Золотой остров. Часть 1

Но в следующее мгновенье она сообразила: совладать одной, обессилившей, с несколькими людьми не под силу. Она отбросила камень в сторону, отошла к стене, прислонилась к ней, ожидая дальнейших событий.

В это время металлическая дверь со скрипом отворилась, и яркий свет ударил в глаза. Привыкнув к темноте, она сразу же зажмурилась, но постепенно глаза адаптировались к свету и Штейла могла рассмотреть гостей. Впереди стояла настоятель-ница монастыря, упорно наблюдающая за поведением узницы, а за ее спиной – уже знакомые Штейле монахини, с безучастными и равнодушными лицами. Одна из них держала в руке горящий факел, непривычно ярко освещающий своды подземелья.

Сердце Штейлы учащенно забилось в волнительном предчувствии того, что сейчас в ее судьбе может что-то измениться. Девушка терялась в догадках: как ей поступить сейчас? Преклониться перед этим чудовищем? Нет! Никогда! Она сама себя перестанет уважать. Ожидать снисхождения от бессердечной женщины? И хотя Штейла понимала, что это нереально, надежда, пусть даже небольшая, жила и теплилась в ее душе.

Некоторое время стояла гробовая тишина. Лишь легкое потрескивание факела нарушало ее. Первой заговорила игуменья:

– Вижу, безбожница, наказание не пошло тебе впрок. Я-то по доброте душевной полагала, что ты, осознав чудовищность своих слов и поступков, бросишься мне в ноги с мольбой о прощении, едва лишь я успею переступить порог. Стало быть, негодница, прошло недостаточно времени, чтобы ты обдумала свой проступок и пришла к пониманию того, что мольба о помиловании с твоей стороны столь же неизбежна, как недопустима с моей стороны мысль простить тебя раньше, нежели услышу от тебя эту просьбу. Ну что же. Уж чего-чего, а времени для раздумий я могу предоставить тебе предостаточно.

И прежде чем потерявшая от неожиданности дар речи Штейла смогла прийти в себя, игуменья и ее помощницы удалились. Лязгнули засовы, стихли шорохи шагов, и лишь тогда девушка поняла драматизм происходящего. Почему же она их не окликнула? Почему не попыталась договориться с игу-меньей? Когда теперь она снова прейдет? А вдруг это произойдет нескоро, а у нее нет сил сносить одиночество, эту безысходность и чувство голода. Штейла опустилась на пол и едва не разры-далась. Досада, обида и отчаяние одолевали’ ее. Чувство беспомощности разрывало душу. Что же делать? Упасть к ногам чудовища при первом ее приходе? Как жить после этого на свете без чувства брезгливости к себе? Воззвать к се милосердию? Смешно и глупо. Впрочем, какой смех? Уж чего-чего, а смеха меньше всего в этой ситуации. Бежать? Штейла снова и снова пыталась найти хоть маленькую лазейку из своего ада, но все тщетно. Но что же все-таки делать?

Прошло еще несколько дней, счет которым Штейла, будучи на грани срыва, уже начала терять. Голод и жажда не просто мучили, они творили с ней такое, что невозможно выразить словами. Боли и рези в животе были столь мучительны, что девушка едва не теряла сознание. Спустя еще некоторое время началось то, к чему слово «едва ли» уже не применялось. Начались настоящие, глубокие голодные обмороки.

И вот однажды, когда Штейла снова услышала приближающиеся к двери шаги, се вдруг осенило. Как же раньше об этом не подумала! Ведь она совсем забыла о драгоценностях, подаренных ей графом Сленсёром, которые она спрятала после нападения на карету. Ведь эти кольца, перстни и колье безумно дорого стоят, она может обменять их на свободу. Сердце ее учащенно забилось от близости желанной развязки. Ну, неужели игуменья сможет устоять перед соблазном? Ведь едва ли не целое состояние!

Когда дверь со скрежетом отворилась, Штейла сразу же приступила к делу.

– Матушка, прошу выслушать меня. Думаю, что лично я никакой ценности для вас не представляю. Я такая же девушка, каких много. Но не каждая сможет предложить вам целое состояние. Обещаю вам, что в обмен на свое освобождение вручу вам бриллиантовое колье, кольца и перстни с драгоценными камнями. Ну, какой вам от меня прок, матушка? Я же предлагаю сокровища!

Штейла была готова прямо сейчас вручить настоятельнице свой скарб, но понимала, что это будет безрассудно. Та просто отнимет у нее все, ничего не предложив взамен. Хотелось каких-то гарантий. Тысячу раз понимала Штейла, что такого черствого человека, как та, что стоит перед ней, ничем не тронуть. Ну, а все-таки? Возможно, вот сейчас?…

Но в ответ послышалась истерическая брань.

– Ты что, потаскуха, считаешь, что оскорбление, нанесенное мне, может остаться безнаказанным?! Неужели ты, ничтожество, думаешь, что я смогу успокоиться, не увидев тебя, животное, ползающей у моих ног, целующей их и молящей о прощении? Да никакие бриллианты мира не заменят мне удовольствия наблюдать эту сцену! Ты вылижешь, мразь, мою обувь, и лишь только тогда я подумаю: стоишь ли ты, существо, недостойное моего мизинца, чтобы я простила тебя?

Игуменья сделала шаг к двери, но потом остановилась и на удивленье спокойным голосом, но, тем не менее насквозь пронизанным язвительными нотками, сказала:

– А что касается того, что ты такая, как все, что никакой ценности для меня не представляешь, то в этом ты, голубушка, заблуждаешься. Отныне будешь особым экземпляром в моей коллекции. – И сделав еще шаг к двери, добавила: – Бриллиан-товым колье.

Дверь шумно захлопнулась, а Штейла беспомощно осталась стоять посреди подземелья с острым желанием, пришедшим к ней впервые в жизни, наложить на себя руки.

Сколько бы ни несла в себе мудрости пословица, что каждый человек хозяин, творец и кузнец своей судьбы, на примере Штейлы видно, что и прописные истины можно иногда оспорить. Уж кем-кем, а хозяином своей судьбы она в данную минуту не была. Тут Штейла который раз вспомнила о матери и Уолтере. Как может она, глупая, считаться с какими-то личными амбициями в то время, когда они там ждут от нее помощи? Ну что, убудет от нее, преклони она колени перед этой женщиной? Главное – быстрее выбраться отсюда, а затем и из монастыря. Как могла она свою гордыню поставить выше жизни матери, Уолтера? Нет! Только бы поскорее вернулась игуменья!

Лежа на полу своей темницы и вглядываясь в непроглядный мрак, властвовавший вокруг, (видимо, там, наверху, начали сгущаться вечерние сумерки), Штейла почувствовала, как вместе с темнотой ею стал овладевать страх. Ей вспомнилось, что подобное ощущение она испытывала в детстве, когда непроглядная мгла окружила лодку, в которой они находились с ее братом Нилом. То обстоятельство, что она перестала видеть спасительный берег, ту цель, к которой в такую трудную для них минуту они с Нилом должны были стремиться, тогда просто удручающе подействовало на девочку. Как нынешнее ее положение, отметила для себя Штейла, было схоже с упомянутым! Тот же мрак, та же неопределенность, то же предчувствие неминуемой трагической развязки!

Чувствуя, как предательское отчаяние овладевает ее душой, и понимая что ей никак нельзя опускать руки и отдаваться во власть эмоций, Штейла тут же вспомнила о Ниле, который в такой безнадежной, как ей тогда казалось, ситуации не сдался на милость стихии, а упорно налегал на весла и все повторял: «Берег там!» Столько лет прошло, а она отчетливо помнит его дрожащий от перенапряжения палец, устремленный куда-то в темень, сыгравший тогда роль этакой стрелки компаса, указывающей верный путь. И этот путь оказался верным! Они спаслись! Спаслись тогда, когда парализованной от страха маленькой Штейле казалось, что уже ничто и никто их не спасет.

Так почему же теперь, строго спросила себя девушка, она впала в отчаяние и даже надумала наложить на себя руки?! Нет! Нужно жить! Нужно как-то выпутываться из этой ситуации! Любой ценой, прибегая к помощи любых уступок! Встреча с матерью и Уотом должна являться для нее той конечной целью, тем спасительным берегом, к которому она должна стремиться! Вот она перед ней, пусть и воображаемая, рука Нила с устремленным вперед указательным пальцем, подсказывающим ей нужный путь, по которому она должна следовать, невзирая ни на что! Только тогда можно чего-то добиться, только при такой целеустремленности можно увидеть лучик желанного света в непроглядной темени! Лишь бы только силы раньше времени не покинули ее! Лишь бы только игуменья явилась прежде, чем остатки жизненной энергии не покинули оконча-тельно ее многострадальное, вконец измученное и обессиленное тело!

Время тем не менее шло, а изменений не было никаких. Штейла не просто обессилела, она уже не могла подняться с пола. Временами ей казалось, что вот сейчас она закроет глаза и уже никогда их не откроет. Мысли о смерти стали появляться все чаще. Она уже почти не чувствовала тела. О, бедное тело! Столько времени немытое, оно было липким и вызывало омерзение к себе, хотелось орать от исступления. Орать-то орать, да сил уже не было не только на это, но и на самое незначительное движение.

Когда, наконец, она уже думала, что не доживет до этого, Штейла услышала скрип и скрежет открывающейся двери, она уже знала, как поступить. Ощутив закрытыми веками свет, девушка с большим усилием подняла их, и, увидев игуменью, медленно поползла к ней. На большее она была просто не способна. С каким трудом давались ей эти движения! Но, твердо понимая, чего хочет от нее настоятельница, Штейла горела желанием сделать это. Невзирая ни на что! Лишь бы выжить, лишь бы сохранить себя для борьбы за освобождение Уота, для того, чтобы помочь матери. Ради них она сейчас совершит то, – твердила она себе, – чего никогда в жизни при иных обстоятельствах не совершила бы. Возможно, этим несчастная утешала себя, но не будем строгими судьями. Нам ли судить?

Коснувшись грязными жесткими волосами сутаны настоятельницы, Штейла скорее ощутила, нежели увидела, что игуменья рядом. Обессилев, она уронила голову и уткнулась лицом не в твердый каменный пол, а в башмаки игуменьи.

Все! Вот и преодолела себя. Она у ног игуменьи. Теперь та обязана освободить ее из подземелья, ведь Штейла выполнила ее требование. Все, еще мгновенье и завершится эта чудовищная пытка.

– Я ведь говорила тебе, ничтожество, что ты будешь целовать мне ноги? Итак, я жду.

Штейла, понимая, что пасть ниже, чем она пала, уже нельзя, что силы могут покинуть ее в любую минуту, а она так и не выполнила желание игуменьи, собрала остаток сил, нащупала (глаза ее уже ничего не видели от слез) пыльные башмаки настоятельницы и прикоснулась к ним губами раз, второй… Слезы непрерывно бежали по ее щекам, падали вниз, оставляя свежие отметины на пыльном полу и обуви игуменьи. От столь неслыханного унижения грудь, казалось, разорвется. Судороги сковывали горло.

– Языком, стерва! Языком!

Больше уже Штейла ничего не слышала. Силы враз покинули ее, она без чувств упала на пол.

Вот уже несколько недель попутный ветер гнал «Барбару» и «Пажа» к берегам Америки. День сменяла ночь, ночь сменял день, а два судна, упорно держась друг друга, продолжали свой путь, покачиваясь на волнах, которым не было ни конца, ни края. Одна вахта сменяла другую, следующая – предыдущую, и так бесконечно, по замкнутому кругу. Чей-то взгляд периодически устремляется на компас, чьи-то руки неизменно крепко сжимают штурвал, чьи-то глаза неотрывно следят за горизонтом, чтобы вовремя подать команду в случае каких-либо изменений. Порция рома в награду за усердие – слабое утешение для бедолаги. Даже на палубе качка доводит некоторых до исступления, а там, наверху, на крюйс-марсе, амплитуда движения вовсе чудовищная, и матроса, отстоявшего вахту и спустившегося вниз, долго еще бросает из стороны в сторону, словно мертвецки пьяного.

Но тем не менее, наверху свежий ветер и совсем другой мир, намного отличающийся от того, что внизу, в трюме. Мы уже говорили об обстановке там. Осталось только добавить, что все мучения, неудобства и невзгоды, что свалились на долю людей в трюме, усугублялись с каждым днем, с каждой неделей плавания. Духота и зловоние усиливались. Вокруг слышались стоны, крики, вопли отчаяния: кто-то тронулся умом. Снова стоны и проклятия и опять гулкие удары: кто-то в горе бился головой об основание фок-мачты. Все это угнетающе действовало на Уота. Хотелось зажать ладошками уши и самому орать, чтобы не слышать этого кошмара.

Голод и жажда мучили больше всего. Пища была столь безвкусной, а иногда и просто подпорченной, что порой приходилось с трудом пересиливать себя, чтобы съесть ее. Но даже этой пищи было очень мало, и поэтому доставалась она далеко не всем. Чувство радости раба, кому перепал вожделенный кусок, скоро сменялось чувством досады и отчаяния. От испорченных продуктов в желудке появлялись невыносимые боли и рези. Это ужасно: массовая дизентерия при таком скоплении народа, в таком маленьком пространстве и в такой почти непроветриваемой атмосфере! Стоило лишь одному заболеть, страдали и остальные четверо в связке. Один бежал в отведенный самими же несчастными угол, и остальные бежали за ним. Со временем всем такие вояжи надоели, да и уже не было возможности совершать их, и весь трюм превратился в сплошной нужник. Тут же и спали, тут же и принимали пищу. Крайне неприятно описывать такие вещи, но необходимо, чтобы читатель осознал весь ужас происходящего. Зачастую он ехидно посмеивался: мол, преувеличил автор свою историю, сгустил краски. Уж так невероятно все выходит у его героев! Нет, в жизни не всегда все бывает гладко, а сказочная на первый взгляд удачливость чередуется с ужасными потрясениями.

Уолтер, поначалу столь эмоционально воспринимавший все ужасы ада, начал понимать, что так можно известись. Спасение, внушил он себе, в том, чтобы заставить отключить свое сознание от происходящего вокруг. Иначе можно или сойти с ума, или усугубить свои мучения, поддавшись всеобщему угнетению.

– Да мы так, братцы, тронемся умом, – обратился он к своим сотоварищам по связке, – если каждый замкнется в себе. Поговорить, поддержать друг друга – большое дело. Иначе мы станем сумасшедшими от отчаяния и безысходности.

– Разве только от отчаяния? – отозвался самый крупный из их связки. Имея мощные массивные плечи, он был обладателем столь же массивного живота, который настойчиво требовал пищи. – Меня мучает не столько отчаяние, сколько голод. Я бы и рад потерпеть, да он с этим не согласен.

И он кивнул на живот. Кто-то вяло хмыкнул.

– Во! – Оживился Уот. – Вот, пожалуйста. Пусть и маленькое, но все же первое оживление в наших рядах. Это уже кое-что.

– Так то оно так, – поддакнул Билли, – но сил уже нет терпеть это кошмар.

Уот покачал головой.

– Если бы, конечно, такая участь была уготована нам до конца дней наших, тогда, действительно, не было смысла в дальнейшем существовании. Смерть в этом случае – лучшее избавление от мучений. Но ведь каждый из нас должен понять: это временно! Лишь на дни плавания! Возможно, совсем скоро путешествие закончится, и всему конец. Ну, неужели нельзя взять себя в руки, вытерпеть ради того, чтобы выжить? Понятно, что нас ждут там не райские сады, но и не каменные стены тюрьмы, из которых нет выхода. Уверен: мы найдем возможность, чтобы убежать, вырваться из рабства!

Видя легкую тень улыбки на лицах друзей, Уот взбодрился:

– Там, наверху, нас ждет свежий ветер, зелень лесов. Нет, друзья, мы просто обязаны пережить плавание.

Пятерка стала держаться более дружно, что во многом помогало им выжить. Пример с одной только кормежкой говорит о многом. Пища доставалась далеко не всем, и зачастую ослабевший не имел возможности урвать свой кусок хлеба, что медленно, но верно вело его к угасанию. Иных соседей по связке это мало интересовало: каждый хотел сам выжить в передряге. Связка же Уота делилась пищей постоянно, а это позволяло худо-бедно поддерживать жизненные силы.

Постепенно друзья перезнакомились. Кроме Уолтера и Билли, в связке был Джек Гилл, здоровяк, о котором мы упоминали. Ему приходилось труднее всех. Огромный массивный живот, большая мышечная масса требовали энергии и калорий, но он стойко переносил недоедание. В какой-то мере невзгоды пошли ему на пользу: живот со временем заметно спал, а при оставшихся в прежних размерах мощных плечах и спине он стал более подтянутым. Постоянно взъерошенная копна светлых волос и стабильно добродушный вид великана располагали к себе, вызывали чувство уважения со стороны окружающих.

Гарри Грей – в меру худощав, молчалив, но если и вступал в разговор, речи его были рассудительны, деловые. Заметно, что раньше этот человек отличался аккуратностью. Он и здесь, в таких неподходящих условиях, продолжал постоянно расчесы-вать свои волосы (а это с каждым разом давалось все трудней) гребнем, сделанным из рога какого-то животного, и перевязывал затем коротким куском тонкой веревки пучок волос на затылке. Лоскут уже лоснился от грязи и жира, тем не менее, Грей упорно продолжал наводить марафет. Был он высок, строен, черняв. Еще тогда, когда в связке следовали из тюрьмы на пристань, Уот обратил внимание на его походку. Чувствовалась армейская выправка.

Пятым был Ник Рау, среднего роста и телосложения. Молчун ужасный! А в то же время подельчив, помогал друзьям, когда такая помощь требовалась. Так, к примеру, при погрузке на лодку с пирса Джек оступился, и Ник первым кинулся поддержать его. И хотя тот всей своей массой навалился на Ника, Ник в ответ на извинения только махнул рукой – мол, переживу. Если на Гарри Грее был хоть и видавший виды, но все же добротный когда-то камзол, то Ник облачен в простую холщовую домотканую рубаху и в такие же десять раз протертые и рваные брюки. Чувствовалось, что он простолюдин.

Вот с такой, если вкратце, компанией Уот совершал первое в своей жизни и весьма необычное плавание.

Прошло несколько дней, ко всем иным прибавилось еще одно испытание: все усиливавшийся трупный запах. Умершие лежали в трюме уже давно, но вот только сейчас начали разлагаться. Обстановка и без того кошмарная усугубилась вдвойне.

– Не могу понять, – задумчиво сказал Гарри Грей, – как можно так относиться к делу. Ладно, за людей они нас не считают, но любой товар, а именно таковым мы являемся в их понятии, требует к себе бережного отношения, коль ты хочешь его продать. Какие потери! Притом совершенно неоправданные. Ведь какой-то труд ими в дело вложен. Погрузить, переправить через океан. Как же можно так относиться к результатам своего труда? Ведь с владельцев сахарных тростниковых плантаций, а именно туда нас везут, я не сомневаюсь, или владельцев рудников, что тоже возможно, они за нас возьмут золотом. А каждый умерший – это потеря дохода. Неужели же нельзя организовать мало-мальски приличное питание, врача, сносное содержание? Пусть чувство жалости им неведомо. Но алчность-то уж наверняка присуща.

Да, время, о котором мы ведем речь, жестокое, но и противоречивое одновременно. Совершенно разные примеры можно привести, говоря об одном и том же. Конечно же, нередко организация подобного дела была на высоком уровне. Но все же преобладало варварство и хаос. Справедливости ради нужно сказать, что трупам в трюмах приходилось гнить не так уж часто, и все же. Выбрасывать их за борт на невольничьих кораблях – дело обыденное, никто особо не сокрушался. Иногда лишь капитан мог позволить себе огорчиться, если какая-то эпидемия доводила дело до того, что трупы выбрасывали за борт десятками.

Все зависело от добросовестности хозяев и капитанов. В нашем же случае капитан Том Биггс воплощал все недостатки, которые присущи людям подобного сорта.

В долгие минуты раздумий во время столь длительного плавания Уот вновь и вновь обращался мыслями к Штейле. Чувство неизвестности: где сейчас она, что с ней – мучило его. Дурное предчувствие терзало душу. Возможно, она сейчас в беде, ей необходима помощь? Он мучился от мысли, что ничем не может помочь. Терзаясь, все же успокаивал себя: нет, с ней должно быть все в порядке. Ведь заботу о девушке, как понял на суде Уот, принял какой-то весьма влиятельный человек, который не оставит ее в беде. И хотя казалось, что он был учтив с ней, пытался искренне помочь и ему, Уолтеру, при всем при этом Уот не мог отделаться от мысли, что что-то здесь не так. Какое-то непонятное чувство вызывал у него этот человек. Уот до сих пор помнит взгляд, которым граф смотрел на Штейлу. Юноша понимал, что любой мужчина не смог бы равнодушно смотреть на его возлюбленную, и тот взгляд был данью женской красоте, но все же…

Уот старался отогнать от себя самые худшие предположения, и каждый раз успокаивал себя тем, что это плод его воспаленного воображения, но грустные мысли возвращались вновь и вновь. Он поймал себя на том, что никогда раньше не ревновал Штейлу, и вот теперь понял, сколь болезненно это чувство. Оно усугублялось еще и его жалким положением, осознанием того, что он ничего не может предпринять. И это причиняло еще большие страдания. Так что, говоря о многочисленных испытаниях, выпавших на долю наших героев, нужно к ним добавить еще одно, которое для Уолтера было, возможно, самым болезненным. Он мысленно представлял Штейлу, окруженную вниманием и подарками блистательного графа, затем смотрел на себя, окруженного дерьмом, блевотой и прочими нечистотами, и ужасался контрастности сравнения. И тут же прогнал ужаснейшую для него мысль. Нет! Как бы там ни было, ни при каких обстоятельствах она его не променяет ни на кого другого. Почему он, глупец, помнит лишь только взгляд графа на девушку? Почему он, неблагодарный, не вспомнит взгляд, которым Штейла смотрела на него, Уота? Каким нежным, добрым и ласковым он был! Как переживала любимая за него на суде! Ведь он все видел, он не отрывал от нее взгляда! Она напрягалась, вздрагивала, воспринимая каждое слово, касающееся участи Уота. – Какой была ее реакция на приговор! Нет! Это его, Уота, нужно корить за то, что он посмел сомневаться в подруге, бросил пусть даже легкую тень на ее светлое имя.

Казалось, уже все, что только может выпасть на долю человека, довелось испытать нашим героям. Но нет! Судьба-злодейка уготовила им еще один кошмар, пережить который не суждено было… – Впрочем, обо всем по порядку.

Однажды в привычно размеренной обстановке плавания наступил непонятный для многих сбой. Судно, подгоняемое ветром, упорно двигалось вперед, волны монотонно стучали о борта, корабль легко покачивало в пути. К этой размеренной качке все давно привыкли и воспринимали ее как что-то неотъемлемое и само собой разумеющееся. Уот сначала даже и не понял, что случилось. А закавыка в том, что ничего вроде бы и не произошло на первый взгляд, но в то же время что-то было не так. Лишь после нескольких попыток осознать, что же все-таки произошло, Уот наконец-то понял суть случившегося. Она была настолько проста, что Уот даже улыбнулся. Это же надо!? Ломать голову над разгадкой столь очевидного факта! Просто судно остановилось. Исчезло монотонное покачивание, ощущение движения. Видя, что никто, кроме Гарри, никак не реагирует на происшедшее, Уот воскликнул:

– Э-э-э! Да мы стоим на месте, братцы!

Все удивленно и настороженно приподняли головы. После минутного замешательства Билли утвердительно закивал головой.

– Действительно. Слушайте! А не приплыли ли мы? Небольшая пауза…

– Неужели закончились наши мучения? – отозвался Джек.

– Боюсь, они только по-настоящему начинаются, – послышался спокойный и размеренный голос Гарри Грея. – Это затишье перед бурей. То-то сейчас начнется!

И правда, Уот давно почувствовал какое-то смутное беспокойство, какой-то дискомфорт. Сама атмосфера вокруг наэлектризована, ощущалось давление на виски. Это уже настоящее давление атмосферы, а не атмосферное давление, давало о себе знать.

Вдруг судно несколько раз легко вздрогнуло – это пробежала по океану легкая рябь. Спустя некоторое время вздрогнуло еще раз, второй. Первые волны навалились на корабль. И скоро началась круговерть…

Огромные волны швыряли судно из стороны в сторону, как ореховую скорлупу. Удары водяных валунов о борта корабля были настолько мощными, что казалось, он сейчас рассыплется от такой ужасающей силы. Все вокруг скрипело, было ощущение, что судно начало трещать по всем швам. У многих, непривычных к качке, началась морская болезнь. Ко всему прибавился еще один ужас: несколько массивных предметов, находящихся в трюме, сорвались со своего места и сотворили кровавое месиво. Вся громада перекатывалась и металась хаотично по днищу трюма, круша и раздавливая все на своем пути. Изуродованные тела, размозженные черепа…

– Нужно забраться как можно выше! – заорал Уот, стараясь перекричать рев бури.

Друзья с трудом взобрались повыше, уцепившись за выступающий брус, и это спасло их от опасности. Но, избежав одной, они столкнулись с другой. Новое положение их было крайне неудобно, приходилось постоянно держаться за брус, чтобы сохранить спасительное для них положение. Легко сказать – держаться. Судно так швыряло из стороны в сторону, толчки и рывки иногда были такими резкими, что приходилось не просто держаться, а держаться на пределе сил. Вначале терпимо, но со временем руки начали неметь, пальцы не слушались, друзья мысленно молили небо, чтобы поскорее закончилась буря.

А она не утихала. Слышно было, как там, наверху, ревет и свирепствует. Невообразимый грохот стоял в трюме. Здесь и до бури из-за плохого доступа солнечного света установился полумрак. Сейчас же вообще стояла почти непроглядная темень. Это действовало еще более зловеще и угнетающе. Внезапно Уот услышал внизу, совсем рядом, плеск воды. Он напряг зрение и вскоре сумел различить в слабых проблесках света темную водяную массу, укрывшую днище трюма.

– Корабль дал течь! – громко, чтобы быть услышанным в этом реве, закричал Уолтер. – Смотрите. Внизу вода!

Друзья устремили свои взгляды вниз – неизвестно, увидел ли кто из них то, о чем предупредил Уот, но в ответ не послышалось и звука. Да, собственно, и говорить-то нечего, все понятно и без слов.

Внезапно сверху раздался сухой пронзительный, оглушающей силы треск. Друзья встревожено переглянулись.

– Бурей сломало мачту! – прокричал Грей.

Час от часу не легче! Уолтеру впервые пришлось попасть в бурю, и он при всей крепости организма, силе духа и выносливости все же болезненно переносил столь непривычные условия. Морская болезнь, отекшие руки, муторное душевное состояние еще полбеды, еще терпимо. Рано или поздно этот кошмар закончится. Он переживет, как и другие, последующие за этим лишения, выпутается, в конце концов, из всего и рано или поздно вернется к Штейле. Ради нее он должен перенести, пережить все. Лишь бы обстоятельства не сложилось так, что его твердая воля, вера в будущее не помогут ему при всем его желании, каким бы огромным оно не было. Это Уот особенно ясно понял сейчас, при разгуле стихии. Будучи свидетелем торжества неукротимой мощи, Уот осознал, сколь жалок порой бывает в таких обстоятельствах человек, и сколь нелепы его попытки противостоять. Все предыдущие невзгоды казались теперь пустяком, безделицей. Это-то препятствие, возможно, им и не суждено пережить.

Внезапно Уот ступнями ног ощутил влагу. Скорее инстинктивно, нежели осознанно он взглянул вниз и ужаснулся: его ноги по щиколотку находились в темной массе воды, которая уже больше чем наполовину заполнила трюм и с каждой минутой прибывала…

По-немногу Штейла начала привыкать к жизни в монастыре. Впрочем, привыкнуть она не смогла бы никогда, а вот отходить от потрясения первой встречи с матерью игуменьей и страшного кошмара монастырского подземелья действительно начала. Каменная темница – одна из самых страшных страниц ее жизни, девушка содрогалась при воспоминании о том, что ей пришлось там пережить. Сцена же чудовищного унижения в финале этой драмы повергла Штейлу в беспамятство, а сколько времени находилась она в этом сознании, не могла определить. Она помнит, что начала приходить в себя в какой-то небольшой келье с двумя остроконечными окошками-бойницами под самым потолком. Придя немного в себя и оглядевшись, Штейла заметила лежащую рядом с ней аккуратно сложенную сутану монахини, а на небольшом столике рядом с постелью, придвинутой изголовьем к стене, находились сосуды с водой и пищей. Чувство неопределенности, горечи и обиды все еще терзали Штейлу, но она, минуту поколебавшись, все же уверенно, насколько позволяли неимоверная усталость и истощение, принялась за еду. И не только жгучее чувство голода возобладало. Она вновь и вновь вспомнила о матери и об Уоте, и неуемное желание во что бы то ни стало вырваться из этого заточения и примчаться им на помощь крепло час от часа. Если даже в безвыходном, как ей тогда казалось, положении каменного плена она не теряла надежды на освобождение, то теперь, имея относительную свободу действий, просто не имела права не предпринять что-либо. Но для всего нужны силы. А их-то у Штейлы сейчас было меньше всего. Поэтому, невзирая ни на что, она принялась за пищу.

Насытившись и немного переведя дух, Штейла решила ко всему присмотреться. Осторожно подойдя к двери, она неуверенно взялась за массивную металлическую ручку, ожидая, что и здесь дверь окажется запертой. К большому ее удивлению она легко поддалась и свободно отворилась. Штейла осторожно переступила порог и огляделась. Первое, что ее поразило – это свежий ветер, чистый воздух и удивительное чувство простора. Именно то, за чем она так соскучилась в полутемном и душном мешке монастырского подземелья. Штейла от неожиданности даже вскрикнула, поскольку ей показалось, что она уже находится на свободе. Не было за дверью ни коридора, ни ступенек: выход вел на открытую каменную площадку, которая хотя и была обрамлена с двух сторон стенами, тем не менее впереди, за невысокими каменными выступами-зубцами, виднелась бесконечная синь неба. Штейла едва не кинулась бежать к краю этой каменной площадки с надеждой увидеть за ней вольные просторы полей или леса. Собственно, так оно и вышло. Сделав несколько шагов, Штейла увидела, как за выступами показалась линия горизонта с бесконечным количеством верхушек деревьев. Лес! Совсем рядом лес, а с ним и свобода! Сердце Штейлы в волнении затрепетало. Сделала еще несколько шагов. Вот он, лес, совсем рядом. Но подойдя к самому концу зубчатой изгороди, она в ужасе застыла на месте. Казавшиеся совсем рядом спасительная свобода и простор оказались непостижимо далеки и недоступны. Фактически Штейла стояла на краю умопомрачительного обрыва. А где-то там, далеко-далеко внизу, у самого подножия отвесной каменной стены, виднелась тоненькая лента небольшой реки, с каменными выступами-порогами в некоторых местах. Дальше то тут, то там были разбросаны небольшие луга, а еще дальше уходил к линии горизонта густой лиственный лес. Штейла оказалась на столь головокружительной высоте над всем этим, что мечтать о побеге было просто бессмысленно. Она разочарованно вздохнула. Расставаться со сладостной мыслью о реальной возможности оказаться на свободе было мучительно больно. Но надежда не давала покоя. Штейла повнимательней огляделась вокруг. Слева от двери ее жилища до самого обрыва протянулась высокая стена, и уже следующая стена за углом сама по себе являлась фактически продолжением обрыва и отвесно уходила далеко вниз. Справа она же не доходила до края обрыва фунтов шесть, резко, на девяносто градусов, поворачивала снова вправо, образуя естественный угол здания, а следующая шла параллельно обрыву, образуя тем самым такой себе тротуар-дорожку с отвесным обрывом, от которого ее отделяли только зубья-выступы. Дистанция между зубьями настолько велика, что человек, споткнувшийся нечаянно на этой дорожке в сырую погоду, мог скатиться к самому краю пропасти и беспрепятственно полететь вниз.

Штейла еще раз внимательно огляделась вокруг, и, видя, что, кроме этой дорожки, никакого другого выхода отсюда нет, не спеша пошла по ней. Она была бесконечно длинной, эта уложенная плитами дорожка, но вдали Штейла увидела еще одну большую площадку и более уверенно направилась вперед. Та тоже оказалась уложенной такими же большими каменными плитами и логически завершала этот не совсем обычный тротуар. И как только Штейла вышла сюда, она сразу же увидела монастырский двор. Стена справа закончилась, вниз с площадки пошли широкие ступеньки, вели они на просторный и большой монастырский двор. Штейла остановилась. По краям двора находилось несколько каменных строений, более высокие и крупные располагались вокруг двора, образуя тем самым естественную изгородь, которая в центре этого своеобразного кольца увенчалась большими и массивными воротами, обитыми железом, с многочисленным количеством запоров и щеколд. По монастырскому двору изредка торопливой походкой проходили монахини, но в основном он пустовал.

Про себя Штейла отметила, что монастырь располагался на склоне холма, спускающегося к реке. Если возле самых ворот стены и были высоки, то не сильно, здесь же Штейла уже практически стояла на самой вершине, а живописная местность находилась настолько далеко внизу, что была еще более недостижимой, чем там, возле монастырских ворот. Штейла вдруг с разочаровывающей ясностью поняла, что убежать отсюда будет очень и очень непросто, если вообще возможно.

Штейла некоторое время постояла на площадке. Что же делать? Что предпринять? Сомнения терзали душу, чувство досады побороло обычное ее хладнокровие. И все же одно для себя Штейла смогла решить: предпринимать какие бы то ни было попытки к побегу прямо сейчас не стоит. Этим она только все испортит. Нужно пообвыкнуться, оглядеться. А вдруг найдется какая-то хотя бы крохотная лазейка из этой цитадели, хотя бы маленькая возможность как-нибудь улизнуть. Штейла не спеша побрела обратно. Опять бесконечно длинная причудливая дорожка на самом краю пропасти и такие заманчивые просторы, раскинувшиеся внизу! Вот она, свобода! совсем рядом. Иметь бы крылья, и через несколько минут планирующего полета ты уже свободна. Все рядом и в то же время так далеко.

Штейла снова зашла в свою келью: кровать, стол и небольшой шкафчик в углу, вот и все убранство комнаты. Взгляд пал на аккуратно сложенную сутану. Надеть? Да ни за что! Штейла чувствовала, что поступает неверно, что не стоит ей снова идти на конфронтацию с настоятельницей монастыря, что нужно временно смириться, принять условия игры, но сердце противилось. Ну, как можно облачать себя в наряды, которые не милы ей, и делать что-либо вопреки своей воле и убеждениям? И в то же время одежда Штейлы, неимоверно испачканная от пребывания в подземелье, требовала срочной замены. Да и после того, как Штейла относительно утолила голод, первым ее неуемным желанием было хорошенько выкупаться. Но надевать на себя этот балахон…

Штейла вдруг вспомнила о спрятанных драгоценностях, которые вполне могли обнаружить у нее, когда, по всей видимости, переносили ее сюда. К удивлению своему и неподдельной радости она нашла все на месте и извлекла на свет божий даренное когда-то (как это было давно и почти в другом мире!) графом колье да несколько колец и перстней. Разложив их на столе и полюбовавшись, Штейла про себя отметила, что они могут еще сослужить ей добрую службу (ведь нельзя же не попытаться использовать возможность подкупа когда-либо с целью побега), и не время сейчас наслаждаться, а нужно побыстрее и получше их спрятать. Что она и сделала. Штейла не нашла лучшего места, как схоронить все под шкафчиком на очень коротких ножках, расстояние между его днищем и полом было столь ничтожным, что туда едва просовывалась рука. Завершив дело, Штейла слегка перевела дух и снова задумалась над тем, что ей еще предпринять. Внезапно дверь резко отворилась и на пороге показалась игуменья. Она важно и чинно вошла в комнату, и тут же следом за ней вошла пара ее неизменных помощниц, а завершила небольшой кортеж знакомая нам Фанни. Штейла посмотрела прямо в глаза игуменьи и поразилась. Взгляд ее был полон презрения, насмешки, величия и превосходства. Вначале смело и уверенно взглянув на игуменью, Штейла теперь слегка стушевалась, ибо поняла, что даже сейчас соперница, глядя на нее, видит другую Штейлу – ту, стоящую перед ней на коленях и целующую носки ее башмаков. Чувство обиды, а, главное, чувство унижения вновь вспыхнуло в душе девушки и заставило больно сжаться сердце. А презрительно-насмешливый взгляд игуменьи угнетал морально. Она готова была сейчас проклясть себя за тот поступок, но сразу же овладела собой, отдавая отчет в том, что не было тогда иного выхода, не имела она права, памятуя о матери и Уоте, поступить иначе. Гордая, с обостренным чувством собственного достоинства, всегда твердо верившая в то, что каждый человек – хозяин своей судьбы, Штейла с пронзительной ясностью убедилась, что судьба порой может жестоко играть с человеком, и, главное, что сам он, при желании, не в силах этого предотвратить.

Игуменья скривила рот в презрительной усмешке.

– Ну что же, голубушка, – язвительный тон сквозил пренебрежением и отвращением к Штейле, – не скрою: самолюбие мое частично удовлетворено. Можешь себе представить, какое это удовольствие – видеть гордую и неукротимую, оскорбившую тебя, ползающей у ног, покорно облизывающей башмаки. Согласись, милочка, зрелище занимательное.

Игуменья ехидно засмеялась, и смех был действительно искренним: настоятельница явно наслаждалась ситуацией.

– В то время я наивно полагала, что она действительно осознала свою вину и искренне раскаялась. По всей вероятности, думалось мне, эта заблудшая душа, наконец-то, прозрев, поспешит посвятить себя служению Господу, чтобы в молитвах просить у него искупления своих грехов. И вот прихожу и что вижу? Ты до сих пор в мирском одеянии, следовательно, игнорируешь высокую честь, предоставленную тебе. Ну что же! Урок, я вижу, никак не пошел тебе впрок, поэтому продолжим наставлять тебя на путь праведный. Сестры, коли уж она столь нерешительна, помогите освободиться ей от мирского.

Штейла еще не до конца поняла, что игуменья имела в виду и что сейчас должно произойти (уж больно дикой и не поддающейся здравому смыслу была первая догадка), как монахини резво подошли к ней, мертвой хваткой вцепились в ее одежду и каждая резко потянула в свою сторону. Раздался треск рвущейся ткани, и через несколько мгновений Штейла уже стояла перед ними совершенно нагая. От такой неожиданности и дикости Штейла просто окаменела, застыв в судорожном оцепенении, ибо стыд, возмущение, обида сковали ее волю, сознание. Игуменья снова презрительно захохотала, наслаждаясь этой сценой, и процедила сквозь зубы:

– Пора бы тебе, негодница, понять, что только беспрекословная покорность и послушание с твоей стороны позволят мне смягчиться к тебе.

Игуменья еще раз сверху вниз поглядела на Штейлу, презрительно хмыкнула и вышла. Фанни поспешно собрала с пола разорванное платье и торопливо последовала за своей хозяйкой. Последними, не проронив ни слова, покинули келью сверхисполнительные монахини, даже не прикрыв за собой дверь. Прежде чем уйти, одна из них скривила брезгливую гримасу, глядя на Штейлу:

– Фу, какая гадость. Фу-у-у…

Долго еще стояла Штейна в оцепенении, не в силах овладеть собой. Судьба просто смеялась над ней: один удар следовал за другим, каждый жестче другого. Еще несколько минут назад она радовалась своей относительной, по сравнению с пребыванием в подземелье, свободе, и вдруг новое унижение. Совершенно нагая в этой полупустой комнате, а рядом аккуратно сложенная сутана монахини. Выбора не было.

Мы уже говорили, сколь бурным и примечательным в историческом смысле было время, о котором идет речь в нашем рассказе. Сейчас я хочу поведать еще об одной примете его, поскольку это имеет непосредственное отношение к нашей истории.

Итак, после того, как в 1492 году нога первого европейца ступила на землю Багамских островов, Кубы и Испаньолы, началось бурное завоевание и освоение Нового Света. По дорожке, проторенной Христофором Колумбом, потя-нулись полчища всевозможных искателей легкой наживы. А когда в Перу и Мексике были найдены несметные залежи золота и серебра, началась в буквальном смысле слова золотая лихорадка в водах Карибского бассейна. Как хищник, учуяв запах крови, стервенеет в безумном желании завладеть добычей, так звон и блеск золота затмил умы бессчетного количества авантюристов того времени. Если одни, начав разработки богатых земель, предприняли покупку рабов для тяжелой работы, погрузили золото в галионы и переправляли его через Атлантику в Испанию (она вначале являлась почти единовластной хозяйкой земель Нового Света), другие стали нападать на суда и, перебив команду, завладевали таким желанным грузом. Конечно, в этой кровавой бойне были и потери, зато доля оставшихся в живых увеличивалась. Так, в Карибском бассейне была разыграна драма пиратского промысла. Кипела работа и на обширных сахарных плантациях. Невольничьи суда регулярно доставляли сюда очередные партии рабов для каторжной работы. Имели баснословный доход и капитаны, ведущие свои корабли к берегам Африки, где силой и обманом завладевали живым товаром; и плантаторы, что пожинали плоды труда этих бедных людей; и торговцы, нагревающие руки на всевозможных товарах, здесь производимых. В этой круговерти бурных исторических событий каждый старался не упустить свой шанс, обогатиться поскорее, не брезгуя ни методами, ни средствами. Я имею ввиду расцвет пиратства в Карибском бассейне в шестнадцатом-семнадцатом веках. Ни деяния датских морских разбойников в начале нашего тысячелетия, ни – скандинавских на рубеже девятого-десятого века, ни даже подвиги знаменитых киликийских пиратов невозможно сравнить с размахом республики буканьеров и флибустьеров, которая просто опустошала Испанскую Америку в семнадцатом столетии. Вот уж действительно не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Казалось бы, в самый раз радоваться и гордиться Карлу V своим фантастически мощным государством, каким, без сомнения, и являлась Испания в шестнадцатом веке. Шутка ли: под ее владычеством находились почти все земли Нового Света в то время. Правда, кое-какие крохи достались и Португалии, но они – почти ничто по сравнению с могущественной Испанией. Несметные богатства стекались с заморских владений в Севилью – единственный поначалу испанский порт, имеющий право на торговые сношения со всеми заокеанскими землями. Трансатлантические караваны, именуемые в Испании Золотым флотом, груженые золотом, алмазами и другим добром, что его щедро дарила богатая земля по ту сторону океана, не давала покоя не только отчаянным одиночкам, вставшим на путь морского разбоя. Высокие монархи в Лондоне, Париже и Гааге спали и видели богатства Нового Света в своей казне. Конечно, они понимали: Испания с Португалией раньше других государств Европы приступили к основанию новых земель по ту сторону океана, но как они посмели так дерзить в дальнейшем! В 1493 году Папа Александр VI беспардонно делит все земли Нового Света только между Испанией и Португалией, а дальше все сыплется как из рога изобилия. В 1494 году заключается соглашение между этими государствами о демаркации сфер будущих захватов, тут же появляется демаркационная линия, разделявшая всю Атлантику от полюса до полюса.

С годами связанное с этим недовольство других государств Европы росло, и тут-то и была произнесена французским королем Франциском I его знаменитая фраза, в коей он просил королей Испании и Португалии указать ему, где, когда и при каких обстоятельствах Адам завещал этим монархам право на раздел земного шара. Она, собственно, и положила начало бурным событиям в водах Атлантики. С благословения Франциска I французские пираты начали беспощадную охоту за испанскими кораблями в Карибском бассейне. И вот первая крупная удача: захвачены на полпути к Севилье сокровища мексиканского властителя Монтесумы, которые завоеватель Мексики Кортес направил из Веракруса в испанскую казну. Весть об этой крупной выходке пиратов вдохновила других приверженцев этого ремесла. Вот тут-то вслед французам вышли на морские пути Атлантики и англичане, опять же с ведома своего монарха. И сразу же серия крупных удач, начиная с высадки Френсиса Дрейка на Панамском перешейке, где он на сухопутье перехватил караван с перуанским серебром. Началась эпоха каперства в Атлантике. Это уже нечто новое после разгула здесь буканьеров и флибустьеров. То были разбойники-одиночки, на свой страх и риск пускавшиеся в авантюры, а все награбленное оставлявшие себе. Теперь же грабеж становился узаконенным в самом прямом смысле этого слова. В Лондоне, Париже и Гааге прекрасно понимали, что действия пиратов ослабляют ненавистную им испанскую колониальную империю, подрывают мощь самой Испании.

Ведь и Англия, и Франция, и Нидерланды в те времена часто вели войны с Испанией, а пиратство, направленное именно против Испании, было хорошим подспорьем этим державам в борьбе против общего врага. Поэтому нашла широкое применение практика каперства. Верховные власти и сами монархи названных выше стран выдавали так называемые каперские патенты бывшим пиратам, которым после их получения вполне законно разрешалось захватывать купеческие корабли неприятеля, а то и нейтральных стран, и те с двойным усердием начинали бесчинствовать на морских просторах Атлантики. Даже если и наступало перемирие в войнах, пираты оставались вроде бы в стороне от политики, продолжая расшатывать морскую и торговую мощь Испании, что было крайне выгодно конкурентам. Самодовольные монархи злорадно потирали руки: перемирия они не нарушают, а мощь неприятеля тем временем ослабевает. Любопытная дипломатическая игра, не правда ли?

Конечно, самым лакомым кусочком для корсаров был Золотой флот. Это – заманчивая цель, манящая добыча. Раз-два в год из Севильи в Америку отправлялся целый караван торговых судов под охраной боевых кораблей, и порядок следования этого важнейшего для Испании каравана был установлен на века и никогда не менялся. Нагрузив трюмы своих галионов золотом и серебром в Веракрусе, Пуэрто-Бельо, Картахене, на Материковой земле, флотилии через Карибское море и Атлантику шли обратно к берегам Испании. Вот тут-то и начинались золотые – и в прямом, и в переносном смысле – деньки для пиратов. Не в силах справиться с мощной охраной каравана, они старались выхватить одно судно и, если это удавалось, завладевали кораблем и желанным грузом.

Но случалось это нечасто, поэтому не брезговало береговое пиратство и захватами купцов-одиночек и прочих судов, на которых можно было хоть чем-нибудь разжиться. Действовали морские разбойники не только на море, но и на суше. Участились нападения на прибрежные города, а со временем и на довольно отдаленные от побережья.

Слава о подвигах пиратов разносилась по всему свету. Удивительное время! Чем богаче добыча пиратов, тем больше было восхвалений их доблести и славы, тем с большим почтением произносились имена пиратских вожаков. И мало кто задумывался, что чем крупнее пиратский куш, тем больше утоплено в крови безвинных людей, сожжено, разрушено и уничтожено творений рук человеческих, будь это отправленный ко дну корабль или большой город, выжженный пиратами до тла.

Вот в такое бурное историческое время происходили события, о которых рассказывает эта книга.

Наблюдательный читатель невольно задается вопросом: а к чему, собственно, этот экскурс в историю? Да к тому, мой дорогой друг, что это не только фон, на котором будут разворачиваться события в нашем рассказе. Все это напрямую связано с нашими героями, ибо судьбе будет угодно окунуть их в события, напрямую связанные с разгулом пиратства. Вот мы уже и столкнулись с первым таким случаем. Ибо речь сейчас пойдет… о ком бы вы думали? Менее внимательные читатели, наверное, уже и позабыли о лихих молодцах, которых мы хотя и мельком упомянули в своем повествовании, но тем не менее им суждено сыграть немаловажную роль в жизни наших героев. Итак, напомним их имена: Роберт Гоббс и Хэмфри Берне. Вспомнили? Да, это брат верного слуги графа Сленсера со своим другом, коим граф помог начать собственный пиратский промысел. И пускай придирчивый читатель не удивляется, мол, зачем граф это сделал. Многие английские, голландские и французские купцы, банкиры и прочие люди большого бизнеса прямо или косвенно были связаны с пиратскими вожаками, что приносило им немалые барыши. Мы уже знаем, что и Сленсеру доставался лакомый кусочек из всего того, что награблено этими отъявленным негодяями. Конечно же, добывая им каперские патенты, Сленсер знал, что делает. Свою обусловленную долю с награбленного он надеялся получать и впредь. Хотя причина не только в этом. Но о том чуть позже.

Итак, в то солнечное утро, упорно рассекая волны и оставляя позади длинную, слегка пенящуюся кильватерную струю, два тяжелых фрегата мчались по волнам бескрайней водной глади навстречу новым сражениям, новым добычам. Роберт Гоббс стоял на капитанском мостике одного судна, Хэмфри Берне хозяйничал на другом. Пока что их связка не давала никаких сбоев. Все было в их действиях слажено и согласовано.