Золотой остров. Часть 1

– Видишь ли, дитя, – продолжала игуменья тем же заунывным и монотонным голосом. – Большинство, действительно, идут к нам добровольно и по убеждению, как ты говоришь. Это те, кто осознал свое высокое предназначение служить Господу, кто сумел возвысить себя над жалкой толпой. Мы искренне таким людям рады, а врата этих гостеприимных стен всегда открыты для них. Но есть и такие, милочка, – настоятельница повысила голос, заблуждаясь, или же в силу невежества своего, не осознают столь очевидной истины, что только в молитве они могут забыться, что только лишь Господь спасет их, согреет и защитит, укажет праведный путь. Помочь грешникам, направить их на верный путь – наша святая обязанность. И делаем мы это не только по божьей воле, но и по велению сердец, дабы уберечь несчастных от необдуманных и непоправимых шагов. Вот потому-то, сердешная, ты и была доставлена сюда возможно, не совсем по твоей воле, но во благо тебе. В этом ты можешь не сомневаться. Поверь мне, дитя, пройдет совсем немного времени и упадешь ты к ногам моим со слезами благодарности за то, за что сейчас по глупости и непониманию стараешься упрекнуть.

От беспредельного возмущения Штейла готова была броситься на ненавистную женщину с неуемным желанием задушить ее. Но, понимая, что это ничего не даст, – ведь помимо игуменьи есть еще и стены вокруг, из которых невозможно будет вырваться, – Штейла решила еще раз попытаться тронуть сердце настоятельницы, хотя подсознательно понимала, что бесполезно.

– Я прошу вас, я умоляю вас, мне никак нельзя оставаться здесь. Мне очень… Мне просто необходимо быть сейчас в другом месте, где крайне нуждаются в моей помощи, а я бесполезно трачу здесь время.

– Довольно! – взорвалась, поднявшись, игуменья Высокую и почетную обязанность, каковой является служение Господу, ты называешь бесцельной тратой времени?! Безбожница! Ересь! Фанни!

Сценарий был отработан идеально. Не успела настоятельница закончить фразу, как в дверях показалась маленькая немая, а за ней следом две монахини, которые доставили Штейлу сюда.

– Займитесь еретичкой, дабы ей не повадно было богохульствовать в следующий раз, – прозвучала команда.

Видя, как исполнительницы воли хозяйки направились к ней, чтобы через мгновенье зажать ее локти в мертвой хватке, Штейла взорвалась. Клокочущее в груди чувство протеста, возмущения и негодования, накопившееся за это время, наконец, вырвалось наружу. Взрыв эмоций придал силы. Резко оттолкнувшись от пола, Штейла одним прыжком преодолела расстояние, отделяющее ее от игуменьи, и, крепко вцепившись обеими руками в волосы игуменьи, сбив колпак, резко дернула ее на себя. Истерический крик настоятельницы слился с грохотом, издаваемым крышкой стола после удара об него игуменьи. Через мгновенье Штейла находилась в крепких объятиях монахинь, но дело уже было сделано. Когда трясущаяся от страха Фанни помогла приподнять голову своей госпоже, то все увидели окровавленное лицо и свернутый набок нос.

Монахини от неожиданности застыли на месте, не зная, что делать, а игуменья еще некоторое время не могла прийти в себя, потеряв от изумления дар речи. Все эти годы она привыкала к обожествлению, когда окружающие старались не только не перечить ей, но даже взглянуть на нее и то не смели. А тут вдруг такое…

Теперь разразиться негодованием пришел черед игуменьи.

– Сука! Ах ты… сволочь! Да я!.. Да ты у меня!.. Игуменья задыхалась от ярости, что позволило Штейле вставить свою язвительную реплику:

– Вот тебе раз! Столь примерная раба божья позволяет себе в божьей обители произносить не богоугодные слова. Они больше подходят для грязной таверны, нежели для храма господнего. Боюсь, что, забывшись в гневе, вы, матушка, невольно выдали не только свое истинное то воспитание, но и свое прошлое.

Это было уже сверх всего. Игуменья захлопала беззвучно ртом, как бы задыхаясь, и в то же время, пытаясь, что-то сказать, но вместо крика вырвалось слабое:

– В подземелье… В подземелье ее…

Ноги подкосились, она обмякла и свалилась в кресло. Фанни бросилась к игуменье, а монахини поспешили исполнить приказ, увлекая за собой полную отчаяния Штейлу.

Когда те ушли, графиня де Кайтрайт поспешно оставила свое укрытие и бросилась помогать Фанни приводить в чувство игуменью. Через некоторое время, та оклемалась.

– О, Боже! Мария, дорогая, какой ужас! Как эта низкая крестьянка могла позволить себе так обращаться с вами! Вы нуждаетесь в срочной помощи, матушка.

– О, да. Сейчас спустимся вниз.

– Я помогу вам, матушка, – лепетала графиня, беря игуменью под руку и, помогая ей идти. – Прошу простить меня, что я доставила вам столько неприятностей. Ведь не привези я эту дикарку к вам…

– Полно вам, графиня. Наоборот, я благодарна за такой экземпляр. Уж я отведу душу, можете не сомневаться.

Келья опустела, но безмолвная тишина не долго властвовала в ней. Сквозь открытые окна послышался мелодичный колокольный перезвон, а внизу, на монастырском дворе, можно было увидеть, как послушницы по одной или небольшими группами, образовывая живые ручейки, дружно потянулись в молельню.

Бурным, удивительно бурным было то время, о котором мы ведем свой рассказ. Пройдут годы, десятилетия, столетия, и мальчики с присущей им юношеской увлеченностью станут зачитываться романами о времени, которое в их воображении будет овеяно сплошной романтикой, а эпоха начнет ассоциироваться с белоснежными парусами красавцев-парусников, с бесшабашной жизнью пиратского братства и с чарующим человеческий слух звоном золотых монет. И мало кто вспомнит о другой стороне романтического оттенка тех времен. Ибо далекие события изобиловали и другими, менее романтичными подробностями, которых в ту пору вполне хватало. Ведь прежде, чем золотые монеты застучали о днища сундуков купцов, капитанов, лордов и королей, должен был завершиться тот длинный и драматичный процесс, в результате которого эти монеты появились на свет. Прежде, чем выложить золотой за заморский товар, нужно его сначала привезти. Да и привезти, собственно, не так уж мудрено: новые земли с огромными планта-циями маиса, табака, сахарного тростника были не совсем близко. Чтобы посадить, вырастить и убрать эти культуры требовалось много рабочих рук. Очень много. И потянулись к берегам Африки караваны за дешевой рабочей силой. Там в обмен на дешевые зеркальца, пестрые тряпочки и прочие безделушки, преданные своими вождями ради этих самых безделушек, а где и с помощью неизменных аргументов силы всех времен – огня и меча – десятками, сотнями, тысячами насильно бросались чернокожие невольники в трюмы пузатых кораблей и направлялись к берегам Америки.

Сколько крови!? Сколько загубленных судеб!? Никогда еще история человечества не знала такого периода, кроме войн, рано или поздно завершившихся, когда люди так легко и безумно уничтожали бы себе подобных. Их безжалостно умерщвляли на их же родной земле, если возникали трудности с поимкой. На пути к новым землям они сотнями гибли в трюмах кораблей от духоты, грязи и голода. Они умирали от непосильного труда под знойным солнцем на плантациях далеких земель, от побоев надсмотрщиков, которым неведомо чувство жалости.

И чтобы компенсировать эти потери, шли и шли к берегам южных земель все новые корабли за новыми партиями живого товара. Но бедолаги, наученные горьким опытом, уходили все дальше и дальше вглубь материка или надежно прятались, учуяв беду. Вояжи работорговцев с каждым разом становились все менее удачными. Не желая терять столь прибыльного бизнеса, они шли на новые, более изощренные уловки, и, в конце концов, дошло до того, что вовсе противоречило всяким нормам морали. Белые работорговцы начали возить в качестве живого товара своих же соплеменников! Сначала это были осужденные пожизненно или приговоренные к смертной казни. Дальше вход пошли бродяги, нищие, а потом и простые бедняки – кто за долги, завербованные, а затем обманутые. Не брезговали и вылавливанием на безлюдных загородных дорогах одиноких путников, насильно переправляя их на корабль. Тех потом безрезультатно искали убитые горем родственники. Много, очень много горя принесла эпоха освоения новых земель. Но не зря мы говорим: противоречивое время. Другие, наоборот, успели сказочно обогатиться, скопив капитал не только для себя, но и для своих потомков. Богатства многих нынешних сильных мира сего зарождались еще в то время: в свисте плетей на невольничьих плантациях и в свисте пуль в абордажных схватках пиратских набегов.

В то утро Ральф Аддисон, по своему обыкновению, готовился к предстоящей проверке всего тюремного хозяйства. Он уже справился, не было ли за ночь каких-либо происшествий: смертей, побегов и прочего, а теперь, сидя в своем полутемном кабинете, извлекал книги с нужными записями. В дверь постучали, и на порог ступил один из охранников, дежуривших в то утро у тюремных ворот.

– Сэр, Том Биггс, капитан «Барбары», говорит, что с предписанием от короля. Просит принять.

– Конечно же! – оживился начальник тюрьмы. – Немедленно проводите его ко мне.

Рольф Аддисон удовлетворенно потер руки. Ну что же, день начался прекрасно. Всякий очередной визит Бигса сулит Аддисону немалое пополнение личного бюджета.

Когда гость перешагнул порог его вотчины, Аддисон радостно, с добродушной улыбкой шагнул навстречу.

– Рад, искренне рад, мистер Бигс, каждому вашему визиту. Думаю, и сегодняшняя встреча доставит нам обоюдное удовольствие.

На последнем слове Аддисон сделал ударение. Гость не остался в долгу.

– Взаимно, уважаемый мистер Аддисон, взаимно. Каждый визит к вам для меня – пре приятнейшее событие и, смею верить, что и на этот раз покину вашу гостеприимную обитель весьма удовлетворенным.

– О да, капитан. Зная вашу щедрость, я думаю, ничто не помешает мне… то есть нам испытать взаимное удовольствие от встречи.

Даже из ритуала приветствия, обмениваясь любезностями, Аддисон старался извлечь максимальную выгоду. Намек насчет щедрости был более чем прозрачным. Но капитан не позволял брать себя голыми руками.

– Ода, мистер Аддисон, вы правы. Но наравне с репутацией щедрого человека я прочно придерживаюсь имиджа пунктуального и консервативного в финансовых делах партнера. Поэтому, гордясь первой репутацией, я в равной степени строго придерживаюсь и второй. Так что не будем изменять своим правилам и привычкам. Не правда ли, мистер Аддисон?

– Да, да, вы правы, – сдался тот.

– Вот и отлично. Если позволите, не теряя времени, приступим к делу. Вот предписание короля.

Вольф взял протянутое ему августейшее послание. Разорвав печати, пробежал глазами по строкам. Новыми были только имена, текст послания привычен. В интересах королевства и для пополнения государственной казны повелевалось предоставить перечисленных ниже узников в распоряжение капитана Биггса для последующей отправки их в западные колонии английской империи, чтобы использовать в качестве рабочей силы на плантациях сахарного тростника и так далее…

Ну что же, Аддисон послал за тюремным писарем, приказал подготовить охрану для конвоирования заключенных и, когда все было готово, приступил к делу.

Своеобразная процессия во главе с начальником тюрьмы и капитаном Биггсом, переходя от камеры к камере, вершили свое дело. Один из помощников Аддисона у дверей каждой из камер оглашал список находящихся там узников. Аддисон смотрел в королевский указ: не значатся ли там таковые? А ежели имелись, Аддисон давал команду охране, те волокли будущего раба плантаций в тюремный коридор, где ново поступающих сковывали цепями по пять человек и выводили в тюремный двор. При этом не только тюремный писарь составлял список покидающих тюремные стены узников, но и капитан Биггс также скрупулезно вел свои личные записи, что лишний раз подтвер-ждало его репутацию пунктуального человека.

Но это еще не все. Аддисон внимательно просматривал записи, касающиеся каждого осужденного. Ежели смертный приговор бедолаге вынесен, но его имя отсутствовало в королевском списке, начальник тюрьмы также давал указание выводить его для отправки, но при этом делал условный знак писарю и капитану, и те поспешно заносили его имя в иной, особый список. Указывал Аддисон и на тех, кто осужден на пожизненное заключение, и на некоторых других, суд над которыми уже состоялся.

Улучив момент, когда морской капитан оказался рядом с ним, а все остальные, по воле случая, очутились поодаль от них, Аддисон шепнул компаньону:

– Ну, как, капитан, вы довольны?

– О да, конечно. Я забыл сообщить вам об одной немаловажной детали: с недавних пор под моим началом стало находиться два судна, так что чем больше вы дадите мне товара, тем лучше.

Аддисон понимающе кивнул.

Далеко за полдень этот своеобразный обход был закончен. Заключенные, звеня цепями, под охраной надзирателей поплелись в гавань, где предстояла погрузка на корабли, а начальник тюрьмы, писарь и капитан направились в сырой кабинет начальника тюрьмы. Перед входом Аддисон дал знак писарю, и тот остался за дверью.

– Итак, уважаемый мистер Биггс, сегодня я предоставил вам как никогда много лишнего товара. Думаю, вы по достоинству оцените мое старание.

– Мистер Аддисон, мы ведь уже говорили о моей репутации консерватора. К чему повторяться? Аддисон нерешительно замялся.

– Извините, капитан, но, сдается мне, у вас однобокие консерватизм и постоянство, или пунктуальность, как вы выра-зились. Это лишь в расчетах со мной цены у вас постоянны, а там, за океаном, вы их для плантаторов, небось, повысили.

– Прекратите дешевый торг! В Англии найдется немало тюрем, с которым я предпочел бы иметь дело. Не думаю, чтобы вам было выгодно терять столь прибыльное сотрудничество.

Аддисон пошел на попятную.

– Ну, капитан, вы уж совсем лишены чувства юмора. Сегодня у меня прекрасное расположение духа и я позволил себе сострить.

– О, с таким даром великого шута и – в этих стенах, Аддисон?

Тот проглотил обиду и молча протянул список с «левым» товаром. Купец пробежал глазами, сверил его со своим, на минуту задумался, производя в уме расчеты, и вскоре зазвенели о деревянную крышку стола золотые монеты. Когда нужное их количество было отсчитано, капитан учтиво поклонился и молча удалился, Аддисон только и успел в ответ кивнуть, поскольку все его внимание было увлечено иным. Чем именно, нетрудно догадаться. Какой любезной и чинной была встреча этих людей, и каким коротким и сухим оказалось расставание!

Аддисон несколько раз лихорадочным движением рук пересчитал деньги. Все правильно. Вскоре желтые кругляшки исчезли в кармане камзола Аддисона, но три монеты остались лежать на столе. Он долго смотрел на них, затем быстрым движением послал одну вслед за остальными, а с двумя монетами в руке подошел к двери, позвал писаря и шумно уселся за стол. Тот поспешно последовал примеру своего начальника.

– Ну что же, долг перед короной мы исполнили, а теперь не грех позаботиться и о себе.

И с этими словами он протянул писарю руку. Зная, что это означает, тот поспешно подставил обе ладони навстречу ожидаемому подарку. Движения пальцев Аддисона на миг замедлились. Какая-то мысль промелькнула у него в голове. Видно, приняв решение, он ослабил пальцы. Одна монета упала на подставленные ладони, а вторую он поспешно спрятал в карман. В который раз повторяется подобный ритуал, и в который раз алчность берет верх над залихватским желанием осчастливить щедростью соучастника темных дел.

Писарь в знак благодарности услужливо поклонился и поспешно спрятал золотой в карман.

– Итак, подытожим сделанное за день.

– Джон Близерс, – начал читать писарь. – Приговорен к смертной казни 24 сентября 163… года.

– Та-а-ак, сегодня 12 ноября. М-м-м. Пиши: приговор приведен в исполнение 14 ноября 163… года.

Писарь прилежно скрипел пером, заносил услышанное в тюремную книгу. Закончив писать, он снова заглянул в свои списки.

– Уильям Стиль. Приговорен к пожизненному заключению решением суда присяжных 3 ноября 163… года.

– Так… Пиши: был застрелен при попытке к бегству в ночь с 10 на 11 февраля.

– Сэмюэль Хогарт. Приговорен к двадцати годам тюрьмы…

– В результате болезни умер в тюремной камере 19 ноября 163… года, что подтверждено и засвидетельствовано тюремным лекарем…

– Уолтер Берлоу. Приговорен к смертной казни 10 ноября 163… года.

– О, это мой крестник, – вспомнил Аддисон не давний эпизод и то, что ему уже заплатили за быструю расправу. Ну что же, медлительность Аддисона в данном случае оправдалась. За одного узника получить деньги пришлось дважды. Правда, первый проситель настаивал на смертной казни. Но не все ли равно, где тот отдаст богу душу: в тюремном дворе или на одной из плантаций Нового света? – Пиши: приговор приведен в исполнение 12 ноября 163… года. Тело предано земле…

Звеня цепями, две толпы бывших узников – будущих рабов плантаций – столпились, окруженные охраной, на самом краю набережной. Невдалеке на волнах лениво покачивались два судна, на которых бедолагам предстояло пересечь Атлантику. Между этими группами было небольшое расстояние: ярдов сто-двести. И у той и у другой скопились лодки и надзиратели. Началась оживленная погрузка живого товара на лодки, которые затем переправляли его на корабли и спешили за очередной партией. Одну группу заключенных грузили на «Барбару», вторую – на «Паж». Два судна, как мы знаем, с недавних пор образовывали эдакую мини-флотилию, которой командовал капитан Том Биггс.

В одной связке с Уотом оказался Билли; оба были рады, что судьба свела их вместе. Ведь старые друзья, это много значит. Друг друга поддержат в пути, а это уже немало в незнакомой обстановке. Но вскоре мысли Уота отвлеклись от того, что происходило вокруг. С одной стороны, после душной тюремной камеры он буквально пил простор вокруг себя и свежий морской ветер, треплющий волосы. Сама свобода говорила с ним, но вместе с тем он понимал, что ждет впереди. Новые лишения – полбеды. Но ведь судно сейчас увезет его далеко от Штейлы, от родных мест. Штейла… Где она? Что с ней? Может, она нуждается в помощи, а он здесь… Мало того, судно доставит его, чуть ли не на другой конец света, и, кто знает, суждено ли будет им снова увидеться когда-нибудь? Больно сжалось сердце…

Тут его внимание привлек крик, раздавшийся из соседней группы заключенных. Он поднял голову.

– О, наконец-то! Братец! Ты что, совсем уж нос повесил, что ли?

Лицо Уота просветлело. Он узнал своего заступника в тюремной камере.

– Здравствуй, Сэм! Спасибо тебе за тот день, когда ты выручил меня. Я очень тебе благодарен, лови на слове: отныне я твой должник.

– Да что ты! Пустяки! Хотя потом та крыса, Аддисон, поизмывался надо мной в отместку. Впрочем, детали. А вот помочь хорошему человеку – святое дело!

В это время пришел черед садиться в лодку пятерке, в которой находился Сэм. С окриком: «Шевелись!» надзиратель грубо толкнул его прикладом ружья в спину.

– Ах ты, иуда! – Заорал Сэм так громко, что все находящиеся поблизости оглянулись на крик. – Своего же, христопродавец, посылаешь в рабство, свой живот на нем отъедаешь, и на него же, паскуда, руку поднимаешь?!

Он двинул обидчика кулаком в подбородок со всей мочи. Поскольку дело происходило на самом краю пирса, незадачливый охранник упал в воду. Шумный всплеск поднял кучу брызг, а когда они рассеялись, все увидели, как в двух местах на воде расходятся круги. Большие – на месте, где свалился несостоявшийся задира, поменьше – где упало его ружье.

Через мгновенье неудачник вынырнул из воды, издавая громкие истерические крики:

– Ружье! Мое ружье!

Раздался громкий смех заключенных, а к Сэму подскочили надзиратели, скрутили руки, вместе с остальными его сотоварищами по связке погрузили в лодку, и та, благодаря усердной работе гребцов, помчались к «Пажу».

– Не бойся за меня, братец! – Изловчившись, закричал Сэм. – Я выкручусь из этой передряги!

И здесь внезапно Уот посмотрел на все иными глазами.

Он поразился силе воли этого человека. Да, на долю Уота выпало немало испытаний, и не грешно сломиться под таким напором бед. Но и Сэму тоже пришлось не сладко, а он ведь не раскис! Мало того: еще помогает другим и вселяет в них веру. Почему же он, Уот, все это время как в воду опущенный? Пора бы уже давно выйти из оцепенения.

Уот встрепенулся. В глазах заиграл огонек, да и само тело как бы наполнилось живительной энергией. Он что есть силы закричал вслед другу:

– Крепись! Я обязательно разыщу тебя! Мы еще скажем свое слово!

Искупанный Сэмом надзиратель тем временем несколько раз нырял, пытаясь достать со дна оброненное оружие. Но в том месте было так глубоко, что он не только не нашел пропажу, но и ни разу не достиг дна. В расстройстве вылез на пристань и долго еще ходил, чертыхаясь и проклиная строптивого узника, а оставшиеся на пристани долго шутили над ним, отчего сердился еще больше. Тем временем пришла очередь погрузки Уолтера и его компаньонов по предстоящему плаванию. Когда лодка оказалась загруженной, гребцы взмахнули веслами, и Уот увидел, что они направились к «Барбаре». Ему было очень досадно, что пути их с Сэмом разошлись, но он тешил себя мыслью, что цель у обоих кораблей общая, и они еще встретятся.

Но вскоре другие мысли завладели Уотом. С каждым ударом весел судно становилось все ближе, все величественней возвышались его борта над водой, все стремительней вздымалась в небо громада мачт, рей, такелажа. Первое в его жизни восхождение на палубу корабля (о, как он мечтал об этом!) было чисто символическим: всего несколько шагов и сразу же трюм. Кратковременная эйфория, вызванная ложным чувством относительной свободы с того времени, как мрачные тюремные стены остались за спиной, сменилась новым приливом отчаяния после того, как за последним узником, погруженным в трюм, был задраен вход – единственное место, куда до этого времени пробивался свет.

Трюм был переполнен. Воздух тяжел, а через отсутствие доступа свежего ситуация еще более усложнялась. Духота усиливалась с каждым часом. Легкая испарина, покрывшая вначале чело Уолтера, со временем переросла в крупные капли пота, которые непрерывно бежали по телу, вызывая неприятные ощущения.

Время все уходило, дни казались вечностью. Новые и новые неудобства мучили пленников. Чувство голода, жажды – все смешалось в сплошном страдании. Со временем добавилось еще одно: зловоние, которое усиливалось и усиливалось. Запах нечистот сводил с ума, а спасения не было. Неимоверная теснота, усугубляя положение.

Многим ненавистные тюремные камеры показались теперь раем, большинство в этот час было не против вернуться назад. Особенно угнетало чувство, что это только начало. Пребывание в аду стало сразу же невыносимым, а ведь плавание еще даже не началось. И осознание этого приводило всех в чувство глубочайшего отчаяния. А уж мысль о том, что в таких условиях предстоит плыть неделями, вообще сводила с ума.

Поэтому, когда обитатели трюма наконец-то ощутили, что судно начало двигаться, они вздохнули с облегчением. Уолтер в это время поймал себя на грустной мысли: как он мечтал раньше о морском путешествии, как многократно рисовал в своем воображении первое плавание! Ему раньше казалось, что где бы он ни находился на палубе, а все равно будет возвышаться над всеми, ветер станет теребить его волосы, и душа его будет переполняться радостными чувствами. Разве мог он тогда представить, что первое плавание окажется вот таким, а место и роль самого Уота в этом походе будут столь плачевными?

Дни проходили за днями, а в темницу Штейлы никто не заходил. Первые дни негодующая девушка ходила взад-вперед по подземелью, стараясь найти выход из этого каменного мешка. Вначале она перещупала каждый шов в стене, затем, найдя в дальнем углу небольшой камешек, обстучала им все стены, но безрезультатно. Ожидаемого звука, характеризующего пустоту, так и не услышала. Рассмотреть что-либо вокруг невозможно: слабый лучик света, пробивавшийся откуда-то из-под потолка, по всей видимости, из отверстия, служащего для доступа воздуха в подземелье, был настолько слаб, что толком невозможно что-либо различить. Поэтому действовала Штейла почти на ощупь.

Зря она стучала в дверь, безрезультатно. Никаких признаков жизни по ту сторону этого кованного железом каземата. Долго пыталась девушка найти какую-либо зацепку, позволяющую открыть дверь или проделать в ней не то, что отверстие – щель. Все тщетно.

Штейлой начало овладевать отчаяние. ПОДВИЖНАЯ, привыкшая к постоянному действию, она с ума сходила от пассивности, уготовленной ей этими стенами. Мысль об Уолтере и матери не давала покоя. Что с Уотом? Помогли ему старания графа? Может, ее милый уже на свободе, он тщетно пытается разыскать ее? А может быть, граф не смог помочь Уолтеру, ее милому грозит в это время самое страшное, что можно только представить. А мать? Может, она уже поправилась и теперь переживает, бедняжка, за свою дочь? А ежели наоборот? Если мать еще больше занемогла, как никогда, нуждается в лечении и уходе? Чувство, что близкие ей люди сейчас нуждались в ее помощи, а она бесцельно проводила здесь время, мучило Штейлу больше всего. Эта мука несоизмерима со всеми иными неудобствами, выпавшими на ее долю.

По появляющемуся и пропадающему со временем лучику света под потолком она ориентировалась, когда за этими стенами загорался день, а когда наступала ночь. По ее подсчетам, пошел уже пятый день пребывания здесь. И ко всем иным душевным и физическим страданиям добавилось еще одно: резкое чувство голода. Пускай и раньше Штейла не была избалована изысканными блюдами, но в их доме всегда лежал кусок хлеба или солонины, поэтому никогда раньше подобным мучиться не приходилось. Обострялся голод с каждым днем все больше и больше, становясь совсем невыносимым. Все чаще и чаще начали приходить на ум мысли о смирении, которые она тут же отгоняла от себя. Как покориться этой мерзкой женщине, она ведь ничего, кроме презрения, не заслуживает, не может ни при каких обстоятельствах заслуживать? Впервые в жизни Штейла сталкивалась с такой гнусностью и просто не знала, как поступить. Никогда не испытывая унижений и оскорблений, она теперь крайне болезненно все это восприни-мала. Нет! Унизиться и покаяться – выше ее сил. Все, только не это!

А может, действовать с хитринкой? Сделать вид, что примирилась, согласиться принять ионический постриг, усыпить бдительность настоятельницы монастыря, а при первом удобном случае бежать? Бежать подальше от этого жуткого места. Штейла терялась в догадках и предположениях. Ей казалось, что все уже бесполезно, что выхода из этого тупика для нее никогда не будет.

В порыве очередного приступа ярости она бросилась к двери, стучала в нее руками и ногами, кричала, что есть мочи, но гробовая тишина вокруг и по ту сторону двери говорили о том, что все старания ее были напрасны. Обессилев, Штейла опустилась на пол, прислонилась спиной к стене и долго-долго смотрела в исступлении на крошечный лучик света, пробившийся из-под потолка. Лучик постепенно тускнел, пока не исчез совсем. Там, в совершенно другом мире, таком далеком и недостижимом теперь для Штейлы, медленно наступала ночь…

Проснулась Штейла от какого-то непонятного чувства, непривычного, подсознательно ощущая, что что-то происходит не так, как всегда, что-то нарушило привычный и размеренный ритм ее бытия. Она открыла глаза, но абсолютно ничего не увидела. И в следующее же мгновенье, осознав, что происходит, резко вскочила на ноги. За дверью четко послышались шаги, а затем и металлический лязг отпираемых запоров. Мысль заработала быстро и ясно. Штейла поспешно нашла камень, которым обстукивала стены, крепко зажала его в руке и стала рядом с дверью, плотно прижавшись спиной к стене.