Золотой остров. Часть 1

Конечно же, могли возникнуть споры при разделе добычи, выяснении старшинства, мол, кто же все-таки имеет право на окончательный голос во время решения спорных вопросов, но пока что все шло как по маслу. При всей безусловной схожести с другими пиратскими вожаками, было у этого дуэта существенное отличие: если те действовали открыто, стараясь разнести славу о своих победах во все уголки, где они только не побывают, чтобы имена их звучали громко и вызывали зависть и восхищение, то наши друзья к этому не стремились. Главное – грабеж и нажива, все остальное – чепуха. Есть и еще одно, наверное, самое главное отличие от иных предводителей корсаров, что сделало их, на мой взгляд, едва ли не самыми отъявленными негодяями, когда-либо занимающимися пиратством в Карибском море. Имея каперский патент, они нападали не только на суда неприятеля (имеются в виду испанцы, когда Англия вела с ними войну) и суда нейтральных держав, но и на корабли своих же соотечественников англичан. Не брезговали ничем, даже невольничьими судами. Завладев живым грузом, они сбывали его плантаторам на Ямайке, Малых Антильских островах или на Барбадосе. Самое же зловещее заключалось в том, что друзья имели эдакую невинную привычку: убирать всех свидетелей своих злодеяний, тем более соотечественников. Обязательно убивали всех живых и раненых, а поверженное судно отправляли ко дну.

– Впереди по курсу судно! – Громкий крик матроса с крюйс-марса привел в движение всех на первом корабле.

Скоро оживились и на ведомом судне. Команды никакой не последовало, но и там, и там уже шли приготовления к атаке. Жизнь в экстремальных условиях уже выработала автоматизм действий. Конечно, еще неизвестно, что за судно впереди. Возможно, оно с пустыми трюмами и не стоит даже внимания, но, возможно, что здесь ждет богатый улов, а он был смыслом их существования. Трудно поверить, чтобы страстный охотник, полдня бивший ноги в поисках добычи, увидев, наконец, таковую, спокойно прошел мимо, не вскинув даже ружье. Грубое, конечно, сравнение, но, думаю, верно объясняющее ситуацию. Азарт охотника, азарт погони, и азарт добычи опьяняли и кружили голову веселым роджерам.

Преследуемое судно приближалось с непонятной быстротой. Пираты, привыкшие к тому, что их жертвы стараются спастись бегством, а всякому сражению почти неизбежно предшествует погоня, с удивлением обнаружили, что она в этот раз не понадобится. Подойдя ближе и увидев жалкое состояние корабля, измотанного бурей, что свирепствовала накануне, они все поняли. О какой погоне могла идти речь при сломанных мачтах, реях, спутавшихся снастях. При этом судно было накренено, сильно погружено в воду. Чем ближе они подходили к своей жертве, тем отчетливей осознавали картину бедствия.

– Да-а, – задумчиво протянул Бэзил Ханс, помощник капитана Бэрнса. – Боюсь, что надежды на добрую добычу нам придется отложить до лучших времен.

Да, бедствующий корабль, на борту которого красовалась надпись «Барбара», казался совершенно безлюдным. Когда пираты поднялись на его палубу, то увидели лишь нескольких обессилевших матросов. Услыхав родную речь, те вначале обрадовались, а затем поведали соотечественникам, что ужаснейший ураган разбросал в океане два судна, которые везли рабочую силу в английские сахарные колонии, расположенные на островах Нового Света. Что случилось со вторым судном, никто, конечно, не знал, а вот они пострадали от сильного, редко встречающегося урагана настолько, что в этой схватке со стихией погиб едва ли не весь экипаж. Кого смыло волной, кого убило стремительно летящим куском оборванной реи или рухнувшей мачты.

Роберт Гоббс и Хэмфри внимательно выслушали рассказ своих соотечественников, которые, не скрывая радости, не могли понять, почему лица их спасителей все больше грустнеют. Невдомек им, что настроившимся мысленно на хорошую добычу грустно было сознавать: поживиться практически нечем. Правда, можно перепродать невольников на одну из сахарных плантаций, но то, что они увидели, спустившись в трюм, просто шокировало. Ужасное зрелище предстало их глазам. Кучи трупов, нет – просто-таки горы трупов, раздавленных и даже размазанных по внутренним стенкам трюмов сорвавшимися с креплений тяжестями.

Пираты заметили, как быстро в трюме поднимается вода и повяли, что судно обречено. В спешном порядке на палубу были подняты всего лишь около трех десятков уцелевших невольников. И если остальные были едва ли не на последнем издыхании, то пятеро молодых людей на удивление твердо стояли на ногах. Вот где пригодилось здоровье, дарованное природой. Пятерка была крепкого телосложения, плечиста и сильна.

– Капитан, – обратился к Гоббсу его помощник Генри Бэнкс, – я думаю, эти ребята нам пригодятся. Зачем нашим людям напрягаться, таская грузы, если есть такие здоровяки? Гоббс кивнул на друзей Уота.

– А что, Генри, ты прав. Все в шлюпки! И этих пятерых с собой!

Слова Бернса подхлестнули пиратов, они дружно кинулись к шлюпке, тем более что видели, как судно медленно, но все сильнее погружается в воду.

Капитан бедствующего корабля Том Биггс, чудом уцелевший с горсткой матросов, столь радовавшийся встрече с соотечественниками, уже видевший в них спасителей, – ведь до встречи осознал неотвратимость гибели судна, – сейчас с удивлением заметил что «спасители» преспокойно собираются отбыть восвояси, оставив их на произвол судьбы.

– Господа! – в тревожном предчувствии вскричал он. – А как же мы?! Пираты дружно взорвались смехом.

– За господ благодарствуем! – съехидничал Ханс. – Приятно, когда тебя величают. А в остальном – это ваши проблемы.

Шлюпки дружно отчалили и устремились к своим кораблям.

Корма тонущего судна тем временем стремительно начала погружаться в океанскую пучину, а нос неестественно задрался к небу. Привычная агония перед последним вздохом.

– Мерзавцы! – отчаянно закричал капитан Биггс и в бессилии беспомощно вскинул кулаки.

Хэмфри Берне, шлюпка которого была ближе к тонущему судну, не спеша вынул из-за пояса пистолет, лениво приподнялся и, почти не целясь, выстрелил. Тяжело раненый Биггс рухнул на деревянный настил палубы, судорожно уцепившись руками за край фальшборта. К боли душевной добавилась боль физическая.

Вскоре шлюпки были подняты, поставлены паруса, и корабли устремились дальше. Предсмертная агония тонущего судна продолжалась. Когда верхушка единственной уцелевшей мачты скрылась под водой, начался зловещий отсчет последних минут пребывания на этом свете бедолаг, отчаянно пытавшихся выжить в роковой ситуации. Все корабельные шлюпки унес ураган, времени на сооружение чего-либо уже не оставалось, спасением могли служить лишь небольшие обломки досок или бревна, плавающие на месте трагедии. И как бы продолжая тему превратностей судьбы, скажу в двух словах о том, о чем, наверное, нельзя рассказать так, как хотелось бы. На это нужно посмотреть. Посмотреть, как узник, один из немногих сумевших за это время освободиться от цепей, которого капитан долгое время мучил голодом и смрадом в трюме своего корабля, одной рукой уцепившись за что-то плавающее, другой старался поддержать своего недавнего мучителя, поближе подтягивая к спасительному бревну, но видя, что попытки тщетны, в конце концов таки разжал пальцы, после чего одним живым существом на этой грешной земле стало меньше. Посмотреть, как матрос, совсем недавно присвоивший себе пищу, предназначавшуюся для невольников, теперь, подгоняемый инстинктом самосохранения, подплыл к одному из них, а тот, уцепившись за совсем небольшой кусок доски, вовсе не столкнул его, а, наоборот, посторонился, дав возможность ухватиться, но та, не выдержав веса, пошла ко дну, увлекая за собой обоих обессилевших пловцов – и голодного, и сытого.

День сменяла ночь, ночь сменял день, день снова сменяла ночь… Беспрерывная череда черно-белых отрезков времени для Штейлы слилась в сплошной темный поток. Однообразие, уныние, монотонность. Это все, что она чувствовала, что ее окружало, что стало смыслом ее жизни здесь. Куда ни шло, будь это временным, если бы девушка знала, что за грехи попала в заточение на определенное время. Но она чувствовала себя невинной жертвой. С этим измученная и отчаявшаяся Штейла как бы смирилась. Но вот неопределенность мучила ее. Как долго это будет продолжаться? На сколько хватит ее терпения, выносливости, чтобы выдержать эту бесконечную, сводящую с ума рутину? Да и как это вообще можно выдержать?!

Сил сопротивляться насилию у Штейлы уже не было. Стоило ей не пойти на молебен, остаться у себя, как тут же появлялись в дверях знакомые сестрицы, грубо хватали под руки и тащили в молельню, где так же бесцеремонно бросали на пол. Решив не искушать судьбу, а выждать удобный случай, Штейла стала повиноваться – посещать все обедни, молебны и прочий набор религиозного абсурда. А что все является именно таковым, Штейла ни на минуту не сомневалась.

Но все же она не окончательно смирилась со своим незавидным положением. Когда-то закончится этот кошмар, однозначно. Ожидая какого-то чудо избавления от кого-либо извне, из другого мира, раскинувшегося за этими стенами, она понимала: в первую очередь сама себе должна помочь. А это возможно осуществить, только совершив побег. Правда, были еще драгоценности графа, которыми можно подкупить кого-нибудь, но Штейла не верила в успех этой затеи. Уж больно не те люди окружали ее, с которыми можно договориться о подобном. С игуменьей, при ее ненависти к Штейле, никакой сделки не получится. Подкупить же других – дело малореальное, уж больно все покорны и богобоязненны.

С одной из монахинь Штейла все-таки попыталась найти общий язык. Они несколько раз рядом молились, и Штейла видела грусть в глазах молодой женщины. Может, не общаясь ни с кем все это время, Штейла истосковалась по человеческому голосу, ей просто физически было необходимо выговориться, излить душу. А для этого очень подходила эта монахиня, почти ровесница Штейлы, что немало сближало их.

Был теплый безветренный вечер. Штейла заметила сестру Луизу (именно так звали монахиню), сидящую в одиночестве у монастырской стены, она грустила. Решив, что это подходящий момент, Штейла села рядом с ней.

– Не прерву ли я, сестрица, твои размышления, нарушив твое одиночество?

Штейла обратилась ласково, по-доброму, стараясь предотвратить возможные трения при первом контакте с монахиней. Та подняла на Штейлу задумчивый взгляд, посмотрела сквозь нее, будто сквозь стекло, куда-то вдаль и снова опустила голову. Это смутило и озадачило Штейлу. Первым желанием было подняться и уйти, ее задело такое невнимание. Но Штейла, понимая, что рано или поздно ей все равно нужно что-то предпринять, а другой удобный случай может подвернуться не скоро, поборола оскорбленное чувство и продолжила:

– Видно, ты, сестрица, грустишь о своей молодости, о беззаботном детстве, что осталось там, за стенами обители.

Монахиня не сделала ни единого движения, продолжая сидеть как и прежде, понурив задумчивый взгляд. Штейла не сдавалась:

– Неужели ты забыла свое босоногое детство, когда бегала по лужам после дождя, когда рвала на солнечных лужайках цветы и любовалась их красотой, когда весело и звонко смеялась, играя с подругами в свои любимые игры?

Монахиня подняла на Штейлу взгляд, который, как показалось ей, ожил. Но молчание не нарушилось, и Штейла снова заговорила:

– Неужели тебе не страшно, что твои молодые годы, которым не суждено уже будет вернуться никогда, бесцельно пролетят в окружении этих мрачных стен?

– Что значит бесцельно? – как бы пробудилась ото сна монахиня. Голос был вялый, заунывный, но это уже кое-что. Штейла праздновала победу. Все-таки удалось втянуть в разговор собеседницу. – А разве служение Господу – не есть великая цель бытия нашего?

Штейла поняла, что разговор будет трудным.

– Да, конечно. Но все же… Неужели не хочется, чтобы тебя окружали не голые стены монастырских келий, а богато украшенные залы для головокружительных балов? Чтобы не рябило в глазах от монотонности темно-серых сутан твоих сестер во Христе, а кружилась и хмелела голова от ярких и пестрых костюмов изысканных кавалеров, которые постоянно вертелись бы возле тебя, осыпая комплиментами и подарками?

Сестра Луиза немного помолчала. Штейла уже радовалась, что нашла ключик к ее душе, но ликование было преждевременным.

– Как можно жалкие мирские прихоти и похоть противопоставлять великому делу служения Господу нашему?

Штейла начинала понимать, что никакого толка из беседы с бесчувственным синим чулком не извлечь, но она, все больше увлекаясь, входила в азарт. Такое присуще человеку во все времена: разгорячившийся рассказчик любыми средствами пытается доказать собеседнику свою правоту.

– Хорошо, будем считать, что ты права. Но все же. Неужели в твоем возрасте, когда юность бурлит в молодом теле, девушке неведомы те страстные порывы и желания, которые являются неизменными спутниками жизни молодых? Неужели тебе не хочется ловить на себе восхищенные взгляды прекрасных юношей, томно вздыхающих тебе вслед? Неужели тебе неведомо, хотя бы в мечтах, страстное желание забыться в безумных объятиях пылкого юноши, почувствовать страстную дрожь в его жадных руках, млеть и забываться в хмельном и бурном потоке ласк и нежности, даримых тебе, одной лишь тебе…

– Грязь! Пошлая грязь! – сестра Луиза даже привстала от возмущения. – Молись, грешница, чтобы Господь не услышал твои распутные слова да не наказал тебя за это. Безумство овладело тобой.

– Да кто из нас безумен?! – вскричала взбесившаяся Штейла. – Кому из нас двоих разум отказывается помочь постичь более чем очевидное?! Мир стоял на этом и будет стоять века. Твою мать твоя бабушка в свое время качала в колыбели и вскармливала грудью. Твои родители зачали тебя, может быть, самой темной ночью, но в тот час их объединяла, возможно, самая большая и светлая любовь, существовавшая когда-либо на этом свете. Они дали тебе жизнь. Почему же ты добровольно лишаешь себя этой величайшей земной радости? Маленький, живой, такой дорогой и родной тебе теплый комочек у твоей груди. Тебя уже не будет на этом свете, а он останется новым продолжением.

– Богу угодно…

– А почему именно так ему угодно? А почему ему не угодно, чтобы все жили счастливо в своих семьях рядом с родителями, мужьями, женами, детьми? Не жестоко ли он поступает, например, с нами, лишая нас всего этого? Спрашивается – ради чего?

– Не богохульствуй, сестрица! Господь все видит…

– А ничего он не видит! Если видит и так всемогущ, почему же тогда позволяет твориться несправедливости? Почему бездельники и подлецы живут припеваючи, а честные, добрые, трудолюбивые и безобидные люди терпят лишения и несправедливость? Ну, если ты столь слепо веруешь в Бога и столь рьяно отстаиваешь его всемогущество, справедливость, объясни мне одно: я много слышала о страшном злодее, загубившем огромное количество человеческих жизней, мучительно истязавшим их перед тем, как убить, но справедливое возмездие не настигло его, и он продолжает себе жить дальше, в отличие от своих многочисленных жертв. В то же время я сама воочию видела, как на руках матери умирал ее единственный сын, и причитала она: «Господи, спаси его!». До сих пор звучит в моих ушах этот страдальческий голос. Ну и что, спас? Нет, ребенок нелепо, безвинно умер тут же на родных руках. Так почему же Господь позволил все это?

– Видно, такова воля Господня.

– Ну, если воля Господня позволяет погибать безвинным и оставаться безнаказанными душегубами…

– Без Бога и веры в него жизнь невозможна.

– Да как это невозможна?! Живут же некоторые народы, не веруя в Господа Бога, и ничего. Так же рождаются, умирают, радуются и грустят, как и мы. Одни почитают Аллаха, другие Пророка Магомета и считают, что без веры в них жизнь на этом свете немыслима. В наших же деревнях многие и слыхом не слыхивали о таковых, ну и что? Гром небесный их наказал в тот же миг? Живут, работают, кушают, спят. Язычники, те поклонялись траве, деревьям, солнцу, воде. Вот я сейчас, в сей миг придумаю себе новую веру и буду призывать всех поклоняться ей. Ну, не абсурд ли?!

Сестра Луиза побагровела. Видно было, что она пыталась что-то сказать, но задыхалась от возмущения, не имея возможности промолвить хотя бы слово. А Штейла, разгоряченная, пыталась выговориться прежде, чем ее прервут.

– Знаю, ты скажешь: без веры жить нельзя. Согласна. Если человеку так необходима вера, почему нельзя, чтобы это была просто вера во все доброе, хорошее, светлое? Если так уж ему необходимо кому-то поклоняться, то почему это не может быть доброе, уважительное и трепетное поклонение матери, любимому человеку, детям, семье или любимому делу?…

– Ересь! – сестра Луиза наконец-то обрела дар речи. Да еще какой дар! Лицо угрюмой мечтательницы исказилось до подобия гримасы игуменьи, когда та была в гневе. – Ересь! Да за это не то что на костер, за это… за такие слова…

Молодая монахиня опять начала задыхаться от новой волны возмущения. Потом, овладев собой, сокрушительно покачала головой.

– Ой, что будет, когда я расскажу об этом матери игуменье! Ой, что будет!

И она быстро засеменила, уходя прочь от Штейлы и боязненно крестясь, все оглядываясь на нее, как бы опасаясь заразиться какой-то напастью.

– Ой, что будет… – удаляясь, снова и снова приговаривала послушница.

Оставшись одна, Штейла тяжело вздохнула, как бы сбросив с себя груз, навалившийся на нее. Она еще и еще раз перевела дух и задумалась. Уже пожалела, что затеяла разговор. «Ну, неужели не ясно было сразу, – ругала она себя, – что от этой фанатички ничего невозможно добиться?» Штейла пеняла себе за то, что дала волю эмоциям и наговорила много лишнего.

И теперь, за эти слова пострадает, в этом Штейла не сомневалась. Не будем забывать, что происходило все в те времена, когда власть церкви была просто огромной. Зачастую церковь оказывалась могущественнее королей, которые счита-лись с ней и нередко боялись ее. Ибо в жернова святой инквизиции, случалось, попадали и самые высокие монархи, невзирая на свои богатства и титулы. О, какой разгул инквизиции сотрясал мир все те годы! По городам и селам некоторых стран, то тут, то там возвышались виселицы, плахи, почти непрерывно пылали костры. Мрачными и зловещими были шествия инквизиторов: впереди монах, несущий крест, позади – инквизиторы в белых мантиях и длинных черных плащах с капюшонами, далее – босые монахи, толпы простолюдинов, зевак. А какие штаты были в верховном трибунале! Офицеры стражи и агенты по выявлению вероотступников, богословы и сбиры, а главное – палачи. Много палачей. Зачастую по несколько десятков на один город! И все они работали без передышки. Нетрудно представить, как усердствовали люди, действующие по инструкции, в которой читаем и такие слова: «…поражайте всех, невинных или виновных, ибо лучше умертвить сто невинных, чем оставить в живых хотя бы одного виновного». Оплачивалась работа этой гигантской машины конфискованным имуществом казненных. Понятна ретивость сыщиков, которые поголовно указывали своим перстом на невинных, путь для которых отныне был один – на костер. Это речь о безвинных. А о тех, кто робкое слово ереси вымолвил, и говорить нечего.

Штейла, таким образом, произнесла только что не просто ересь. Услышь инквизиторы ее слова, они бы даже затруднились придумать ей наказание за неслыханное богохульство. А уж по части наказаний это мастера! Одной смерти им было мало: людей душили, обезглавливали, а затем четвертовали. А каким пыткам подвергали перед смертью! Пытали водой. Подвигали ноги к огню, прикладывали раскаленную медь к самым чувствительным местам.

Штейла была наслышана о том, что творилось в Испании, Италии и других странах, и боялась, что теперь за свою несдержанность может занять место на дыбе или на козлах.

Досадуя, Штейла пошла к себе и прилегла, терзаемая раздумьями. Несчастья сваливались на нее одно за другим, и не было ни конца ни края этой веренице неприятностей. Штейла едва не заплакала от обиды. Как все резко переменилось в ее жизни! Как счастливо он и жил и совсем недавно! Она вспомнила об Уоте. Как он там, неужели не выяснится, что все случившееся с ним – чудовищное недоразумение? Вспомнила о нелепой и непонятной смерти отца, о бедняжке матери. Где она сейчас? Что с ней? Ей стало жалко и их, и себя, и она горько расплакалась. Горькие слезы бежали по щекам, а душа разрывалась от боли и жалости.

Внезапно Штейла насторожилась. Сначала она подумала, что показалось, но, прислушавшись, явственно услыхала быстро приближающиеся тяжелые шаги. Они принадлежали монахиням, что исполняли любую прихоть игуменьи! Это она послала их за Штейлой, выслушав рассказ сестры Луизы о ереси Штейлы! Что-то теперь ее ожидает?…

А шаги приближались. Сердце Штейлы похолодело от дурного предчувствия.

Корабли бросили якорь в Розовой бухте, получившей свое название у пиратов за удивительную чистоту ее вод. Может, впрочем, не только поэтому. Возможно, еще и потому, что эта бухта была их, без преувеличения, розовой мечтой, предметом их мыслей и грез. Стойко перенося лишения в долгих походах, рискуя погибнуть в любой момент во время жестоких морских схваток, они все время помнили об этой бухте, об острове, в который она уткнулась. О, этот остров… Он – святыня для людей, находящихся на этих двух кораблях. Чтобы понять суть сказанного, нужно знать о нравах в ту пору.

Не зря пиратов называли береговым братством. При всех отвратительнейших сторонах пиратства как явления находим у них элементы действительно золотой дружбы. Каждый экипаж корабля или пиратская флотилия под командованием одного предводителя составляла как бы свой, пусть и небольшой мирок, с им только присущими нравами и обычаями. Каждая общность этих людей устанавливала сообща свои законы, свои правила, свой кодекс взаимоотношений. Конечно, в отдельных пиратских общинах они могли быть совершенно разными, но в основном взаимоотношения внутри этой большой семьи были примерно одинаковы. Предусматривалось все: от дележа добычи до соблюдения правил субординации, наказаний и всего остального. Так, например, за неповиновение предводи-телю или пьянство, или самовольную отлучку с поста виновные наказывались отстранением в дележе добычи (если такое случалось вдали от неприятеля, а при его близости – даже смертью). Запрещалось играть в кости или карты на деньги, хотя это правило зачастую нарушалось. Воровство наказывалось строжайше. Проворовавшемуся могли вырвать ноздри и уши или высадить его где-либо на необитаемом острове, оставив лишь ружье, бутылку пороха и воду да немного свинца.

Хотя перед сражением пираты искренне молились, прося у Бога добычу побогаче, подбадривали себя, ударяя в грудь сжатыми кулаками, обнимались друг с дружкой в знак братского согласия и прощения всех бывших обид, однако ссоры в паузах между боями возникали весьма часто. Дуэли на кораблях также строго запрещались. «Разборки» откладывались до прибытия на стоянку, где в присутствии офицера на пистолетах или на саблях повздорившие разрешали свой спор. Если обмен выстрелами сопровождался промахами, тогда в ход шли сабли. Надо отдать должное: в ярости все-таки не переступали грань разумного, первая же рана указывала на виновного и дуэль прекращалась. Хотя, конечно, бывало всякое.

Пираты сами вершили суд над убийцами своих собратьев. Зачастую виновного привязывали к дереву и тот сам должен был выбрать из толпы того, кто отправит его в мир иной. Если же выяснится, что виновный не нападал на свою жертву сзади, а дал тому зарядить ружье, тогда его прощали.

Особый разговор – раздел добычи. Обычно каждый отряд устанавливал свои законы, правила или соглашения, называемые шасс-парти. Каждый пират чаще всего заключал с капитаном письменное соглашение, где присягал повиноваться ему, а в случае неповиновения лишался своей доли добычи. Или это был общий групповой договор, принимавшийся еще до начала очередного похода. Капитан, как правило, получал четыре или пять долей из общей добычи, помощник капитана и другие офицеры – две – три доли, остальные – по одной. Не забывались при этом плотник, лекарь, корабельные мастера и прочие. При кажущейся анархии в жизни пиратов очень распространен был такой факт: весьма высокий и знатный чин, который частенько давал свои деньги на организацию пиратской экспедиции, получал их обратно из этой доли награбленного. В нашем случае речь о графе Сленсере. Но о нем немного позже.

Чтобы уже полностью завершить описание законов дележа между пиратами, следует упомянуть и о компенсации за всевозможные увечья. По особой договоренности полагалось: за потерю в бою правой руки – 600 реалов или пиратских талеров, можно шесть рабов; за потерю левой руки или правой ноги – 500 реалов или пять невольников; за левую ногу – 400 реалов или четыре раба (парализованную руку приравнивали к потерянной); за палец – сто реалов или раб (то же самое за потерю глаза); за огнестрельную рану на теле пострадавший получал пятьсот реалов или пять рабов. Это была как бы дополнительная плата. Вычтя ее из общей в самом начале дележа, начинался дележ долей, причитающихся всем.

Не стану подробно рассказывать о дополнительных поощрениях, когда доплачивали, к примеру, сто пиастров за привод пленника, если срочно требовались сведения о неприятеле, или пять пиастров за каждую брошенную во время боя гранату и так далее.

Прочитав об увечьях пиратов, частой гибели их в сражениях, ежедневной готовности оставшихся в живых встретиться с костлявой, невольно подумаешь, что логичнее было бы с трепетом относиться к добытому, коли дается оно такой ценой. Но здесь начинается самое парадоксальное и безрассудно-глупое с точки зрения здравомыслящего человека. Вместо того, чтобы вложить капитал в какое-либо дело, потратить на создание семьи, поддержку родственников, пираты начинали бездумно тратить свои денежки. Если растраты на распутных женщин, которые только и ждут таких моментов в жизни морских бродяг, еще можно оправдать (ведь столько времени лишений и воздержания!), то остальное понять трудно. Правда, причислим сюда еще и пьянство: хотелось, наверное, отвести душу. Нередко покупался группой пиратов большой бочонок с вином, при сбитой втулке, что было сигналом к началу пиршества, начиналась пьяная оргия. Иные ложились прямо на землю, подставляя открытый рот под хмельную струю. Вино безжалостно проливалось, но это все детские шалости по сравнению с дальнейшим. В пьяном угаре пираты начинали безжалостно крушить все, попавшееся под руку: стаканы, бутылки, стулья, другую мебель, витрины, полки с массой напитков и многое другое, за что потом приходилось платить.

Так улетучивались целые состояния. До обидного быстро, почти мгновенно, как вода уходит в песок. Поэтому зачастую пираты отправлялись в следующий поход налегке, не обременяя свои карманы лишним весом.

Но, думаю, не открою ничего нового, сказав, что мир во все времена был разнообразным. Всегда находились исключения из правил. Так, прочитав о вроде бы слаженном механизме взаимоотношений в пиратской среде, о их «кодексе чести», не нужно идеализировать событий. Зачастую среди корсаров властвовали подлость, измена, коварство и прочие пороки. Здесь же я хочу сказать о другом исключении из правил, которое в известной степени можно отнести к положительному, – если такое определение здесь уместно. А возможно, единственному в своем роде. Правда, и до этого и после пираты прятали на одном из облюбованных ими необитаемых островов свои сокровища, которые затем не давали покоя потомкам, заставляли новых и новых любителей романтики снаряжать очередные экспедиции в поиски пиратских кладов.

И до этого времени ходит много слухов о ненайденном кладе знаменитого Моргана, а уж о пропавших сокровищах Перу и говорить нечего: нашедший их, если такое случится, не только сказочно обогатится, но и наверняка войдет в историю. А о скольких таинственных кладах и загадках, неразгаданных поныне, можно еще рассказать! Может, тебе судьбой уготовано совершить то, что не удалось твоим предшественникам?

Но мы снова отвлеклись. Итак, продолжим.

Идея эта принадлежала Роберту Гоббсу, но он как-то ловко, незаметно подвел всех к мысли, что все родилось как бы само собой. Проникся этой задумкой и Берне, да и люди капитанов. А все задумано логично, по уму, так сказать. Будучи наслышаны и раньше, а потом занявшиеся этим промыслом, экипажи Роберта Гоббса и Хэмфри Бернса позже и сами увидели этот удивительный феномен редкого по своему безрассудству транжирства. Собственно, поначалу и они поддались соблазну. Ведь заманчиво эдак показать себя. Мол, расступись море, я гуляю. Частенько гостили они и на Тортуги, и на Ямайке – на главных пиратских базах Карибов. Вместе с товарищами по ремеслу, которых там кишмя кишело, они опустошали тамошние прилавки, скупая дорогие ткани, безделицы, что зачастую было им вовсе ни к чему. После нескольких случаев удручающего разочарования (когда чувствовал себя почти богачом и вдруг враз разорился) экипажи обоих капитанов все чаще и чаще стали задаваться вопросом: а правильно ли они поступают, так бездумно транжиря добытое? А не благоразумнее было бы сложить немалые свои доли вместе после каждого похода и обеспечить тем самым свое будущее?

Сопутствовали этим мыслям и разглагольствования Гоббса насчет светлого завтра, которое обещал устроить всем их покровитель. Он имел ввиду, конечно же, графа Джорджа Сленсера. Гоббс заверял всех, и это соответствовало действительности, что влиятельный покровитель обещал наиболее отличившимся под старость, или когда они сочтут нужным порвать со своим прошлым, помочь приобрести богатые имения, помочь устроиться на хорошую службу и тому подобное. Хотя для таких состоятельных людей, каковыми они станут в будущем, подразумевалась не служба каким-либо чиновником, а весьма хороший и, стало быть, заманчивый пост.

Но в любом случае, подчеркивал Гоббс, и с этим соглашались все, в будущем нужно иметь неплохой капитал, поскольку с пустым карманом при любом раскладе нечего и надеяться, что кому-то будет что-либо светить. Тут-то непроизвольно, а может, и «произвольно», с помощью того же Роберта Гоббса, и родилась идея сделать эдакую заначку на черный день. Вернее сказать – на будущее. Да и слово «заначка» здесь не совсем уместно, ибо речь идет о нешуточных богатствах, награбленных экипажами двух пиратских судов в течение нескольких лет и спрятанных в укромном месте. Ну, а таким укромным местом в сознании морских бродяг тех времен было не что иное, как… правильно: необитаемый остров. Правда, таких в те времена тотальной колонизации и бурного освоения все новых и новых земель Нового Света уже почти не оставалось, но, тем не менее, еще встречались в бескрайних просторах Атлантики небольшие клочки земли, не освоенные кем-либо из европейцев. Впрочем, иногда речь могла идти и об относительно большом острове, но был он каменистый, что мешало предприимчивым колонизаторам приспособить его под прибыльную для них сахарную плантацию, и факт остается фактом: необитаемые острова в ту пору еще существовали, и это не плод воспаленного воображения автора.

Экипажи Бернса и Гоббса облюбовали для этого уютный живописный остров, лежащий вдали от морских путей, что очень успокаивало их, ибо давало надежду не быть потревоженными в этом райском уголке. Из-за буйной растительности, покрывшей склоны возвышенности острова, пираты между собой назвали его, не мудрствуя лукаво, Зеленым островом. Уютную бухту, где всегда ставили на постой корабли, из-за прозрачности вод, как мы уже говорили, назвали Розовой бухтой, и эти невинно-романтические названия, конечно же, резко контрастировали с тем жестоким образом жизни, который вели эти люди. И остров, и бухта стали единственной светлой отдушиной в их черной жизни – бытии, поэтому они нарекли все, связанное с ними, такими светлыми и добрыми именами.

Конечно же, были у пиратов, как и у остальных собратьев по ремеслу, стоянки и на Тортуге, и на Ямайке, и у берегов Англии, где происходили встречи с графом Сленсером, передавалась ему его доля награбленного, но в водах Розовой бухты пираты бросали якорь с особым волнением, и это, наверное, объяснимо. Зеленый остров, помимо всего прочего, спасал от алчного графа, который требовал строжайшего отчета о размерах добытого и не упускал ни малейшей толики своей доли. Зеленый остров позволял утаить от графа часть добытого, поэтому существование острова пираты старались замалчивать, одним словом, граф ничего не знал о тайном пристанище, а тем более о сокровищах, спрятанных там.

Конечно же, не все добытое оседало здесь. Оставалось после очередного дележа у каждого из пиратов разумное количество денег, которых им хватало (а может, и не хватало) на умеренную попойку, без сопутствующего ей бессмысленного и разоряющего погрома, на покупку наиболее необходимых вещей.

Немало, ой немало, переграбили кораблей за эти годы экипажи Гоббса и Вернса! Но заметного следа в истории пиратства оставить они не стремились. Уж больно выгодно для них действовать укромно, исподтишка.

Вся энергия уходила не на завоевания славы, а на все новые захваты очередной добычи. Старались они при этом меньше обращать на себя внимания. Стиль это их был, что ли, не берусь судить. С подобной, наверное, целью они часто меняли флаги, но больше ходили под английским и французским, под которыми и творили свои бесчинства большинство пиратских вожаков того времени. Даже названиями корабли Гоббса и Бернса старались не выделяться из основной массы, не привлекать к себе любопытных. Хотя, впрочем, спорно это. Я, к примеру, считаю имена «Айна» и «Джина», которыми соответственно были наречены корабли Бернса и Гоббса, довольно странными. Но мое дело – лишь пересказывать читателю то, что известно. Объективности ради скажу об одной уловке пиратов: в наиболее дерзких своих вылазках, особенно если удар предназначался (и это было заведомо известно) соотечественникам, дабы обезопасить себя на случай, если вдруг уцелеет кто-либо из нежелательных свидетелей, наши «герои» меняли названия кораблей, прикрепляя поверх основной надписи на борту судна щит с каким-либо (а их было несколько) дублирующим названием.

Вот и теперь «Айна» и «Джина» бросили якоря в Розовой бухте после серии удачных набегов на одинокие суда, опрометчиво вышедшие в море и попавшиеся, что называется, под горячую руку.

Терпящий бедствие корабль с невольниками, проку от которых уже не было, так как почти все если уже не испустили дух, то были на грани того, только раззадорил пиратов. Следующим им попалось судное грузом кож, которые тут же были перегружены в свои трюмы – с надеждой продать потом где-нибудь с выгодой. Далее подвернулось судно с маисом, и снова пираты чертыхались, что зря только потратили время и порох на «это дерьмо», которое тотчас было отправлено ко дну. Но зато потом…

В жизни каждого человека бывает звездный час. Он наступил и для Гоббса и Бернса ранним погожим утром, когда все увидели то, что хотя бы во сне мечтает увидеть любой из пиратов. Столкнуться с таким – большая удача. Мы уже говорили о Золотом флоте, который был самой заманчивой добычей для пиратов. И не мудрено, ведь галионы – специальные суда, приспособленные под перевозку драгоценных грузов. Шутка ли: полный трюм золота и серебра. А таких галионов шел целый караван. Но уж больно недоступна добыча. Ведь Золотой флот всегда ходил под мощной охраной целой армии боевых кораблей. Конечно, пиратам в одиночку справиться с ними просто не реально. Но… Бывают редкие исключения, когда что-то непредвиденное нарушит действие отлаженного веками механизма. Именно веками, ибо порядок прохождения Золотого флота установлен на века и не подлежал никаким изменениям. Чуть подробнее скажу об этом феномене: Золотой флот был, что называется, святыней Испании в то время, с одной стороны, и для пиратов всевозможных стран и мастей – с другой.

Итак, один, иногда два раза в год из Испании к берегам Нового Света отправлялась эта супер-флотилия. Строжайше соблюдался маршрут следования, который ни в коем случае не менялся. Из гавани Сен-Лукарден-Баррамеды, жемчужины Севильи, караван шел на юг к Канарским островам, где брал курс на запад, одолев Атлантику, выходил к Гаване через Багамский канал. Тут-то и делился надвое он, одна часть которого отныне шла в Пуэрто-Бельо, другая – в Веракрус. Там уже ждал груз, добытый трудом и жизнями бессчетного количества невольников в открытых относительно недавно золотых копях Нового Света. Но что это было за открытие! С 1535 по 1660 года испанские колонизаторы вывезли из этих колоний драгоценных металлов на такую сумму, что все копи Старого Света за все время своего существования не дали и половины этой суммы. Так что, думаю, уже из этого можно составить представление, сколь ценным был груз, оказавшийся в трюмах галионов.

Итак, нагрузившись золотом в Веракрусе, Пуэрто-Бельо, Картахене, других городах Материковой земли, корабли снова шли к Гаване, где флотилия объединялась и, минуя Карибское море, через Багамский канал снова выходила на просторы Атлантики, беря курс на Севилью. Но если совсем недавно она была для пиратов просто вереницей «пустых скарлуп», то теперь, заметно погрузнев в осанке, галионы представляли собой тот желанный приз, о котором пираты мечтали всю жизнь. Ведь можно сразу завладеть тем, что с лихвой превышало добытое за многие годы в бесчисленных одиночных схватках. Конечно, ввязаться в бой со всей флотилией – самоубийство. Самый идеальный в таком случае вариант – разбросанные суда флотилии, когда предоставляется возможность напасть на одинокий галион, оторванный от основной массы каравана. Редчайшая удача для пиратов, фантастическое везение!

Именно такой подарок судьбы и получили люди Гоббса и Бернса спустя несколько дней после «осечки» с невольничьим судном. По всей вероятности та же буря, что погубила «Барбару», разбросала и корабли Золотого флота. Один из таких галионов – неудачников и попался на пути «Айны» и «Джины». Конечно же, галион сам по себе не подарок: трехмачтовый монстр специально оборудован для столь ответственной миссии. Отличался высокой прочностью постройки, на нем установлены крупные батареи пушек. Так что прежде чем пасть, этот галион попортил кровь пиратам. Досталось и кораблям. Особенно пострадала «Айна» и нуждалась в ремонте. Для многих пиратов звездный час в их жизни стал заодно и последним, но сноровка в ведении морских сражений дала о себе знать: галион был захвачен, его груз брошен в трюмы «Айны» и «Джины», а сам он немедленно потоплен. Очень не хотелось пиратам, чтобы кто-либо узнал об этой их колоссальной удаче.

Когда шло сражение, У от и его друзья, остальные пленники, находились в трюме и только догадывались о происходящем по шуму борьбы. Когда пришло время перегружать добычу, о них вспомнили.

Трюмы галиона были настолько обширны, так плотно забиты драгоценностями, что все добро с трудом уместилось в трюмах пиратских кораблей. Правда, нужно учесть, что там уже находилась часть богатства, перегруженного с обворованных ранее судов, но оно не шло ни в какое сравнение по своей ценности с тем, что в данный момент укладывалось в пиратские посудины. Случись, не хватило бы места для него, как груз, добытый накануне, сейчас без тени сожаления полетел бы за борт, дабы освободить место для другого, несравненно более ценного.

К счастью, все вместилось, как по заказу. Это избавило от лишних хлопот, да и от неприятного чувства, когда выбрасывается то, что приносит доход. Конечно, по сравнению с богатством галиона это была мелочь, безделица, но алчность на то и алчность, что заставляет человека, сидящего на сундуке с золотом, трястись над медной монетой.

Можно понять настроение «джентльменов удачи», бросивших якорь в водах Розовой бухты. Да уж. Теперь пора и отдохнуть после столь удачного похода. А то, что он был сверхудачным, понимал каждый. Поэтому и царили на обоих суднах веселье, благодушие и радость.

Утром следующего дня на судне Гоббса собрался совет, на котором капитаны обсудили дальнейший план действия. Особо усердствовал Гоббс, предлагавший в первую очередь разгрузить «Айну», которая нуждалась в ремонте после схватки с галионом, а потом уже производить разгрузку «Джины» силами экипажа, в то время как люди Бернса будут заниматься починкой своего корабля.

На том и порешили. Вскоре закипела работа. Вот тут-то и пригодились те три десятка пленников с «Барбары», им досталось самое тяжелое. Ганшпунг только поднимал груз из недр трюма на палубу, дальше он ложился на их плечи. В прямом смысле. Не будем описывать подробности процедуры переправки груза на берег. Остановимся на более важном.

Когда все сокровища с «Айны» были на берегу, пленники под присмотром нескольких пиратов приступили к выгрузке остального груза с этого же судна. Они лишь крае м глаза наблюдали, как на берегу, возле груды драгоценностей, собрались экипажи обоих кораблей, за исключением наблюдавших за пленниками, и долго-долго что-то там решали. То ли это был общий совет, то ли дележ добычи, понять пленникам было трудно, тем более что пираты, исполняющие роль надсмотрщиков, просто не давали ни минуты отдыха, постоянно подгоняя их и понукая.

Как бы там ни было, но как только пленники закончили выгрузку остального груза с «Анны», завершился и общий сбор-совет у пиратов. Бедолагам, не успевшим отдохнуть после изнурительного труда, пришлось приступить к новой работе. Прежде всего их всех связали веревкой по 10 человек. Получилось три эдаких цепочки, которые и составили костяк каравана. Генри Бэнкс, тщательно проверив надежность узлов, услужливо улыбнулся своему капитану, находящемуся рядом:

– Надежно сработано, капитан, не сомневайтесь. Меньше будет у стервецов соблазна сигануть в кусты.

– Хорошо, Генри. Проследи, чтобы работа шла хорошо.