увидела, что в тот же миг за дверью храма инокини скрылся чей-то темный силуэт. Вначале девушка застыла в недоумении, стараясь понять, кого же она все-таки увидела. Понятно, что это была женщина. Совершенно очевидно, что одета она в мирское платье, и хотя видела ее Штейла всего мгновенье да еще со спины, но понятно, что эта женщина ей незнакома, но в то же время она поразилась, что уже где-то видела эту походку, эти очертания фигуры. Но где же, где? Девушка терзалась в догадках, вспомнить так и не смогла. Штейла еще некоторое время простояла у окна, ожидая дальнейших событий. Но эти минуты ожидания никакого результата не принесли, не считая того, что через некоторое время из двери храма инокини вышла Фанни, которая сопровождала гостью к матушке игуменье. Подождав еще некоторое время и тщетно силясь вспомнить незнакомку, Штейла поняла, что там, за стенами обители игуменьи, возможно, ведется разговор о том, что происходит в миру, какие изменения и потрясения. А как бы хотелось узнать что-либо из этой жизни! У девушки вдруг возникло непонятное желание хоть краем уха подслушать! Может быть, хоть весть из того мира станет глотком чистого воздуха в этом царстве мракобесия? Но подслушивать нехорошо. Штейла стояла в нерешительности и раздумье: как же ей все-таки поступить? С одной стороны терзал обыкновенный стыд, присущий ей еще с детства, с другой – неукротимое любопытство и безумная потребность в этом глотке чистого воздуха. Понимая, что не в силах совладать со своим безумным желанием, Штейла искала сама для себя оправдание. И вскоре обрадовалась мысли, что лучше улучить момент и передать этой дамой весточку о себе туда, в большой мир. Она будет умолять эту особу, чтобы та, возвратившись (ведь было видно по роскошному наряду, что дама высшего света и она вряд ли явилась сюда, чтобы, самоизолировавшись, замаливать грехи), передала знакомым Штейлы весточку от нее, просьбу о помощи. Возможно, дама даже знакома с графом Сленсером…