Золотой остров. Часть 1

– Стоять! Всем стоять! Если кто-либо сделает хотя бы шаг ко мне, я перережу глотку вашему начальнику! – Было ясно, что эти слова Сэм адресовал надзирателям, которые сразу кинулись было к нему, но потом остановились в нерешительности. – Мистер Аддисон, думаю, благоразумие не покинуло вас и вы согласитесь на мои требования. Я хочу всего лишь помочь этому несчастному. Сейчас вы прикажете своим людям, чтобы они позвали доктора. Тот всячески должен помочь новичку, после чего я отпускаю вас, не причинив вам ни малейшего вреда. Но если вы вздумаете…

– Нет, нет, я выполню ваше требование! Сейчас же позовите доктора!

Да уж, помирать Аддисону, конечно же, не хотелось, да еще при таких глупых обстоятельствах.

Вскоре прибыл доктор. Долго колдовал над новичком: промыл рану, приложил мази, поменял повязку. Когда вся работа была закончена, доктор, слегка поклонившись Аддисону, ушел.

– Ну что же, господин Аддисон, Сэмюэль Хогарт держит свое слово. – Сэм отпустил своего пленника, который сразу же кинулся к двери. – Но Господь свидетель: я не хотел этого. Ведь просил же по-христиански, так нет же, в ответ только ругань. А помочь-то страждущему – святое дело. Но если такой язык вам более приемлем, то уж извините…

Аддисон, который минуту назад в руках Сэма был тихим и послушным, сейчас, побагровев, истерически заорал:

– Схватить, схватить эту мразь!

Сам, прижавшись на всякий случай поближе к спасительной двери, подталкивал вперед своих подчиненных. Те с опаской, но все же кинулись к Сэму, который не стал сопротивляться, схватили его. Видя, что Сэм беспомощен, Аддисон смело шагнул к нему и прямо в лицо заорал:

– Да ты знаешь, мерзавец, кого ты хотел одурачить?! Да мыслимо ли запугать самого Рольфа Аддисона! Ты жестоко поплатишься за это, мерзавец! Увести его!

И прежде чем надзиратели успели утащить его из камеры, Сэм, обернувшись на ходу, крикнул:

– Будь всегда здоров, братец, выздоравливай скорей! Вспомяни когда-нибудь добрым словом Сэма Хогарта! А ты, Дэвид, помни: ответишь за свое предательство! Я хоть на том свете, а отыщу тебя, подлая гиена!

Когда скрип двери и лязг засова умолкли, первым нарушил тишину не кто иной, как осмелевший теперь старый ворюга.

– Ну, что же, защитников больше нет, самое время возвратить себе свою одежину.

Дэвид спрыгнул на каменный пол и уверенно направился к больному с твердым намерением выдернуть из-под него свой камзол. Но вдруг на его пути встал Билли.

– Ошибаешься, Иуда, защитники не перевелись, и ты ответишь сейчас за свою подлость!

Хотя Уильям был отнюдь не слабак, но все же внешне уступал Сэму, поэтому Дэвид взглянул на него с усмешкой:

– Ну, таких-то заступников мы сумеем обуздать. Завязалась драка. Соперники стоили друг друга. Мощные удары сыпались один за другим. От некоторых они ловко уворачивались, некоторые были точны и, достигнув цели, сотрясали головы драчунов. Все, доселе безучастные, сейчас не выдержали, повскакивали со своих полок, окружили плотным кольцом дерущихся и громкими криками азартно поддерживали их. Собственно, не их, а именно Билли, поскольку были свидетелями случившегося и после происшедшего явно симпатизировали последнему.

Драка тем временем продолжалась. То ли Дэвид был уже в летах и усталость сказалась быстрее, чем у юноши, то ли отчаянно дрался Уильям, озлобленный происшедшим, но все чаще Дэвид стал пропускать удары, все реже наносить свои, и в конце концов обессилено упал на колени. Билли все же продолжал наносить удары, пока на шум прибежали надзиратели, оттащили его от уже лежавшего на полу тела Дэвида и, то ли решив не связываться с этой уже надоевшей им за день камерой, то ли руководствуясь иными мотивами, не нашли ничего лучшего, как просто утащить Давида, закрыть за собой дверь.

Уильям отряхнулся после схватки, ощупал ссадины – мол, мелочь, заживет, направился к ложу новичка. Остальные обитатели камеры загудели, одобрительно похлопывая его по плечу, поздравляя с выигрышем в поединке. Тот лишь махнул рукой: все в порядке. Новичок за это время полностью пришел в себя и, конечно же, видел происходящее.

– Спасибо, – молвил он еще не совсем окрепшим голосом, – отныне я ваш должник.

– Да пустяки, бывают ситуации и посерьезней. Вот Сэм уж действительно отчаянный малый. Каково там ему сейчас? – Уильям присел рядом с новичком. – Как чувствуешь себя?

– Спасибо, боль утихает, скованность в теле проходит. Надеюсь, еще немного, и все будет в порядке.

– Ну, и хвала Господу, если так. Ты бы поведал нам, кто ты, из каких краев будешь, за какие грехи попал сюда? Меня зовут Уильям Стиль или просто Билли.

Уильям говорил душевно и доверительно, располагая к разговору. Уот проникся доверием к нему, потому и ответил так же искренне и добродушно.

– Имя мое Уолтер Берлоу. Зови меня также просто Уотом. А вот за какие грехи я попал сюда, то это и для меня загадка, ибо. Господь свидетель, никаких злодеяний я не совершал.

И Уот начал свой рассказ.

Камень играл великолепными огнями. Судья Джекоб Гилберт восседал в своем любимом кресле возле камина, протянув ноги ближе к огню (хотя было совсем не холодно, но привычки ради он соблюдал этот ритуал), и, поднеся его к самым глазам, вертел в пальцах великолепный большой бриллиант. Тот весь играл в отсветах пламени, бросая во все стороны пьянящие зайчики-блики. Это было вершиной наслаж-дения для судьи. Такие же или примерно такие чувства испытывает влюбленный, заключивший наконец-то в свои объятия после долгой разлуки любимую. Или усталый странник, выбившийся из сил в песках пустыни, потерявший всякие надежды на спасение, но вдруг, поднявшись на очередной бархан, замечает с его высоты раскинувшуюся внизу утопающую в зелени долину с ласково журчащими ручьями, с блаженно отражающимися в них лучами теперь уже не настырного и знойного, а ласкового и милого солнца. Список примеров, думаю, можно продолжать бесконечно, но и того, считаю, достаточно, чтобы читатель мог понять: много значили для Джекоба Гилберта эти камушки. Впрочем, чему удивляться, каждый человек имеет увлечение, и таким для судьи была его коллекция. Он готов был часами сидеть в кресле перед камином и любоваться в лучах пламени сводящим с ума магическим блеском камней.

Когда Гилберт досыта налюбовался бриллиантом, он осторожно поднял крышку ларца, находящегося у него на коленях, бережно уложил туда обожаемую игрушку и достал другую, которую тотчас же поднес к глазам и принялся наслаждаться. Через некоторое время и этот камень был бережно уложен, а пред взором судьи появился следующий, нежно лаская кончики пальцев. Так на свет божий поочередно извлекались бриллианты, изумруды, рубины, жемчуг.

Конечно, увлечение необычно дорогое, если бы Гилберт не был судьей. Он всячески использовал это обстоятельство для пополнения своей коллекции да и всего состояния в целом, поскольку не брезговал ни золотом, ни серебром, ни даже перламутром и бирюзой, хотя главная страсть была одна: камни. Как потрошить свои жертвы, судья знал прекрасно. Хотя этому его никто и не учил, но алчность способна двигать человеческую смекалку и предприимчивость так, как не сможет никакое иное чувство.

Неожиданный шум в дверях заставил Гилберта очнуться от раздумий и поспешно спрятать разглядываемый им в это время камень в ларец. В комнату вошел лакей и, застыв возле порога, произнес:

– Господин, прибыл граф Джорж Сленсер! Просит принять его.

Судья был крайне у дивлен. Столь шумная слава посетителя в кругах лондонской знати, столь фантастический фейерверк сплетен, домыслов, догадок и тайн, окружавших его имя в последнее время, конечно же, будоражили воображение Гилберта, и он искал возможность лично познакомиться с графом. Но было это крайне сложно, поскольку Гилберт еще не достиг тех высот, которые уже покорил граф, поэтому круг общения у них не совпадал. И вдруг одиозный гость сам пожаловал к нему! К чему бы это?

– Просите! Конечно же, просите!

Судья почувствовал, что слегка даже разволновался в ожидании предстоящей встречи. Граф вошел резко, быстрым решительным шагом, и почти с порога громко произнес:

– Прошу прощения, уважаемый мистер Гилберт, что отнимаю у вас время, но неотложное дело заставило меня потревожить вас.

– Что вы, что вы, господин Сленсер! Сочту за честь принять у себя столь блистательную особу, слухами о которой полнится Лондон.

– Вы мне незаслуженно льстите, мистер Гилберт, явно переоценивая внимание к моей персоне.

– О, вы, конечно же, скромничаете, уважаемый господин Сленсер! Столько разговоров, столько восхищений вашим чудесным взлетом!

Обмен любезностями продолжался еще некоторое время, а когда эта процедура была завершена, граф, удобно расположившись в кресле напротив хозяина дома, повел разговор, который приобрел уже более деловой характер.

– Так вот, мистер Гилберт, ради чего я решил потревожить вас. Может быть, вам, привыкшему по долгу службы едва не ежедневно сталкиваться с разного рода преступлениями, мое дело покажется пустячным, но меня, как христианина, неукоснительно исполняющего заповедь Господню «не убий», до глубины души потрясло злодеяние, невольным свидетелем которого стал я лично.

Судья внутренне облегчено вздохнул. Хотя он и был рад визиту, но в глубине сознания брезжил испуг: а не сулит ли этот визит каких-либо неприятностей? Теперь же, понимая, что граф пришел с просьбой, судья с каждой минутой начал разогревать в себе азарт охотника: как бы повыгодней использовать это дело в своих интересах? Ведь если граф просит об услуге, то и ему необходимо как-то незаметно повернуть разговор в сторону личной выгоды. Ну, конечно же, знакомство со столь высокой персоной просто грешно не использовать, чтобы и самому пробиться в высшие сословия лондонского общества. Эта мысль пришла как нельзя кстати и, памятуя о ней, Гилберт принялся выслушивать рассказ графа. Тот был долгим, подробным, и пересказывать его читателю, считаю, нет смысла, поскольку мы уже знаем о событиях, о которых ведет граф свой рассказ. Единственное, я бы уточнил, хотя вы, несомненно, и сами догадались об этом: все в рассказе граф представил и выгодном для себя свете. Да и чему, собственно, удивляться: разве мог поступить иначе этот человек?

Повествуя, граф сначала мельком, а потом, присмотревшись, основательно подметил, что все время хозяин дома не сводит глаз с его руки. Сначала он не придал этому значения, но, поймав еще и еще раз взгляд судьи на своей руке, недоуменно и сам взглянул на нес, ожидая увидеть какую-то неаккуратность, невесть откуда взявшуюся грязь, которая могла так смутить хозяина дома. Но не заметил ничего предосудительного: все та же ухоженная рука с большим количеством дорогих перстней. Удивившись, граф тем не менее продолжил свой рассказ. Но Гилберт вновь и вновь отвлекал его своим странным поведением. Граф призадумался, и через мгновение удивительная догадка пронзила его сознание. Для Сленсера с его проницательностью не такого большого труда стоило догадаться, что значит этот взгляд, увидеть в нем ярко выраженные искорки жадности, нескрываемой страсти завладеть тем, что сейчас открылось его взору: перстнем. Граф облегченно вздохнул: теперь судья у него в руках, а это явно упрощает задачу.

– Вот такая, мистер Гилберт, история, невольным свидетелем которой довелось мне стать. – Сленсер откинулся в кресле, как бы закончив тяжелый труд и давая теперь возможность себе отдохнуть. – Скажу, не скрывая: я как честный человек до глубины души потрясен жестоким происшествием. Поэтому искренне хотел бы, чтобы восторжествовала справедливость. Негодяя следует строжайше наказать. Не буду кривить душой: если завтра на суде из ваших уст в адрес злодея будут произнесены слова о смертной казни, я испытаю глубочайшее удовлетворение. – Граф слегка приподнялся в кресле и, взглянув в глаза судье, каким-то более важным и торжественным тоном, чтобы обратить внимание Гилберта, произнес:

– Позволю себе повториться: если завтра этому негодяю, Уолтеру Берлоу, вынесут смертный приговор, я весьма и весьма щедро отблагодарю вас, ибо душа моя этим утешится. Благодарность, разумеется, может быть разной. Как тонкий ценитель камня – и, надеюсь, вы также, подобно всякому уважающему себя дворянину, – здесь уже граф начал играть, – хотел бы преподнести вам удивительный экземпляр. Но это, как молвится, по успешному окончанию дела. А пока что уж не откажите в любезности принять от меня скромный задаток.

И с этими словами граф, говоривший твердо и уверенно, не давая при этом судье вставить хотя бы слово в свой монолог, снял с пальца один из перстней с массивным и тяжелым камнем и протянул его судье. Тот потерял дар речи, ибо это был именно тот перстень, камень на котором все это время неукротимым магнитом притягивал взгляд Гилберта. И хотя обещания графа можно было использовать более выгодно, алчность судьи и его болезненная страсть к камням взяли верх над здравым смыслом. Что-то прошептав невразумительное («Ну что вы, не стоит!» или «Как можно!»), судья одновременно протянул руку за дорогим его сердцу подарком.

Видя, что увлекшись созерцанием камня, судья позабыл о госте, граф шумно поднялся и деликатно прикоснулся к плечу хозяина. Тот встрепенулся, вспомнив о своих обязанностях.

– О, граф, вы уже уходите? А…

– Да, да, уважаемый мистер Гилберт, спешу: дела, заботы. Но вот еще на чем хотел бы заострить ваше внимание.

Сказано это было твердо, настойчиво, что и заставило судью полностью отвлечься от подарка да выслушать гостя.

– Видите ли, мистер Гилберт, в чем пикантность ситуации. Юная и прекрасная особа, невзирая на все случившееся, видимо, по-прежнему влюблена в злодея. Я сочувственно отношусь к бедняжке и не хотел бы травмировать ее психику. Нужно как-нибудь сгладить горечь утраты, и я хочу взять слово на суде, чтобы смягчить немного краски. Но вы, подчеркиваю, вы не должны обращать никакого внимания на мои слова. Приговор должен быть один: смертная казнь.

Незаметно они подошли к двери. Судья доверительно обещал графу, что отнесется к делу весьма серьезно.

– Ну что ж, господин судья, надеюсь на справедливое завершение этого дела, в моей благодарности можете не сомневаться.

Хозяин дома вежливо поддакивал, заботливо провожая столь важного гостя до самого экипажа. Отвесив на прощание графу легкий реверанс, если таковым можно назвать услужливый поклон-кивок головой, и подождав пока карета тронется с места, он, не дождавшись даже, когда карета отъедет, почти сразу же бросился обратно в дом и, отдав предварительно распоряжение слуге не тревожить, быстро упал в любимое кресло, уселся в нем поудобней и, бережно достав из кармана камзола свое новое бесценное приобретение, поднес его к глазам. И долго еще отражались яркие блики чудесного камня в сверкающих от блаженства зрачках мистера Гилберта.

Все время, прошедшее после той страшной ночи, озаренной пламенем горевшего дома, Штейла ни на минуту не отходила от постели матери. Справедливости ради нужно заметить, что граф – таки действительно выделил и Штейле и матери отдельные, поражающие своим роскошным убранством комнаты, но девушка и минуты не находилась в своей, специально отведенной лишь для нее, а постоянно обитала, как уже было сказано, в комнате матери, возле ее постели. Спала, сидя на стуле, положив голову на подушки старушки. Граф всячески отговаривал ее так издеваться, как он считал, над собою, предлагал любое, какое пожелает Штейла, количество служанок, которые бы ухаживали за женщиной. Но дочь категорически отказывалась, ссылаясь на то, что она более внимательно отнесется ко всем пожеланиям матери, если таковые будут. А Тереза до сих пор не могла ничего внятно говорить, бормоча что-то неразборчивое.

Как и обещал граф, к больной приставили доктора, очень доброго и внимательного. В ход было пущено бессчетное количество трав, снадобий, отваров и прочей всячины, но вопреки всем ухищрениям доктора лучше больной не становилось. Все тот же невнятный бред, которому, казалось, не будет конца. Штейла оказалась на грани отчаяния. Если прибавить к этому раздирающую душу мысль о судьбе Уота, то можно представить состояние несчастной девушки.

Граф пообещал Штейле послать за одним из знаменитейших лекарей Европы, который непременно поможет. Он просил Штейлу» только запастись терпением. Что ж, она согласна на все, лишь бы мать пришла в себя. Попутное беспокойство за Уота просто разрывало ее сердце. Сегодня она решила непременно поговорить с графом о нем и категорически потребовать, как и обещал граф, организовать им свидание. Все утро она хлопотала возле больной, а ближе к полудню хотела встретиться с графом, но узнала от слуг, что он отбыл по делам. Штейла стала нетерпеливо дожидаться его приезда. Все это время она не находила себе места, была в каком-то недобром предчувствии. Вспомнились все, кто остался сейчас там, возле сгоревшего родного очага. Как они сейчас? Она уже справлялась об этом у графа, но он поспешил успокоить ее. сказав, что на следующий же день распорядится о постройке нового дома на месте сгоревшего и всевозможных построек для животных. Граф просил Штейлу не беспокоиться, ибо уже в это время, как он сказал – там стучат топоры, вырастают стены дома. Что ж, хоть одно утешение, что же касается матери и Уота, то здесь голова у Штейлы шла кругом.

– Сударыня, – неожиданно прозвучавший голос заставил Штейлу встрепенуться, отвлек ее от раздумий. Перед ней стоял один из слуг графа и пристально смотрел на девушку. – Я доложил прибывшему только что графу о том, что вы хотели видеть его. Он тотчас же готов принять вас. Если позволите, я провожу вас к нему.

– О, благодарю! Сию минуту мы к нему отправимся. Мистер Рейнольдс, – она обернулась к доктору – вы присмотрите за матушкой? Хорошо?

– Не беспокойтесь, мисс. Будем надеяться, она, с божьей помощью, в скором времени поправится.

– Вы так добры, мистер Рейнольдс, я очень вам благодарна.

Девушка крепко сжала локоть доктора, кивнула ему и направилась вслед за слугой. В хлопотах Штейла нисколько не обратила внимания, как смотрел на нее все это время Джон Гоббс, а это был именно он. Да, красота Штейлы пленяла многих. Совсем еще не старый доктор тоже с восхищением посмотрел вслед уходящей Штейле, но что ей до этого?

Гоббс завел Штейлу в большую, с дорогим убранством комнату.

– Подождите здесь, сударыня. Граф вскорости освободится и примет вас.

Гоббс еще раз взглянул на нее, попутно услышал краткую благодарность и удалился. Штейла некоторое время в нерешительности постояла посреди комнаты и, видя, что графа нет и нет, решила осмотреть комнату. Штейлу давно поражало убранство этого дома. Наверное, в самом сказочном сне ей не снился такой, фейерверк роскоши. Скажи кто раньше, что ей придется окунуться в такое богатство, она, наверное, была бы в восторге. Сейчас же все это великолепие ее ничуть не радовало. Молча Штейла переходила от одной статуи к другой, от одной роскошной вазы к другой и равнодушным взглядом ни на чем не задерживалась. Впрочем, нет, не равнодушным. Она восхищалась великолепной работой неизвестных мастеров и не могла не восторгаться тонкостью линий, выверенностью граней. Штейла остановилась у камина и, окинув его праздным взглядом, а потом присмотревшись внимательней, отметила про себя: обычное приспособление для согрева комнаты, а какую прелесть сделали из него! Колпак над очагом украшен барельефами, навес над камином – фресками. Опоры его завершались резными консолями и капителями, вытяжной колпак тоже украшен замечательно.

Увлекшись, Штейла не заметила, как в комнату неслышно вошел граф, незаметно подошел к ней сзади в положил тихонько руки ей на плечи. Поначалу она даже и не ощутила этого прикосновения, невольно продлив тем самым графу сладкие минуты удовольствия, вызванного близостью нежного и желанного тела. Спустя какое-то время Штейла встрепенулась и резко оглянулась. Граф сразу же поспешил ее успокоить:

– Не пугайтесь, сударыня, и вместе с тем простите меня за задержку и неожиданное появление, которое, надеюсь, не пугало вас. Но я думаю, вы простите меня за эту смелость, ибо я переполнен эмоциями: у меня радостная весть! – Видя, как у Штейлы радостно заблестели глаза, но решив еще немного потянуть время и тем самым набить себе цену, граф как бы вдруг вспомнил:

– Впрочем, мне доложили, что вы хотели видеть меня. Может, сначала рассмотрим вашу просьбу, а потом я уже поведаю свою новость.

– Не томите меня, граф, говорите поскорей о радостных вестях: я так от них отвыкла! А поговорить я хочу с вами об Уолтере. – Лицо Штейлы стало серьезным: она вознамерилась говорить твердо и настойчиво о крайне важном для нее деле. – Вы ведь обещали, граф, посодействовать, но до сих пор…

– Прошу нижайшее прощение, что прерываю вас на полуслове, сударыня, но поверьте – делаю это впервые в жизни, ибо твердо уверен: прерывать во время разговора даму – недостойно мужчины. Но сейчас позволю себе такую смелость, поскольку как раз именно об Уолтере я и хотел рассказать вам. Не тратя понапрасну время, выслушивая ваши, извините, беспочвенные упреки, ибо Бог свидетель: сколько хлопот доставило мне улаживание этого дела! Невзирая на уйму неотложных забот, я, чтобы сдержать данное вам слово, все эти дни посвятил облегчению участи несчастного юноши. Не буду утруждать вас подробностями о всех перипетиях и преодолении бесконечных трудностей, с которыми невольно довелось столкнуться, скажу лишь о главном, что, надеюсь, существенно повлияет на благополучный исход дела Уолтера. Впрочем, что я за хозяин? Прошу вас, садитесь поудобней.

Штейла чисто инстинктивно присела на краешек роскошного мягкого кресла, предложенного графом, не сводя взгляда со Сленсера, что он скажет? Граф неторопливо сел рядом, намного ближе, нежели позволял этикет в такой ситуации, и взял ее руки в свои. Та была настолько взволновала предчувствием радостной вести, что совершенно не обратила на это внимания.

– Да говорите же, граф! Вы, право, испытываете мое терпение.

– О да, конечно, вы сгораете от любопытства, поэтому говорю лишь о самом главном. Собственно, я несколько обнадежил вас словами о радостной вести. Вам, наверное, подумалось, что все уже позади, и все счастливо разрешилось. Увы, еще не поставлена точка в этом деле, но будем надеяться, что все будет благопо-лучно. Так вот: завтра состоится суд над Уолтером. Но не пугайтесь, ради бога, сударыня! Я встречался со многими судебными чинами, только что возвратился прямо от верховного судьи, который будет завтра хозяином на заседании. Они уверили меня, что посодействуют, и несчастный юноша окажется на свободе. Я думаю, можно положиться на этих уважаемых господ и запастись терпением до завтра. Скоро вы сможете заключить в свои объятия этого юношу, коли он вам уж так мил.

Штейла запищала от восторга и на радостях бросилась на шею графа. Конечно же, он нарочно свою речь закончил на высокой ноте, что давало повод надеяться на благодарность Штейлы. Но самые смелые ожидания графа не могли предполо-жить такое. Возможно, воспитывайся Штейла сызмальства где-нибудь при дворе, она бы по привычке повела себя сдержанно, как велит этикет. Но простодушная эмоциональная девушка не смогла удержать поток нахлынувших чувств и заключила на радостях графа в объятия, чем едва не довела его до экстаза. И граф потерял голову. В эту минуту он мысленно поклялся себе сделать все, чтобы завладеть девушкой. Он, конечно же, понимал, что торопиться сейчас просто преступно. Главное – расположить Штейлу к себе, а когда удастся избавиться от соперника, тогда у нее не будет иного выбора, как только остаться с ним, графом. Главное, повторял он в уме, вызвать ее симпатию. Поэтому он не упустил прекрасного шанса лишний раз преподнести себя Штейле в выгодном свете.

– Успокойтесь, мисс Штейла. Не стоит меня благодарить. Я только исполнил свой долг. Буду откровенен: вы мне очень симпатичны, и я искренне желаю вам счастья. И хотя в душе завидую Уолтеру (такая девушка полюбила его!), тем не менее сделаю все, чтобы вы снова были вместе. Буду рад за вас, когда все образуется.

Взгляд Штейлы излучал благодарность. Ее можно понять: столько всего пережить, и вот, наконец, впервые в этой веренице бед и несчастий мелькнул долгожданный луч света.

В дверь постучали, и вошел слуга, который, застыв у порога, громко произнес:

– Господин, прибыла графиня де Кайтрайт! Просит принять ее.

Граф, испытывающий сейчас лучшие мгновения своей жизни, был откровенно раздосадован столь неуместным визитом нежданной гостьи.

– Вот дьявол! Скажите, что я занят и не могу сегодня принять.

– Нет – нет! – Штейле было неловко от того, что из-за нее отказано в визите какой-то женщине. – Я не буду отнимать вашего времени, граф, а поспешу к постели матушки, она, наверное, заждалась меня. Я очень благодарна вам за то, что вы сделали для нас. Очень!

И чтобы граф не стал ее останавливать, Штейла поспешила из комнаты. Выйдя в холл, она лицом к лицу столкнулась с ожидавшей аудиенции графиней. Их взгляды встретились. Но если Штейла не придала этому никакого значения, поскольку была увлечена своими мыслями и поспешила в комнату к матери, то графине стало ясно многое. Она, оценив ее красоту, с первого мгновения узрела в Штейле соперницу и притом весьма серьезную. От опытного глаза графини не скрылась ни одна малейшая деталь. Этого короткого мгновения хватило опытной женщине, чтобы заметить, что на белокурой красавице совершенно отсутствуют дорогие украшения. Да и наряд не столь блистательный – скромный, но подобранный со вкусом: платье из голландского сукна на подкладке из муара с мило выглядевшими прорезными рукавами великолепно сидело на изящной талии. Графиня отдавала себе отчет в том, что неожиданная соперница не принадлежит к высшим сословиям, но красота ее, красота…

Почувствовав холодность в приеме, какой ей оказал хозяин, графиня утвердилась в правильности своей догадки. Это еще больше раздосадовало ее. И когда она во гневе покидала теперь неласковый к ней дом, в ее голове созревал план, как побыстрей убрать с дороги невыгодную соперницу.

Зал суда заполнила праздная публика, среди которой было подавляющее большинство ротозеев, желающих поглазеть на то, как вершатся судьбы людей. Им совершенно незнакомы были люди, сидящие каждый раз на скамье подсудимых, они шли сюда в ожидании острых ощущений. Ведь какое это блаженство: находиться безбоязненно и неприкосновенно в зале, где на импровизированной сцене в это время зачитывается приговор, в котором оглашается смертная казнь очередному неудачнику. Для иного обы-вателя это вершина удовольствия – сознавать, что он в безопасности и что по окончании всего, прейдя домой, окунется в домашний уют, а на шею несчастного вскорости будет наброшена петля. И давая волю своей фантазии, обыватель начинал рисовать картины казни: как затянется смертоносный канат и побагровеет шея, как задергаются в предсмертных судорогах ноги бедолаги. И нечего удивляться таким мыслям обывателей; ведь собирали же в то время не такие уж редкие публичные казни целые толпы зрителей. И ни для кого не была секретом причина, побудившая столпиться вокруг эшафота. Так продолжалось не один век: будь-то виселица, плаха или гильотина – любопытный и нетерпеливый мещанин поднимался на корточки, вытягивал в волнении шею, чтобы не прозевать момента, когда обезглавленный труп камнем рухнет на пол, а лишенная тела голова, будто мяч, покатится по деревянному настилу, орошая грубо струганные доски увесистыми каплями крови.

Верховный судья Джекоб Гилберт занял место в высоком председательском кресле, возвышавшемся практически над всем залом, и в ожидании, пока умолкнет шум да разместятся поудобней присяжные заседатели, достал из кармана камзола, поверх которого была наброшена строгого черного цвета мантия, кисет с жевательным табаком. Это давняя привычка судьи, ей он никогда не изменял. Иные, заметив, как исполняет Гилберт этот ритуал перед началом каждого заседания, считали, что он помогает ему собраться, сосредоточиться. В действительности же судья немного дурачил всех, окружая свою личность диковинными привычками, странностями. Ему хотелось, чтобы о нем говорили. Постепенно игра стала привычкой, без которой Гилберт уже не мог обойтись. Как истый гурман, он перепробовал несколько видов табака, подыскивая более подходящий. Наконец, судья остановил свой выбор на чудном по своим вкусовым качествам табаке с мальтийским запахом. Лениво разжевывая его, Гилберт поискал глазами в зале своего вчерашнего гостя и сразу же заметил его в первом ряду. Но внимание судьи тут же привлекла сидевшая с ним рядом девушка. Ее ярко выраженная красота пленила Гилберта. В свои отнюдь немолодые годы он давно уже перестал обращать внимание на красивых и смазливых дамочек, но здесь другой случай, он начал присматриваться и к девушке и к графу. От взгляда судьи не ускользнуло, как вел себя граф с девушкой. Как он внимателен и заботлив! Смутная догадка зародилась в сознании судьи. Он еще некоторое время пристально понаблюдал за парочкой и начал кое-что понимать.

Зал загудел: ввели заключенного. Штейла всем телом приподнялась с места, чтобы лучше разглядеть Уота. Увидев на его голове повязку, она вся сжалась от боли и сострадания. Уот, в свою очередь, начал обводить взглядом весь зал и сразу же заметил Штейлу. Она подавала ему безмолвные знаки: мол, крепись, все будет хорошо. Уот в первый миг обрадовался и успокоился, но затем обратил внимание на ее соседство с весьма знатным господином. Червь ревности с каждой минутой сильнее и сильнее начинал глодать его душу. Штейла, ничего в этот миг вокруг не замечавшая, кроме Уота, перестала совсем реагировать на графа, на его обращения к ней. Отдавшись эмоциям, она, увлеченная, не подумала, что ее соседство с графом, разговоры с ним Уот может растолковать по-своему. Правда, еще раньше, утром, такая мысль мелькнула, но Штейла ее быстро прогнала. До того ли сейчас?

А когда, думала она, все благополучно разрешится, и они после такой томительной разлуки заключат друг дружку в объятия, она Уоту все объяснит: человек этот друг, он только помог им. Впрочем… Когда Штейла с графом собрались ехать на суд, у крыльца их уже ждал экипаж, граф пригласил Штейлу зайти к нему и, достав из шкатулки шикарное колье да несколько перстней, попросил ее принять от него «скромный подарок». Предвидя резонный отказ Штейлы, тут же твердым голосом стал убеждать: так нужно; на суде будут присутствовать высокие чины, для успеха общего дела нужно поддержать свою репутацию, произвести впечатление на влиятельных лиц. Возможно, граф не допускал возражений, возможно, Штейла в первый миг поддалась естественной слабости (кто из женщин в состоянии запросто отказаться от подарков?), так или иначе, но Штейла приняла драгоценности. Они всю дорогу жгли ее, она с каждой минутой все сильнее понимала, как неправильно поступила. Она ясно себе представила, что думает Уот, увидев эти драгоценности, сняла дорогие побрякушки и проворно спрятала на себе.

Публику призвали к тишине, а когда шум улегся, стали зачитывать длинное обвинительное заключение, от которого у Штейлы с каждой минутой на сердце становилось тревожней и тревожней. Уолтер Берлоу был представлен в таком неприглядном свете, что в зале начал нарастать злобный гул, а публика все откровенней выражала негодование в адрес человека, совершившего столь дикий поступок. Когда судебный клерк закончил речь, Уот в ответ на вопрос, считает ли он себя виновным, ответил отрицательно, зал возмутился неслыханной наглостью. Отрицать очевидное?! Штейла едва не расплакалась и в растерянности принялась тормошить за рукав графа: как же так? Ведь вопреки обещанному ситуация накаляется. Тот поспешил ее успокоить, мол, все будет хорошо.

Начался опрос свидетелей, первым назвали имя графа Джорджа Сленсера. Зал заинтриговано зашелестел, услышав столь знаменитое в городе имя. Тот сжал руку Штейлы, кивнул ей: не стоит волноваться, и поспешил к столу, где восседал верховный судья. Сленсер окинул взглядом огромный зал, на миг задумался, вдохнул полной грудью, как бы собираясь с силами, и начал свою речь.

– Уважаемые господа присяжные. – он сделал легкий поклон в их сторону. – Ваша честь, – поклон в адрес верховного судьи. – Мне довелось быть невольным свидетелем случившегося, и я искренне потрясен. Но я категорически против безусловного обвинения во всех смертных грехах этого несчастного юноши, объясню почему. Накануне случившегося мне пришлось несколько минут побыть в качестве гостя у мистера Гектора Сиддонса. Милейший человек, приветливый. Был удивительно гостеприимен и добр. Беседу с ним я имел непродолжительную, но я заверяю присутствующих, что львиную долю в его разговоре занимала именно тема взаимоотношений его семьи с семьей соседа, то есть Ленмана Берлоу и его сына Уолтера. Мистер Сиддонс радовался тому, как дружно они живут с соседями, как помогают друг другу в тяжелые минуты. Прошу учесть этот, господа, весьма важный, с моей точки зрения, момент. В годы неурожаев соседи делились между собой последним. В. богатый год тот, кто закончил жатву на своих полях, помогал соседу. Ни о какой давней вражде, как некоторые могут подумать, не может быть и речи. То, что случилось в роковой вечер между двумя главами семейств, какая-то нелепая, дикая, трагическая случайность. Не сомневаюсь, что происшедшее между двумя старыми людьми крайне нелогично, не поддается никакому осмыслению. Скорее всего мы так никогда и не узнаем причину ссоры, если это вообще была ссора, поскольку тайну свою эти люди унесли в могилу.

Не нужно обладать пророческим даром, чтобы представить, каким горем обернулось случившееся для обеих семей. Я хочу спросить у всех находящихся в этом зале: все ли мы в минуты безутешного горя можем сохранить холодный рассудок и беспристрастное мышление? Не кривите душой, господа, признайтесь себе, что в минуты отчаяния человек может потерять голову. Так почему мы удивляемся, что несчастный юноша поступил именно так? Совершенно с вами согласен: поступок его чудовищен и достоин всяческого осуждения, Но руководствоваться злобой и гневом в этом конкретном случае крайне неуместно. Давайте помнить о милосердии и сострадании, ибо юноша, причинив своим безумным поступком боль другим, сам, я в этом глубоко уверен, нуждается в сострадании. Он сам жертва каскада трагедий. Какое еще чувство можно испытать к человеку, который потерял отца, единственно близкого человека на свете. Потерял, прошу обратить внимание, господа, не по причине естественной смерти, а именно, заостряю ваше внимание, в результате насилия. И разве не естественно желание сына отомстить за убийство отца? Это мы сейчас с вами понимаем, что не все так просто и ясно с нелепыми этими смертями: с чего началось и кто первый занес руку? Месть несчастного в результате обрушилась не на виновника смерти отца, а на его родных и близких, которые были в этой истории такими же жертвами, как и он сам. Но, повторяю, это понимаем мы, все взвесив и оценив, мы, которых лично не коснулась эта драма. А теперь давайте представим состояние обезумевшего от горя юноши именно в разгар событий, когда он только лишился отца. Прошу высокочтимый суд учесть это и быть к подсудимому снисходительным.

В зале послышался негромкий одобрительный гул наиболее мягкосердечных присутствующих, а граф, сделав едва заметную паузу, позволяющую ему немного перевести дух после столь пространной речи, с еще большим запалом и вдохновением продолжал:

– И еще прошу высокочтимый и глубокоуважаемый суд учесть одно, на мой взгляд, важное обстоятельство. – Речь Сленсера уже перестала быть похожей на речь свидетеля, и будь на месте графа кто-либо другой, Джекоб Гилберт давно его прервал бы. Сейчас же судья был даже рад потоку слов, поскольку понимал: чем больше граф увлечется, тем солидней выгоду можно извлечь из этого дела. – Прошу обратить ваше внимание на вот это юное божественное создание, на которое, согласитесь, невозможно смотреть без замирания сердца. – Все устремили взгляды на Штейлу, ибо и взгляд и слова графа были обращены к ней. – Пусть с моей стороны несколько нетактично раскрывать перед вами сокровенные душевные переживания несчастной девушки, теребить ее израненную душу, но мне кажется, в интересах дела немного посвятить вас в подробности. Дело в том, что эта несчастная до глубины души, чисто и беззаветно влюблена в юношу, – граф слегка развел руками и наигранно унылым тоном закончил фразу: – расправы над которым вы, судя по гневным выкрикам в зале, совсем недавно так страстно желали. Мало того, – граф сделал паузу, подчеркнув интонацией свой упрек всем враждебно настроенным к Уоту, – дело еще и в том, что юноша также безумно влюблен в это прелестное создание. Нам бы радоваться за них и восхищаться милой парой юных сердец, да вот вдруг беда, которая может все перечеркнуть. В связи с этим, высокий суд, призываю к милосердию, ибо в противном случае наказан будет не только этот заблудший, но,’в первую очередь, и эта ни в чем не повинная девушка. А этого никак допустить нельзя. Кто знает, каким ударом для нее будет несправедливый суровый приговор возлюбленному, не повлечет ли это новые трагедии, как уже случилось. Вглядитесь в ее лицо, господа присяжные, вглядитесь в эти полные слез и горя глаза и вынесите такое решение, какое подскажет вам ваша душа и совесть. Взываю к вашему разуму, господа присяжные, и умоляю вас оправдать несчастного. Да! Именно оправдать! – Граф произнес это твердо и решительно и даже угрожающе сурово, что опять-таки возымело действие. – Ибо только в этом случае прервется бесконечная цепь трагедий. Я прошу- обратить внимание: в результате пожара никто из людей физически не пострадал. Сгоревшие постройки и дом – дело поправимое. И хотя еще недавно эти люди мне были совершенно чужие, меня, казалось бы, не коснулась лично их драма, я не могу остаться равнодушным. Поэтому я уже отдал соответствующие распоряжения, и в самое ближайшее время лучшие мои рабочие отправятся возводить на месте прежнего новый дом, постройки и все прочее.

Зал одобрительно загудел, так как простолюдины, которые составляли большинство в зале, были восхищены щедростью графа и таким поворотом событий. Граф тоном, не вызывающим возражений, продолжал:

– Смею вас заверить, что работа там будет проведена безукоризненно, если не сказать больше. Я не искушен в тонкостях судопроизводства, но если понадобится за подсудимого внести денежный или какой-либо иной залог, я готов сделать это немедленно, сколь бы крупной не была сумма!

Зал восторженно взревел. Возгласы восхищения великодушием графа сливались с выкриками, требованиями помиловать Уота; не было ни единого голоса против такой развязки. Лишь присяжные сидели в явном замешательстве, удрученные услышанным. Из года в год повторялась одна и та же картина, не приходилось напрягаться и терзаться в поисках справедливости: виновен все-таки или нет очередной бедолага, представший перед ними в ожидании своей участи? Каждый раз одно и то же: монотонным голосом зачитывалось обвинение, несколько вопросов к очередной жертве, судьба которой никого абсолютно не волновала, и решение присяжных, неизменно единодушное: «Виновен!» Кто мог вступиться за простолюдина, а именно они в основном являлись теми, чьи судьбы вершились в этом здании, а если и находился такой, то к его мнению никто не прислушивался. Сейчас же, к удивлению присяжных, ситуация резко изменилась. Зал, совсем недавно жаждущий крови, утопал в эйфории совсем по иному поводу, скандировал, требуя прощения. Известность, красноречие и широкий жест графа в конце сделали свое дело.

Последний с чувством выполненного долга и собственного достоинства прошел на свое место и сел рядом со Штейлой. Та поспешно положила свою ладонь в его руку и, лихорадочно тормоша ее, сбивчивым и срывающимся от волнения голосом шептала слова благодарности. Глаза ее безумно светились, угасшая было надежда теперь становилась реальной. Граф тактично прервал ее, мол, не стоит благодарить, он всего лишь выполнил долг честного человека. Но он видел, каким теплом светятся глаза Штейлы, и понял, что сделал первый шаг к завоеванию ее души. Ведь если не будет Уота, он, Сленсер, станет единственным, в ком Штейла будет видеть своего защитника и покровителя. Дело осталось за малым: убрать с дороги Уота. Это он сделает руками Джекоба Гилберта, сам, естественно, оставаясь в стороне. И граф с интересом взглянул на верховного судью, гадая: как же он поступит, памятуя их недавний разговор?

Гилберт неторопливо поднялся и не успел еще призвать присутствующих к порядку, как зал мгновенно притих: многие были здесь не впервые, знали его суровый нрав и порядки, которые требовалось соблюдать. Некоторое время в зале, боясь быть нарушенной кем-либо, стояла исключительная тишина. Все ждали слов верховного судьи, а тот, чуть помедлив, глубоко вздохнул, как будто собирался с силами перед предстоящей трудоемкой работой, и начал: