Золотой остров. Часть 1

– Что ж, только того, у кого каменное сердце, могла не тронуть речь глубокоуважаемого графа Джоржа Сленсера. Склоняю голову перед душевным благородством и добротой этого человека. – Гилберт принял условия игры и даже повел встречную, надеясь извлечь из этого максимальную выгоду. – Признаюсь честно: от слов графа у меня самого заболело сердце. Гляжу на это очаровательное юное создание и сам терзаюсь мыслью относительно будущего несчастной девушки. Повторюсь: как мирянин я глубоко поражен трагедией и сочувствую горю людей, которых оно коснулось. Но как должностное лицо, – верховный судья повысил голос, и тон его речи стал жестким, почти зловещим, – находящееся на государственной службе и неукоснительно исполняющее свои обязанности, я просто не имею права отдаваться эмоциям, а обязан строжайше следовать букве закона. Хочу, чтобы об этом помнили и господа присяжные.

Гилберт многозначительно посмотрел на последних, те съежились под его взглядом, а у Штейлы тревожно кольнуло в груди. Зал насторожился. Гилберт тем временем продолжал:

– И если во многом я согласен с графом, то некоторые его утверждения я категорически отвергаю. Жаль, безусловно, жаль, девушку, на плечи которой свалилось столько испытаний, но говорить о жалости к злодею, – Гилберт гневно посмотрел в сторону Уота, – это уже слишком. Сколь бы ни глубока была его душевная рана после случившегося с отцом, она не оправдывает безумный поступок. Сегодня мы пожалеем одного, а завтра другой злодей среди бела дня лишит любого из нас жизни и будет требовать безнаказанности, ссылаясь на то, что накануне у него приключилась большая неприятность и он, дескать, с горя куролесил. Не кажется ли вам абсурдным такое? Так почему же мы сейчас должны поступить иначе? Я хочу, чтобы господа присяжные отдали себе отчет: а что же произошло? Очень боюсь, что у многих после предыдущей речи сложилось представление о поступке подсудимого, как о некой детской шалости, где даже никто из людей не пострадал. Да поймите же вы, что лишь благодаря случайности нет жертв среди обитателей дома. Эта случайность не должна служить смягчающим вину обстоятельством. Ведь только по независящим от него причинам не случилось большой трагедии, которую он задумал. Прошу обратить внимание на слово «задумал», оно вырвалось из моих уст непроизвольно, но оно очень точно характеризует вину подсудимого. Ведь одно дело, когда на человека обрушивается страшная весть, и он, находясь в шоке, сгоряча, не отдавая себе отчета в том, что делает, творит что-либо ужасное. И другое дело, когда по прошествии времени, рассчитав все и взвесив, сознательно, подчеркиваю, сознательно, с хладнокровной рассудительностью идет на преступление. Считаю это очень существенной деталью и прошу отнестись к ней внимательно.

Зал сначала нерешительно, а затем одобрительно загудел, сердце Штейлы сжалось в дурном предчувствии. Она растерянно взглянула на графа, но тот лишь недоуменно сдвинул плечами и, хотя и старался утешить, сам недоумевал, и это не ускользнуло от глаз Штейлы. Что, собственно, и требовалось. А судья тем временем продолжал:

– Я очень хотел бы, чтобы господа присяжные осознали и уяснили, о каком преступлении идет речь. Вероятно, заблуждаясь, считают, что мы ведем сегодня разбор дела о поджоге. Согласился бы с вами, если бы злоумышленник поджег копну сена или даже дом: но днем – в разгар работ в поле, когда поджигатель осознает, что в доме в такое время никого быть не должно, ибо все работы в это время в основном происходят под открытым небом. Тогда бы можно было понять, что цель подлеца действительно лишь сам поджог, и хотя совершал он при этом подлость, тем не менее оправданием ему служило бы то, что он при этом все же сделал так, чтобы не случилось другой непоправимой беды – не погибли люди. Такое преступление действительно требовало бы не столь сурового наказания. Поверьте мне, после столь проникновенной речи уважаемого графа Сленсера первым бы замолвил слово в защиту обвиняемого и воззвал бы к снисхождению в решении его участи. Но весь ужас нашего преступления, – голос судьи стал громче, грознее, чеканное – состоит в том, что поджог был совершен глубокой ночью, что является самым важным моментом в этой истории, ибо подлец не мог не знать, что дом в это время полон спящих людей, следовательно, не мог, повторюсь, не отдавать себе отчет в том, что в результате его злодеяния неминуемо погибнут ничего не подозревающие, мирно спящие люди. Поэтому, – голос судьи стал еще громче, он встал со своего места, чего с ним прежде никогда не случалось, и, расхаживая вдоль длинного стола, за которым минуту назад восседал, продолжал, выделяя при этом практически каждое слово, – мы сейчас рассматриваем преступление, которое нельзя назвать иначе как убийство!

Судья буквально выкрикнул последнее слово. Зал взорвался. Негодующий гул нарастал с каждым мгновением. Сленсер, у видя, что Штейла вскакивает с места, по возможности тактичнее, волевым движением руки придержал ее. Думаю, не стоит сомневаться в том, что граф в тот миг произнес самые теплые слова утешения. И хотя они, конечно же, не могли успокоить Штейлу, время, так сказать, было выиграно. Голос же судьи звучал по нарастающей:

– Да! Именно убийство! Подлое, низкое, хладнокровно рассчитанное и исполненное. Притом убийство не одного человека, а многих, ибо злодей не мог не знать, что в доме в это позднее время находится не один человек. На основании этого у каждого не должно быть и тени заблуждения в том, кого мы судим. Взываю к господам присяжным со всей строгостью отнестись к своему решению, памятуя о том, что всякое злодеяние в конце концов должно быть строжайше наказано! – Судья повелительным жестом заставил умолкнуть нарастающий в зале негодующий гул.

– Вы, надеюсь, заметили, что я все время не называл поджигателя иначе как «злодей», «подлец» и все в том же духе. Согласен, что это несколько резковато. Но я как всякий человек подвержен эмоциям. И все мое естество не может не возмущаться низостью содеянного. Ведь каждый уважающий себя джентльмен, каждый мужчина, к какому сословию бы он не принадлежал, просто обязан при виде беды кинуться на помощь – особенно в тот момент, когда в помощи нуждаются женщины. Этот же злодей, совершив свое черное дело, зная, что в горящем доме женщины, подло и низко, крадучись в темноте, беспардонно убегал, что может быть гаже? И убежал бы, и подло отсиделся в своей норушке, а потом лицемерно сочувствовал бы, если бы в темноте не угодил в овраг. Воздадим должное Творцу, который пророчески поставил овраг в нужном месте, дабы не оставить безнаказанным преступление! – Судья перевел дух, сделал шаг назад к столу и объявил:

– Для дачи свидетельских показаний приглашается Джон Гоббс!

Тот, будучи предупрежденным и готовым к такому повороту событий, неспешно прошел к импровизированной сцене, становясь тем самым одним из участников спектакля, и, соблюдая все ритуальные в таких случаях правила, застыл в ожидании вопроса.

– Прошу вас, мистер Гоббс, рассказать нам обо всем, что вам известно по этому делу.

– Слушаюсь, ваша честь. Все, свидетелем чего мне довелось быть, поведаю как на духу. В то утро я, в числе других слуг, сопровождал господина графа Сленсера. Когда мы подъехали к месту, где раньше находился дом мистера Сиддонса, пред нами, ваша честь, открылась ужасная картина. Возле догоревших обломков дома сбилась в кучку горстка растерянных людей, на которых жалко было смотреть. С трудом узнав от подавленных страдальцев о происшедшем, мой господин не растерялся и отдал несколько приказов – как я понял, с целью хоть что-либо предпринять, поскольку у всех от растерянности просто опустились руки. Хозяин приказал осмотреть на всякий случай окрестности, и я этим занялся. На опушке рощи я наткнулся на овраг, на дне которого и заметил этого человека. – Гоббс глазами показал на Уота. – Лежал он неподвижно, но в нелепой позе, раскинув руки; поначалу я решил, что нашел труп. Но когда коснулся его плеча, услышал стон. Вот тогда я всех и позвал. Уже потом, присмотревшись, я заметил кровавую рану на голове у подсудимого, а рядом – увесистый камень со следами крови. Я догадался, что он, убегая в темноте, свалился в овраг и, падая, врезался головой в камень. Думаю, благодаря ему, злоумышленник не остался безнаказанным. Вот, ваша честь, и все, что я могу сообщить высокому суду по данному делу и свидетелем чего, волей случая, мне довелось быть. – Гоббс, покорно наклонив голову, сразу же встрепенулся, как будто вспомнив что-то, хотя это «что-то» он, для большего эффекта, умышленно оставил для финала своего рассказа. – Извините, ваша честь, я упустил, наверное, важную деталь. Когда я увидел человека лежащим на дне оврага, в глаза мне сразу же бросился зажатый в его руке дотлевающий факел.

Зал взорвался негодующим ропотом, но судья снова повелительным жестом призвал к порядку. Нет, он ждал, жаждал, он хотел этого возмущения, но приберегал до нужного момента, когда скопившийся в душах людей гнев вырвется наружу и наверняка подействует на присяжных, а следовательно, и на их решение.

– Благодарю вас, мистер Гоббс, и сейчас, думаю, время предоставить слово самому обвиняемому и услышать, что он может возразить против столь безоговорочных свидетельств, доказывающих его вину.

Уот все еще сидел в оцепенении, будучи не в состоянии осмыслить чудовищную, оглушающе навалившуюся на него лавину обвинений, которые даже слушать было страшно, а не то что осознавать, что вся эта дикость приписывается ему. Жестоко обвинить Уота в нерешительности – кто знает, как бы вел себя в такой ситуации каждый из нас. К тому же учтем главное: после страшного удара по голове злосчастным камнем Уот действительно не помнил, что происходило с ним. А после потока обвинений готов был уже сам поверить, что все так и было.

– Я тебя спрашиваю, негодяй! Или тебе нечего возразить?

Уот медленно поднялся и, повернувшись к судье спиной, обратился к залу:

– Если бы мне раньше кто-нибудь рассказал подобное, я не меньше вашего возмутился бы. Понимаю ваш гнев и не осуждаю вас за это. Но представьте хотя бы на миг. что все эти страшные обвинения вдруг адресуются любому из вас. Понятно, что душа каждого восстала бы против абсурда. Это же испытываю и я сейчас, слушая. Мне и поверить до сих пор тяжело, что такое может случиться на белом свете, не то что самому совершить подобное. Для меня все это – непостижимая загадка. Твердо помню, как после тяжелого и изнурительного дня похорон я возвратился домой поздним вечером и сразу же уснул. Происшедшее у меня в памяти не отложилось. Все как будто провалилось куда-то. Пришел в себя в какой-то жуткой камере, с раной на голове…

– Господа присяжные! – Судья был вне себя от ярости. – Неужели вы не содрогнетесь перед пределом лицемерия? Неужели сердце не подскажет, вам решения, способного справедливо наказать это исчадие ада! Можно проявить какую-то долю милосердия к человеку, если он хоть запоздало, но признал свой грех, чистосердечно покаялся! Еще бы теплилась надежда, что он может исправиться, искупить свою вину. Но, скажите мне, что можно ожидать от него – воплощения подлости, лжи и лицемерия? Неужели стоит подарить подсудимому жизнь для того, чтобы он и дальше творил свои страшные злодеяния? Граф Сленсер просил пощадить его юные годы и его любовь. Простите меня, но это во стократ умножает вину подлеца! Предательски убегать от им же подожженного дома, зная, что в это время в дыму и огне погибает юное сердце, пылко его любящее, это… это… – Гилберт задыхался от возмущения, лоб его покрылся испариной. – Да разве место этому преступнику среди нас?! – Судья вскинул руки к слушавшим, лицо его артистично выражало крайнюю степень страдания. – Да разве место этому негодяю из негодяев на земле?!

«Смерть негодяю!» – мощно пронеслось по рядам и долетело до ушей присяжных. В чудовищном реве и гуле потонул крик Штейлы:

– Нет!!! Нет!!! Как вы можете!..

Она рванулась вперед – то ли к Уоту, то ли к судье, сама еще не решив, куда и зачем, но со страшным желанием что-либо предпринять, прервать этот кошмар. Граф удержал ее в первое мгновенье, а второго уже не понадобилось: то ли не выдержав безумной нагрузки, то ли в результате нервного шока, то ли осознав бесполезность своих попыток изменить что-либо, Штейла вся обмякла и опустилась на свое место. Граф что-то ей говорил, а она с безучастным лицом стеклянными глазами уставилась на Уота.

А в зале тем временем создалась обстановка, какую можно было бы назвать апогеем. Уже не делая никаких попыток успокоить людей, верховный судья в одиночку, сам, казалось, перекрикивал всех:

– Народ ждет, господа присяжные, вашего решения! И принимая его, пусть сердца ваши содрогнутся при мысли, какие еще беды может принести преступник людям, пусть разум ваш осознает всю глубину несчастья погорельцев, которые в одночасье лишились и крова, и пищи, и веры в добро. Пусть пред взором вашим встанут страшные картины мук погибающих в огне и дыму, корчащихся в предсмертной агонии ни в чем не повинных людей, которых от всего этого спасло только чудо. Пусть кровь и плоть ваша подскажет:» Смерть негодяю!», а уста твердо и уверенно произнесут: «Виновен!!!»

Гилберт выкрикнул последнее слово на самой высокой ноте, на какую только способны были его голосовые связки. Наверное, в этот миг зал взревел. Но Штейла этого уже не слышала. В глазах все поплыло, в ушах гул, шум, звон, в котором она ничего уже разобрать не могла. Она только видела в сплошном тумане, как резко вскидывали руки присяжные, но понять слова была не в состоянии. Лишь когда в зале все вскочили и бурными жестами начали выражать высшую степень восторга, Штейла осознала, что случилось непоправимое. Как во сне, она не сопротивлялась условиям графа и его слуги Джозефа помочь ей покинуть зал. Лишь оказавшись на свежем воздухе, девушка немного пришла в себя и стала смутно понимать, что ей говорят. Граф безостановочно клялся, что сейчас же вернется к верховному судье и попытается сделать все возможное и невозможное, чтобы облегчить участь Уота. Сленсер усадил ее в свой экипаж. Штейла, все еще находясь в шоке, застыла на бархатном сиденье и все тем же стеклянным взором бессмысленно смотрела в никуда. Граф приказал отвезти ее к себе в дом, вызвать врача. Умолял лечь отдохнуть. Сам же клятвенно заверил, что не вернется без обнадеживающих вестей. Карета застучала по камушкам дороги, устремившись вперед, а Штейла все сидела неподвижно, не в силах выйти из оцепенения.

Вмиг все прошло. Резко, неожиданно отрезвляюще. Штейла всегда обладала крепкими нервами, решительностью характера. Сейчас вдруг она разом осознала происшедшее.

Ужас и смятение охватили ее. Как же так? Как могла она уехать, бросить Уота в такой момент – ничего не предприняв для его спасения? Почему не попыталась помочь? Штейла полностью овладела собой, к ней вернулось самообладание. Мысленно ругая себя за постыдные минуты слабости, она лихорадочно силилась сообразить: не поздно ли еще что-либо сделать для спасения Уота? Еще не решив, что будет делать, засобиралась. Ну, конечно же! Сейчас она прикажет кучеру вернуться, и камня на камне от суда не оставит, но Уота спасет. Как именно – неважно, главное, мчаться ему на помощь! У нее все получится! Она добьется своего!

Штейла приоткрыла шторку окошка, чтобы отдать приказание кучеру, и в тот же миг увидела, как какой-то мужчина в черном вспрыгнул на козлы и сильным ударом сбросил того на землю. Схватив вожжи, он моментально остановил карету. В тот же миг обе дверцы одновременно распахнулись, два других незнакомца ворвались внутрь и прежде, чем Штейла успела что-либо сообразить, подхватили ее под руки и выволокли из кареты. Бесцеремонно и грубо. Штейла решила звать на помощь, но лишь первый звук сорвался с ее уст, как тут же ладонь незнакомца плотно закрыла ей рот. В последний миг пленница увидела перед собой дверцы незнакомой ей кареты, куда ее грубо втолкнули. Злодеи расторопно вскочили следом, и карета стремительно сорвалась с места. Люди в черном сели с обеих сторон и плотно сжали ее плечами. Девушка пыталась вырваться, но руки ее были зажаты мертвой хваткой. В отчаянии Штейла снова сделала попытку закричать, но грязный тряпичный кляп оказался у нее во рту. Досада и возмущение переполнили Штейлу, но тут же пришло понимание, что ей не удастся ничего предпринять. Больно было сознавать, что в то время, когда Уот так нуждается в ее помощи, и она уже торопилась с ней к нему, вдруг так некстати новое приключение, слепая сила так беспардонно вмешалась опять в ее жизнь. Чувство досады, что нельзя ничего этому противопоставить, угнетало до слез. Штейла попыталась взглянуть в окно, чтобы проследить, куда ее везут, но окна были плотно зашторены. Только теперь Штейла поняла, что все это далеко не шутка или шалость. Она вдруг с леденящей ясностью осознала, что в ее жизнь ворвалась какая-то новая, доселе неведомая ей сила, которая коренным образом может изменить ее дальнейшую судьбу.

Ну что вы, господин граф, я только исполнял свой долг, – лицо верховного судьи было воплощением любезности и добродетели. Но вмиг сообразив, что сказал совершенно не то, добавил:

– Кроме того, приходилось постоянно помнить о вашей просьбе, дорогой граф, а всякая добродетель должна быть вознаграждена. Знак вашего внимания при нашей первой встрече и обещания на будущее были столь щедры, что я просто не имел права поступить иначе.

Намек был более чем прозрачен. Предвкушая близость желанного момента, Гилберт утратил выдержку и, пожалев времени на обмен любезностями, мечтал поскорее приблизить желанное.

Комнатушка, в которой Гилберт любил уединяться после каждого судебного процесса – отдыхать, приводить себя в порядок, хоть небольшая, но весьма богато убранная: за закрытой дверцей резного шкафа спряталась снятая только что строгая, черная мантия судьи, туда же отправился и колпак. А вот роскошный парик судьи, с бесконечным каскадом локонов, – водружен на специальный болван, вырезанный в форме человеческой головы и установленный на столике, инкрустированном слоновой костью, с причудливо выгнутыми ножками. Граф понял намек судьи и не заставил себя долго ждать. – Вы совершенно правы, ваша честь, касательно добродетели, и я также глубоко убежден, что любое доброе деяние человека должно быть щедро вознаграждено. А именно таковым, ваша честь, я считаю то, что вы сегодня совершили. Ибо наказать зло – это уже, вне всякого сомнения, является добрым поступком. Душа моя также переполнялась справедливым гневом к негодяю, но столь странная защита его с моей стороны, дабы не показалась вам более чем странной, была обусловлена, как я вам уже говорил, лишь жалостью к несчастной девушке, и в просьбе своей смягчить его участь я был искренен, как и в своем желании помочь ей. Но в то же время душа моя противилась, ибо сознание подсказывало: злодейство должно быть непременно наказано. Спасибо вам, мистер Гилберт. Вы поставили все на свое место, совесть моя в любом случае чиста, и негодяй непременно понесет наказание. И в награду за ваши старания не откажите в любезности принять от меня обещанный скромный презент.

Граф достал из кармана небольшой футляр со сверкающими металлическими уголками, обшитый добротной кожей, и протянул судье. Тот, жадно следя глазами за движением руки графа, почти мгновенно протянул в ответ свою и взял футляр.

– Ну что вы, любезный граф, не стоит благодарности, – скороговоркой выпалил судья уже после того, как вожделенный предмет оказался в одном из ящичков его стола. – Но коль вы так настойчивы, не могу обидеть вас, принимаю этот знак благодарности. Весьма рад, что оказал вам услугу, и надеюсь, что смогу и впредь, в случае необходимости, помочь и поддержать.

– О, благодарю, но надеюсь, такая необходимость больше не возникнет. Единственное, что еще волнует меня, так это забота, чтобы справедливая кара скорее обрушилась на голову негодяя. Вы не могли бы мне ответить, как скоро и где это случится?

– О, я исполнил свой долг, негодяя из зала суда отправили сразу же в старую городскую тюрьму, где он, видимо, в ближайшее время и будет казнен. Надеюсь, вы понимаете, что Тауэр или двор старого Вестминстерского дворца – большая честь для негодяя.

– О да, благодарю вас, мистер Гилберт, бесконечно благодарю.

Собеседники обменялись легкими учтивыми поклонами ради приличия, и тут для судьи начался особый, понятный только ему отсчет времени, он жил уже в другом, опять-таки ведомом только ему одному измерении. Все последующие формальности во дворце правосудия, дорога домой и путь в свою комнату пролетели в каком-то сплошном тумане, как будто происходили не с ним, а мысль была подчинена одной цели: быстрее бы наступил долгожданный миг. Желание распахнуть футляр и взглянуть на содержимое влекло непреодолимо, но Гилберт, во-первых, не хотел изменять своей старой привычке, а во-вторых, оттягивая желанный миг, как бы растягивал удовольствие, так как минуты предвкушения сладостного подождет своего часа. И тогда это ювелирное творение создателя само прейдет к нему, он будет вознагражден за все заботы и хлопоты. Граф уже сейчас мысленно ощущал ее жаркие поцелуи на своих губах, вкушал сладостное тепло и нежность ее тела. Изголодавшаяся по страсти за все последние годы плоть графа жаждала своего, и он был рад каждому шагу, приближавшему его к заветной цели. Джоржа все сильнее одолевал азарт охотника и он, с хищным блеском в глазах, стремился к своей добыче.

Итак, практически все сделано, кроме одного маленького штришка – поставить точку в истории с Уотом. Чем раньше будет казнен его соперник, чем скорее Штейла узнает об этом, тем быстрее заживет ее душевная рана, а значит – прейдет и естественное желание утешиться в новом чувстве.

У кареты уже стояли верные ему Гоббс и Гейнсборо, услужливо приоткрывшие при его появлении дверцу, разложившие небольшую выдвижную лесенку-ступеньки. Граф, воспользовавшись их помощью, сел в карету, удобно расположился на сиденье и взглянул на своих верных слуг, которые, задвинув лесенку, покорно ожидали приказаний. Граф звонко рассмеялся:

– Ну что же, господа, сегодня у нас удачный день, мы на славу потрудились. Молодчина, Джон, ты был великолепен, а вот Джозеф за это время отдохнул и теперь ему самое время поработать. Так вот, Джозеф, слушай меня внимательно. Сейчас ты берешь у Томаса лошадь, скачешь к старой городской тюрьме и любыми средствами добиваешься встречи с ее начальником. Можешь сослаться на весьма важное и неотложное дело от имени очень влиятельного человека, но переговорить ты с ним должен с глазу на глаз. Можешь в случае крайней необходимости сослаться на меня, но если позволят обстоятельства, действуй инкогнито. Объясни, что в его тюрьму направлен преступник, суд над которым только что свершен. Скажи, что влиятельный при дворе человек так потрясен неслыханным злодейством этого негодяя, что готов не жалеть никаких средств, лишь бы справедливая казнь поскорее свершилась. Намекни, что в случае расторопности он будет щедро вознагражден, а это – всего лишь задаток.

С этими словами граф извлек из кармана камзола небольшой, но достаточно увесистый для такого случая мешочек и бросил его слуге. Тот проворно поймал его на лету, а легкий недвусмысленный перезвон поведал о содержимом мешочка.

– Будет исполнено, господин.

Граф отдал приказания, Гоббс вскочил на козлы рядом с кучером, и карета помчалась. Сленсер мысленно подбирал слова, которые сейчас скажет Штейле. Как он ни старался, мол, доводы и просьбы его разбивались о стену равнодушия верховного судьи. Но он, конечно же, на этом не остановится и сделает все, – пусть Штейла этому поверит, – для спасения Уота. Главное, немного выиграть время, а там уж и сообщить Штейле о непоправимом и лишь смиренно вздохнуть: я сделал все, что было в моих силах, но такова воля Господня…

Карета умчалась. Гейнсборо, вскочив в седло, пришпорил лошадь и поскакал в сторону городской тюрьмы, а спешившийся Томас медленно побрел к дому хозяина.

Монастырь жил своей повседневной жизнью. Пришло время обедни, и монахини спешили вознести Богу молитву, надеясь быть услышанными, прощенными, очищенными. Обилие лампадок, подсвечников и самих свечей способно было поразить постороннего. Многочисленные лики святых придир-чиво строго взирали на монахинь, словно пытаясь узреть в их поведении что-либо грешное, дабы строго наказать за это. Чувствуя этот проникновенный взгляд, боясь кары господней, те старались всем своим видом и поведением доказать всевышнему, что каждая – образец смирения и покорности. Неискушенному человеку стало бы, наверное, дурно в бесконечном угаре чадящих лампад и свечей, но для послушниц они – неотъемлемая часть мира, теперь уже ставшего таким родным и привычным образа жизни. Это там, за стенами монастыря, званные балы и сытные пиршества, оркестры придворных музыкантов и пески уличных трубадуров, сладостные стенания на деревенских сеновалах и развратные оргии на надушенных перинах дворцовых спален. Все осталось там, за стенами монастыря. Радости и горести, эмоции и переживания. Здесь жизнь течет размеренно, однообразно и монотонно. Сегодня все будет происходить так же и в той же последовательности, что и вчера, и завтра. Так проходят недели, месяцы, годы. Так пройдет вся жизнь.

Настоятельница монастыря мать Мария, застыв в глубоком поклоне перед образами, услышала за спиной чьи-то шаги. Неспешно подняв глаза, она увидела свою неизменную помощницу монахиню Фанни. Несчастная, немая от роду и рассудком не от мира сего, – беспрекословная и пунктуальная исполнительница воли игуменьи, прямо говоря, безотказное оружие в ее руках. Фанни давала знаки следовать за ней, и игуменья по жестам поняла, в чем суть дела. Отвесив еще один поклон образам, настоятельница решила этим и ограничиться, поскольку любопытство взяло верх. Пройдя следом за Фанни, она подошла к окну, из которого были видны ворота монастыря и лежащая среди окрестных лугов дорога, ведущая к ним. Перед воротами увидела роскошную карету, запряженную шестеркой добротных лошадей, и с первого взгляда, конечно же, узнала экипаж.

– Прикажи пропустить графиню и проводи ее ко мне. Фанни на мгновенье склонилась в смиренном поклоне и сразу же бросилась исполнять приказание.

Настоятельница прошла в свою келью, что служила ей неизменным местом приема важных гостей, которые хоть и редко, но появлялись в монастыре. Иногда, в исключительных случаях, она вызывала сюда кого-либо из провинившихся обитательниц монастыря, слепо веруя, что строгость и величие самих стен этой цитадели местной власти усмиряюще подействуют на нечестивицу.

Прошло совсем немного времени, и в келью вошла молодая дама, шикарные туалеты которой никак не сочетались со скромными стенами монастыря.

– О, графиня, дорогая, рада видеть вас в нашей скромной обители!

– Вы, матушка, как всегда, любезны и доброжелательны.

– Боюсь злоупотреблять вашим вниманием, но прекрасно знаете, графиня, я всегда рада вашему приезду. Сгораю от любопытства узнать, какое на сей раз дело привело вас ко мне. Расскажите все по порядку. Как там Лондон, какие новости в свете? Да вы присаживайтесь, графинюшка, с дороги отдохните, это святое дело.

– О, благодарю вас, матушка! – Гостья села в кресло напротив настоятельницы. – Вы даже дух не даете перевести. Право не знаю, с чего и начать. Впечатлений, разумеется, масса, ведь жизнь при дворе такая бурная, полная интриг и любовных приключений. Ох, дорогая, вы здесь…

– Ну полно вам, графиня, ведь мы с вами уже говорили об этом.

– Прошу прощения, но я до сих пор не могу свыкнуться с этой мыслью. Ну, да Бог вам судья. При дворе же сплошной поток впечатлений. Балы, обеды и снова балы, элегантные кавалеры, удачные партии. Собственно, в этом причина и моего приезда. Я вам уже рассказывала о иском графе Сленсере, который столь стремительно ворвался в светскую жизнь Лондона. Баснословное богатство, роскошные экипажи, обеды, экзотичности и уникальности которых могла бы позавидовать даже королевская кухня. Обилие статуй и картин, принадлежавших кисти великих мастеров, в усадьбе графа просто поражает. Он может просто так, забавы ради, сделать кому-либо щедрый подарок. Удивительная легкость, с какой он все это делает, ибо, уверена, даже король Карл не может позволить себе подобных широких жестов. Во всяком случае, я ни разу о таковых не слышала. Одним словом, дорогуша, думаю, вы сами понимаете, какой фурор произвел граф среди столичных светских львиц. О более удачной партии даже мечтать невозможно. Можете себе представить, какое удовольствие я получала, потешаясь над тщеславными попытками безмозглых куриц опутать графа узами Гименея. Они просто смешны перед неприступностью гордого графа. Но я, даже не успев по-настоящему забросить сеть, спокойно взяла его голыми руками, поскольку он беспомощно барахтался в ней. Практически уже был мой, матушка, представляете? То, что казалось фантастически недосягаемым для всех, для меня в одночасье стало доступным и реальным. Казалось бы, свершилось! О чем еще можно мечтать? Еще немного и терпящая некогда насмешки заносчивых щеголей графиня де Кайтрайт сможет поспорить в блеске туалетов с самой королевой.

И тут графиня неожиданно вскочила и возбужденно начала ходить перед игуменьей. Та поняла, что рассказчица подошла к главному в своем повествовании.

– И вдруг, совершенно неожиданно, как снег на голову, появляется ничтожество, эта грязная крестьянка, и все рушит. Я и раньше была наслышана об экстравагантных выходках графа, который мог запросто – то ли для куража, то ли потехи ради – снизойти до того, чтобы на равных общаться с простолюдинами, но привести эту чернь себе в дом… Другому на месте графа не грешно было бы забыться: справедливости ради скажу, что эта девка довольно-таки недурна собой и способна увлечь. Но граф ведь, граф… Он столь знатен, что опуститься до того, чтобы принимать у себя отбросы общества, – это просто непростительно для графа. Видели бы вы, как холоден после этого он со мной был, а ведь накануне так любезничал. Граф, граф… Как посмел он меня поставить на одну доску с этой…

Графиня резко остановилась и поспешно села в кресло, из которого минуту назад вскочила. Сейчас она являла собой образец спокойствия и хладнокровия.

– Надеюсь, вы понимаете, как важно убрать глупую назойливую муху с моего пути. Думаю, граф быстро успокоится и забудет ее, а тогда уж все будет зависеть от меня. Она с графом или граф с ней (какое теперь это имеет значение?) сейчас находятся в здании городского суда, где рассматривается дело бывшего дружка этой девицы. Довольно странная история, но о ней потом. В случае, если граф отправит ее к себе одну, а такое весьма вероятно, на пути к дому в одном из наиболее безлюдных мест этого маршрута ее карету будут поджидать мои люди. Люди надежные и проверенные, так что если все будет хорошо, они вскоре доставят ее сюда. Вот в этом, матушка, и кроется причина моего приезда. Надеюсь, дорогая, вы не откажете и на этот раз в моей скромной просьбе, а я, зная надежность вашего монастыря, утешусь мыслью, что более никто и ничто не помешает достижению моей цели.

– О, какой может быть разговор, графиня. Сочту за честь оказать вам услугу. И уж постараюсь, чтобы репутация этих стен, как вы изволили выразиться, не пошатнулись в ваших глазах. Можете быть спокойны. Прошу прощения, что на минуту оставляю вас, но, думаю, уместно будет прямо сейчас отдать распоряжение пропустить их, а ее доставить к нам, как только приедет.

– О, Мария, вы каждый раз поражаете меня своим участием, ну, конечно же, милая, конечно же! Господи, что бы я без вас делала…

Игуменья вышла, а графиня, дабы скоротать время, начала неспеша прохаживаться взад-вперед по келье, осматривая непривычную для себя обстановку и интерьер. Подойдя к окнам, графиня отметила прекрасный вид из ворот монастыря и невольно задумалась, глядя вдаль, на убегающую за горизонт дорогу. Мысли ее витали вокруг этой нахальной простушки, так неожиданно и так стремительно ворвавшейся в ее жизнь, испортившей тем самым все ее, такие смелые и заманчивые, планы. Ну что ж, если камень некстати попадает под колесо, его просто-напросто нужно убрать с дороги, чтобы не мешал продолжать путь. Таким камнем для графини оказалась Штейла, как для графа – Уот. Граф и графиня склонны были играть судьбами человеческими, словно камушками, для достижения своих целей. У сильных мира сего своя мораль, и история изобилует случаями, когда государства схлестываются в смертельной схватке, гибнут в огне целые города, захлебываются в крови тысячи и тысячи людей – всего лишь ради эффектного жеста молодого честолюбивого короля в глазах соседней красавицы. Дикий, бесконечно дикий и безумный мир, в котором жили наши предки, живем мы и придется жить нашим детям! Никогда сознание наше не сможет свыкнуться с подобными примерами. Но вернемся к нашим героям.

Графиню отвлекли от раздумий шаги. Оглянувшись, она увидела входящую в келью игуменью.

– Не беспокойтесь, милая, я распорядилась немедленно по прибытию доставить ее сюда, а тем временем, поскольку так или иначе нам все равно необходимо коротать время до их приезда, расскажите мне эту историю поподробней, если это вас не затруднит. Вы говорили о каком-то суде и дружке этой грешницы.

Графиня отошла от окна и снова поудобнее уселась в кресло.

– О, дорогая, это целая вереница всевозможных любопытных происшествий, и мои люди славно потрудились, чтобы побольше разузнать обо всем.

Графиня принялась рассказывать своей давней приятель-нице о том, что ей было известно. Так прошло немало времени, но игуменья слушала с интересом, ибо при всей суровости нрава и пуританском укладе жизни ей то ли для разрядки, то ли для развлечения небезынтересны истории из мирской жизни.

Прервала графиня рассказ, лишь когда услышала шаги.

– Если не ошибаюсь, то вот и наша гостья. Вы знаете, матушка, мне хотелось бы понаблюдать за ней со стороны. Да и не следует пока открывать карты. Позвольте воспользоваться убежищем, а вы, я думаю, знаете, что делать.

– Да, да, графиня, пройдите. Я думаю, вам будет удобно в этом небольшом кабинете. А я уж, дорогая, постараюсь для вас.

Графиня проворно юркнула в узенькую дверь, игуменья же чинно уселась в рабочее кресло, придав при этом себе важный и строгий вид. В келью неслышно вошла Фанни и застыла в ожидании приказаний.

– Введите ее!

На мгновенье застыв в покорном поклоне, Фанни вышла и почти тотчас же вошла вновь, но уже с двумя монахинями, державшими под руки Штейлу.

– Подождите у двери!

Монахини удалились, а игуменья, выйдя из-за стола, подошла к Штейле и ласково положила ей на плечо руку. И если мгновенье назад приказ был отдан строгим и повелительным голосом, то сейчас он зажурчал нежным ручейком:

– Рада приветствовать тебя, дочь моя, в нашей скромной обители.

Штейла после безуспешных попыток освободиться в карете решила взорваться негодованием сразу же, как отворилась дверца ее передвижной темницы, но видя, как, подхватив под руки, ее спешно куда-то поволокли, она осознала тщетность подобных усилий в данной ситуации, поэтому позволила волочь себя куда-то вверх, по каким-то каменным лестницам и коридорам. По одеянию монахинь она начала догадываться, куда попала, но решила подождать конца странного путешествия, где, по ее мнению, выяснится страшное недоразумение. Вообще-то девушка понимала, что все неспроста, вряд ли стоит надеяться на благополучный исход, но надежда, как говорится, всегда теплится в душе до последней минуты. Увидев пред собой игуменью и заметив, как поспешно исполняются повелительные приказы, Штейла поняла, что перед ней та, к которой ее везли, и только с ней следует говорить обо всем случившемся, ибо все остальные, и это нельзя не заметить, были просто исполнителями ее поли. Штейла обрадовалась столь ласковому обращению и уже затаила надежду на скорое освобождение. Но тут же поймала себя на мысли, что тон игуменьи выдавал нотки высокомерия и насмешливости. Штейла внутренне почувствовала беду и приготовилась к худшему. Понимая, что эмоции здесь не помогут, решила действовать осторожно и хладнокровно, хотя клокочущее внутри возмущение буквально вырывалось наружу. Штейла собрала все силы и сдержанно, но подчеркнуто холодно и вызывающе ответила:

– Мне приятно, что вы испытываете радость при моем появлении здесь, но я ничего подобного не чувствую.

Игуменья на миг застыла в растерянности, ибо, привыкшая за все эти годы к покорному лепету не помышлявших о возражении подданных, была ошеломлена дерзким ответом. Понимая, какая опасная собеседница находится перед ней, игуменья резко сбросила с себя маску и, медленно опустившись в кресло, как бы раздумывая, как поступить, холодеющим тоном произнесла:

– Осознай, грешница, сколь дерзок ответ, столь сурово должно быть и наказание.

Из леденящего тона игуменьи, нескрываемой угрозы в ее голосе, из осознания серьезности последствий скандальной ситуации в их разговоре следовало, что нужно стараться решить все по-доброму. И Штейла, пересилив себя, произнесла как можно искренне и добродушно.

– Извините, если мой ответ показался вам неучтивым, но меня всегда учили, что грешно говорить неправду. Согласитесь: любой на моем месте не стал бы радоваться тому обстоятельству, что его избивают, помимо его воли увозят и бесцеремонно и грубо куда-то волокут.

Удовлетворение разлилось в душе игуменьи. Такая строптивая и уже у ее ног. Победа хоть и незначительная, а приятная. Но чувство мщения уже захлестывало хозяйку монастыря. Мыслимо ли: надерзить, и не кому-либо, а ей, именно ей!

Штейла тем временем решила не откладывать на потом самый главный для нее вопрос и сразу же приступила к делу:

– Прошу вас, объясните мне, что происходит, зачем меня сюда привезли?

– Я уже начала верить в искренность твоих извинений, а ты лукавишь, безбожница, дабы только поддобриться ко мне, выведать побольше.

– Как же меня может не волновать моя дальнейшая судьба? Искренность – не предмет осуждения.

Отметив про себя временную капитуляцию собеседницы, игуменья заметила, что уступка эта незначительная, а держится Штейла, невзирая на будто бы покорные речи, тем не менее с чувством собственного достоинства. Ну, что же, игуменья прекрасно знала, как обходиться с людьми покорного склада. Крики и грубость оборачиваются против тебя же, издевка и насмешка доводят соперника до исступления, чувство же беспомощности и безвыходности в этом случае терзает и разрывает душу. Что может быть выше наслаждения наблюдать такую вот душевную агонию ненавистного тебе человека? И игуменья вошла в роль.

– В твоих словах, раба божья, есть резон, и, буду откровенна, искренность твоя начинает пробуждать во мне чувство уважения. – Игуменья знала, что особо горек миг разочарования после появившейся было надежды, потому и старалась не лишить себя этого удовольствия. – Что же, отвечу тебе вполне искренне на беспокоящий тебя вопрос. Дело в том, что мне поведали твою грустную историю, и я не могла не проникнуться состраданием к твоей горемычной судьбе. Столько несчастий свалилось на юные неокрепшие плечи – такое нечеловеческое испытание не каждому по силам. Нередко несчастные, в лучшем случае, трогаются умом, в худшем – накладывают на себя руки, а это уже непоправимо. Так вот. Проявляя к тебе искреннее сострадание, дабы обезопасить тебя от подобной участи и поддержать в тяжелую минуту, мы решили предоста-вить тебе приют в этих гостеприимных стенах, ибо забыться в молитве – самое лучшее лекарство от душевных недугов в минуты испытаний тяжелых.

От услышанного Штейла на некоторое время даже потеряла дар речи. Ей трудно было поверить, что все происходящее не шутка, хотя лицо игуменьи, полное участия и сострадания, говорило о другом. С трудом овладев собой, Штейла удивленно, стараясь сохранить спокойствие, промолвила:

– Вы хотите сказать, что привезли меня сюда для того, чтобы я… стала монахиней?

– О, дочь моя, разве можно об этом говорить таким кислым тоном? Нужно гордиться! Ибо посвятить остаток жизни своей служению Господу – величайшая благодать, которая может снизойти на человека. Это значит возвысить себя над земными похотями и желаниями, обрести блаженный покой, ибо мирские горести и тревоги больше никогда не будут беспокоить тебя.

– Остаток жизни… – Штейла почувствовала, как холодок подкрадывается к ее сердцу. – Что вы хотите этим сказать?

– Ты плохо обо мне думаешь, дочь моя. – В душе игуменья ликовала, наслаждаясь видом все более бледнеющего лица Штейлы. – Неужели я так жестока, чтобы, приютив тебя в тяжелый для тебя час, потом выпустить из этих стен, за которыми ожидают новые горести и несчастья, ибо жизнь мирская без них неизбежна. Нет, дитя мое, можешь не сомневаться в моей привязанности. Сколько хватит сил моих и лет, я буду заботиться о тебе, и уж, пожалуйста, не нужно благодарности. Думаю, очередная благодетель зачтется мне в будущем.

Штейла начала понимать, что к чему в этой гнусной комедии лицемерия и ехидства, но тем не менее с невероятным усилием побеждая в себе взрыв негодования и возмущения, все же сделала очередную попытку уладить все по-доброму, сохраняя при этом, хотя и мизерные, призрачные, но все-таки спасительные проблески надежды:

– По примеру родителей я всегда преклоняла колени перед Всевышним и возносила молитвы Господу, как и подобает христианину, но тем не менее никогда не отличалась особой набожностью. Поэтому не могу принять всерьез ваши слова. Насколько я знаю, в монастырь идут по убеждению, доброволь-но, меня же привозят сюда насильно, вопреки моей воле. Вы искренне верите, что совершили благодеяние?

Графиня в соседней комнатушке, прильнув к небольшому отверстию в стене, откуда хорошо просматривалось происхо-дящее, а хорошая слышимость позволяла понять все, что говорилось за перегородкой, испытывала то же блаженное чувство злорадства, которое в это же время одолевало и игуменью. Растерянность и беспомощность, которые выдавал срывающийся голос Штейлы, были сладкой музыкой для слуха де Кайтрайт.