Золотой остров. Часть 1

Граф говорил нарочито громко, чтобы слышала Штейла. Народ приумолк, осмысливая услышанное. Штейла, видя безуспешность своих попыток привести в чувство мать, растерянно подняла глаза на присутствующих:

– Не знаю, что и делать. Может, послать за Уотом… Ее прервал крик одного из слуг графа на опушке рощи, лежащей возле лугов, соседствующих с землей Берлоу. Не было слышно отдельных слов, но все видели, как он махал руками, подзывая всех к себе. Граф на слова в этот миг не поскупился:

– Пойдемте, друзья, пойдемте туда! Не иначе как найдены следы злоумышленника или он сам. Неужели такое страшное злодеяние может остаться безнаказанным!? Ну, скорее же, друзья, пойдемте!

Мы помним, как на пирушке в доме графа даже высший свет Лондона повиновался его воле. А что уж говорить об этих несчастных людях, столько переживших в одночасье… Немудрено, что даже мужчины были сломлены, подавлены и растеряны. В такие минуты любой тянется к лидеру, к человеку, способному что-то предпринять, как-то помочь. Поэтому вовсе не удивительно, что большая часть присутствующих покорно поспешила за графом, который очень даже проворно, как для его положения, бросился к месту события, увлекая за собой остальных. Стоять остались только Штейла, которая ухаживала за матерью, и еще несколько женщин.

Многие из тех, кто спешил сейчас к месту события, про себя удивлялись своей же несообразительности: мол, как же сами не догадались о таком повороте событий, почему не сообразили раньше о возможном поджоге?

Когда прибежавшие столпились полумесяцем у края оврага, им открылась картина, объясняющая, казалось бы. все. На дне оврага лежал человек с окровавленной головой, а рядом – остроугольный булыжник. В руке человек зажал угасший факел, а что это означает, было ясно каждому. Запыхавшийся от торопливой ходьбы граф подошел к своему слуге, обнаружившему поджигателя.

– Молодчина, Джон! Держи обещанную награду за свою расторопность!

Тот буквально на лету поймал пожалованную щедрой рукой графа горсть монет и быстренько отправил их в карман.

– Вот, друзья мои, вы видите: Господь сам совершил правосудие над подлецом. – Граф говорил нарочито громко, уже самой интонацией стараясь внушить присутствующим, как именно все было. – Кара Господня настигла злодея в тот момент, когда он, совершив свое черное дело, убегал с места преступ-ления, но в темноте не заметил оврага, свалился с обрыва, и, падая на большой скорости, ударился головой о камень, находившийся на дне оврага. Да, очевидно, все так и было. Будь благословенна рука человека или природы, что положила этот камень именно на этом месте. Иначе мы никогда бы не узнали, кто отважился на страшное злодеяние, никогда бы справедливое возмездие не настигло бы мерзавца!

Граф торжествующим взглядом обвел вокруг, но смутился, увидев, с какой жадностью люди смотрели на человека, лежавшего в овраге. Конечно, все узнали Уота, и нетрудно представить их состояние. Это было настоящим потрясением, уже третьим за столь недолгий срок. Подумать только: Уот поджог их дом, где в числе остальных находилась и Штейла! Чего-либо более дикого и безумного они не могли себе представить.

– Что с вами, друзья? Чем вы так удивлены? Долго все стояли в оцепенении, не в силах промолвить ни слова. Наконец, кто-то произнес:

– Да это же Уолтер!

Графа при этих словах передернуло, будто его поразил гром.

– Как?! – вскричал он. – Тот самый, что является избранником мисс Штейлы Сиддонс?!

Все молча отрешенно смотрели на графа и на Уолтера.

– Так да или нет, я вас спрашиваю?! – граф был страшен в своем гневе.

– Да, сударь, это он. – Чей-то голос из толпы срывался от волнения.

На графа страшно было смотреть в этот миг.

– Какая неслыханная подлость! Как так можно, как можно! – Граф был неутешен. – Как рука могла подняться, и на кого! Какая мерзость, Господи, какая грязь!

В это время кто-то из погорельцев спустился на дно оврага и приподнял тело Уота. Послышался тихий слабый стон.

– Живой, братцы, он живой!

Вот уж поистине: эмоции разуму не подвластны. Для погорельцев он теперь – виновник всех их бед, и резонно желать его смерти. Но этот радостно звучавший голос говорил о другом. Все любили и уважали Уота, поэтому и сейчас, узнав, что он не мертв, как это показалось сразу, обрадовались. Уот еще громче застонал и открыл глаза. Лицо его перекосилось от боли, было видно, что это дается ему с трудом, но глаза он все-таки открыл.

Граф в первую минуту даже растерялся от неожиданности. Такой поворот рушил все намеченные планы. А вдруг Уот сейчас начнет говорить, отрицать свою причастность к поджогу? Он понимал, что парня здесь все уважают. Лишний раз об этом свидетельствовал только что прозвучавший радостный крик при его пробуждении. А может быть, даже хуже: Уот что-либо запомнил из событий минувшей ночи, и сейчас откроется самое нежелательное для графа и его людей. Но уж что-что, а выходить из сложных ситуаций граф умел прекрасно.

– Ах так, подлец, оказывается, только ушибся. Всего лишь! – Граф старался говорить быстрее, чтобы его не прервали. – Но все равно возмездие должно настичь бандита, из-за которого столько людей теперь должны будут терпеть лишения! – И поворачиваясь к своим слугам, изрек молниеносно:

– Сейчас же возьмите его, доставьте в Лондон и отдайте в руки правосудия! Живо, олухи!

Джон с Джозефом быстро взвалили еще не пришедшего в себя Уота на лошадь и в сопровождении нескольких слуг направились в сторону Лондона. Граф хотел Уота побыстрее отправить отсюда, настолько быстро, чтобы не дать возможности погорельцам осмыслить происходящее, а то еще вступится кто-то за него, выскочит с глупым предложением разобраться на месте.

Сознавая, что Штейла обязательно постарается встретиться с Уотом, поэтому теперь убирать его просто опасно, а именно это и» могут сделать его бравые ребята по пути в Лондон где-то в лесу, Сленсер что есть мочи закричал им вслед, стараясь, чтобы слуги обязательно услышали:

– Смотрите, ни один волосок не должен упасть с его головы! С ним должно разобраться только правосудие! Вы слышите меня?!

Всадники со своей ношей ускакали далеко, и никто так и не понял, услышали они графа или нет, но с уважением посмотрели на чужака, благодаря мысленно за то, что он приказал не чинить самосуд над Уотом. Все сейчас перемешалось в головах этих людей: искреннее уважение к Уоту, поджог, совершенный его же рукой… Об этом и думал. каждый, загипнотизированный происходящим, и верил напористым убеждениям знатного вельможи, с которым вроде и соглашался, но одновременно и укорял в душе за то, что он так быстро отправил Уота в тюрьму, не дав с ним переговорить и что-нибудь выяснить.

Обсуждая происходящее, процессия медленно двинулась обратно. Кто-то не выдержал и побежал к Штейле и другим женщинам сообщить ошеломляющую новость. Когда граф подошел к ним, рассказчик только заканчивал выкладывать подробности. В этот момент граф и стал вместе со всеми свидетелем драмы, которая начала разворачиваться у всех на глазах. Все смотрели на Штейлу, мол, как же она отреагирует, но та лишь успела сорвавшимся голосом произнести: «Этого не может быть!». Потом все обратили взоры на старую хозяйку дома, хоть, собственно, дома уже не существовало. Женщина издала сначала какой-то нелепый рваный возглас, а потом как-то странно, дико, истерически закричала. Это был даже не крик, а какой-то нечеловеческий вой, от которого всем присутствую-щим стало не по себе. Штейла бросилась успокаивать мать, ей стали помогать другие женщины, но их старания оставались тщетными. Наконец, после долгих утешений Тереза успокоилась, но ее стеклянные глаза продолжали смотреть в одну точку, а губы неустанно что-то бормотали скороговоркой, и не было бормотанию конца, как ни старались Штейла и другие утешить старую женщину. Все стояли безмолвные, пораженные происходящим, ибо отчетливо поняли, что миссис Тереза не выдержала непрерывного потока трагедий и лишилась рассудка. Шутка ли: за столь короткое время столько бед, одна ужаснее другой: не мудрено, что разум старой женщины отказался воспринять их. До Штейлы тоже дошло, что случилось с матерью, и от растерянности, от беспомощности она просто расплакалась. Граф догадался, что пришло его время: надо действовать, пока она не пришла в себя. Он решительно подошел к девушке.

– Простите, сударыня, что я вмешиваюсь в ваши дела, да еще в столь нелегкий для вас час, но именно поэтому я и позволяю себе, ибо вижу, что сейчас, как никогда, вам нужна поддержка. А я, наверное, простите за нескромность, в данную минуту единственный человек, кто может ее вам предложить. Я вижу, что матушка ваша в крайне плохом состоянии и нуждается в неотложной врачебной помощи. Смею вас заверить, что у себя в Лондоне я имею честь быть лично знакомым со многими медицинскими светилами, которые, уверяю вас, способны творить чудеса. Нисколько не сомневаюсь, что матушке вашей сейчас необходимо как можно скорее предоставить соответствующую помощь этих людей. Поэтому нижайше прошу не отвергать мое предложение и поехать вместе со мной в моей карете в Лондон, где я все устрою.

Для Штейлы слова графа были словно соломинка для утопающего. Нет, конечно, она сразу не поняла, что хочет от нее граф, но человеку, притом женщине, так необходимы в тяжелую минуту поддержка и доброе слово. Сейчас же все, даже мужчины, были растеряны и беспомощны после случившегося. Граф, наоборот, располагал к себе трезвостью мысли и рассудительностью, что было весьма немаловажно, ведь у многих просто опустились руки. Разве помнила Штейла в эту минуту о том жадном взгляде мужчины, поедающем ее, женщину, при первом его визите к ним в дом? Память молчала, ничего не подсказывала, а голос графа – вот он, звучит ласково и добродушно. Она с благодарностью подняла на него глаза.

– Спасибо за вашу доброту, матери действительно необходима помощь, но как же здесь все оставить, ведь…

– Простите, мисс Штейла, что прерываю вас, но что вы тут можете сделать, если сами нуждаетесь в помощи? Я уже не говорю о вашей матушке. Будьте благоразумны. Сюда же я немедля пришлю лучших своих специалистов, имеющих опыт ведения сельскохозяйственных дел, они помогут со всем управиться. И уж позабочусь, чтобы здесь как можно скорее стоял новый дом для вас, это не сомневайтесь: лучшие плотники и каменщики над этим потрудятся. А пока поухаживаете за матушкой, поживете с ней у меня или в другом месте, по своему желанию. В обиде не будете. Поймите правильно цель моих забот о вас. Я всего лишь короткий срок находился здесь, и то проездом, а хозяин дома, ныне, как мне сказали, покойный отец ваш мистер Гектор Сиддонс отнесся ко мне тогда весьма гостеприимно и благодушно. Поэтому считаю своим долгом отплатить тем же его семье.

В это время на Терезу снова напал приступ истерического крика и смеха, что окончательно надломило. Штейлу. После долгих попыток успокоить мать (та со временем все же поутихла), Штейла произнесла:

– Да, сударь, вы, наверное, правы: нельзя оставлять мать в таком состоянии. Но меня, не скрою, поразило ваше бессердечие по отношению к Уолтеру. Как могли вы так опрометчиво распорядиться его судьбой?!

– Простите, сударыня, но он ведь – причина всех ваших бед. Поймите меня правильно, я не хочу оскорбить ваших чувств, но как можете жалеть его вы, если он вас не пожалел, если…

– Это все какой-то бред! – Штейла бесцеремонно прервала графа. Глаза ее загорелись в азарте доказать ему свою правоту. – Такого не может быть! Здесь какое-то недоразумение! Вы поймите: У от не мог плохого сделать!

У Штейлы был такой вид, словно она хотела броситься с кулаками на графа, даже сделала шаг к нему. Тот сразу же нашелся:

– Приношу глубочайшие извинения, что я поступил столь необдуманно. Я просто оказался жертвой эмоций. Я был в тот миг подвластен вполне естественному гневу в адрес человека, который… Извините, сударыня. Но я буду только рад, если мое первоначальное предположение ошибочно, а вы, наоборот, правы, и парень окажется непричастным к поджогу дома. – И здесь граф применил ход, который, по его мнению, должен был убедить Штейлу поехать с ним. – Увы, этого человека увезли самые проворные из моих слуг, на моих лучших лошадях. Сейчас нам за ними, конечно же, не угнаться. Но я уверяю вас: сразу же по приезду в Лондон займусь делом вашего друга и постараюсь освободить его. Если это не удастся, даю слово всячески содействовать освобождению Уолтера, а если он всеже окажется виновным, в чем я теперь – видя вашу, поверьте, святую веру в него, пред которой я преклоняюсь, более чем сомневаюсь, я приложу все старания и влиятельные связи, чтобы его освободили, или, если такое окажется невозможным, подвергли самому мягкому наказанию, какое только возможно в данной ситуации. Но, думаю, для пользы дела очень бы не помешало ваше присутствие. Возможно, ваша святая убежденность в его невиновности помогут. Прошу вас, сударыня, не отказывайте мне в возможности оказать вам услугу. Мне даже приятно сделать это для хороших людей.

Граф, конечно, понимал, что главный аргумент высказан, видел беспокойные взгляды Штейлы на неутешную мать и понимал, что девушка уже практически у него в руках, но, чтобы подстегнуть ее, громко крикнул:

– Томас, готовь карету!

Штейла как будто очнулась от сна, стала собранной и решительной.

– Да, сударь, вы правы. Для пользы дела будет лучше, если мы поедем. Конечно, Уоту следует помочь. Но сначала очень бы хотела, чтобы вы помогли…

– Не смейте сомневаться: матушку вашу сразу же доверим лучшим специалистам.

– Все! Решено: едем! Мэри, помоги матери сесть в карету.

Женщины кинулись помогать, но слуги графа опередили их. Сделали они это учтиво, бережно по отношению к Терезе. Штейла начала отдавать распоряжения по ведению хозяйства в ее отсутствие, но и здесь граф постарался вставить свое слово, обязуясь немедленно прислать людей, и продукты, и все остальное, что понадобится. Обессилевшая и уставшая от всего происходящего, Штейла согласилась с неожиданным покровителем.

Когда девушка села в карету рядом с матерью, чтобы дорогой присматривать за ней, а следом и граф взгромоздил свое тело на противоположное от женщин сиденье, все обитатели дома Сиддонсов столпились вокруг кареты. Они желали выздоровления хозяйке и скорейшего возвращения.

Кучер хлестнул лошадей, и карета стремительно тронулась с места, увозя обеих хозяек все дальше и дальше от места, где еще тлели останки уже несуществующего дома, в котором прошла жизнь Терезы, детство Штейлы, где было столько радости, доброты, а вот теперь и горя. Когда долина уже практически потерялась за горизонтом, Штейла еще раз взглянула в окошко на такие родные ее сердцу места. Чувство горести овладело душой, вполне естественное при расставании с родным домом, местами. Недоброе предчувствие сжало сердце, но она сразу же отогнала его, твердо решив, что для спасения Уолтера и матери готова пойти на все. Штейла мысленно твердила себе: все образуется, и они втроем скоро возвратятся сюда и снова заживут в мире и согласии, как это было всегда. Ах, как Штейле этого хотелось! Бедная девочка! Разве могла она в то время знать, что жизнь распорядится совсем иначе. Что… Впрочем, не будем забегать вперед. Всему свое время.

Зловеще заскрипел засов, и металлическая дверь со страшным скрипом отворилась. Перешагнув через порог, двое дюжих надзирателей втащили в камеру человека, который, по всей вероятности, был без чувств, поскольку тело его беспомощно и вяло болталось в руках этих людей. Дотащив до середины камеры, они бесцеремонно бросили его на пол и молча ушли. Дверь за ними захлопнулась, все так же зловеще лязгнул засов, и в камере воцарилась глубокая тишина. Некоторое время она ничем не нарушалась, пока бедолага, лежавший на полу, не издал слабый стон. Несколько пар глаз с любопытством наблюдали за происходящим.

Первым не выдержал и соскочил со своего ложа если таковым можно назвать обыкновенный каменный выступ в стене – широкоплечий юноша и, подойдя к стонущему человеку, наклонился над ним.

– О! Да тебе, братец, видать, здорово досталось! Ужасная кровоточащая рана на голове у незнакомца красноречиво говорила о том, в каком состоянии находится пострадавший. Юноша ещё ниже наклонился и, заметив, что пострадавший дышит, – в чем он было усомнился, увидев столь ужасную рану, – подхватил несчастного на руки, что было непростой задачей, поскольку потерпевший оказался весьма мощного. телосложения, и отнес его на свою каменную постель.

– Иной, братец, на твоем месте давно бы был на небесах. Ты, видать, крепкий малый, коль со столь страшной раной продолжаешь бороться с костлявой старухой. Молодчина, братец, не уступай ей! Мы на твоей стороне!

Он бережно уложил незнакомца на свое место, но, чувствуя, что чего-то все же не хватает, что-то не так, в растерянности закрутился на одном месте. Все остальные старожилы камеры молча наблюдали за ним. Вдруг тот прищелкнул пальцами: мол, выход найден. Юноша быстрым уверенным шагом подошел к одному из заключенных, который, запрокинув руки за голову, спокойно наблюдал за происходящим, возлежа на весьма поношенном и жалком на вид камзоле, тем не менее служившем отличной для данной обстановки «периной» его хозяину.

– Послушай, Давид. Новичок совсем плохой, у него страшная рана на голове. Нужно помочь страдальцу в трудную минуту. Не дело это – с такой раной валяться на голом камне. Уступи на время свою одежину, станет ему лучше – верну я тебе твое богатство, даю слово!

Тот от удивления приподнялся на локоть.

– Видел наглецов, но такого встречаю впервые! Да где же это ты, очумелый, видел, чтобы последнее с себя отдавать неизвестно кому, а самому нагишом остаться?!

Надменная злобная рожа старого ворюги выражала искреннее удивление.

– Дэвид, я давно понял, что ты подлец, которых свет не видывал, но никогда не вмешивался в твои дела. А сейчас я искренне хочу помочь этому бедняге. Он мне симпатичен. Прошу тебя по-доброму: уступи свое рванье. У другого бы взял, да все, кроме тебя, на кулаке спим.

Сказано это было твердым голосом, который с каждым словом становился все более уверенным. Все с любопытством наблюдали за происходящим, понимая, что юноша на грани срыва и что-то сейчас должно произойти. То ли старый ворюга недооценил серьезности намерения своего собеседника (хотя какая уж это беседа!), то ли понадеялся на свои широкие плечи да увесистые кулаки, которые не раз выручали его в трактирных драках, но спокойно ответил:

– Пошел к дьяволу, голодранец!

Эта капля переполнила чашу терпения сердобольного сокамерника. Заскрипев от избытка негодования зубами, юноша молча взялся обеими руками за края камзола и что есть мочи дернул его на себя. Камзол остался у него в руках, а возлежавший от резкого рывка с шумом грохнулся на грязный пол. Весь дрожа от негодования, юноша склонился над ним и, сдавив пальцами правой руки горло ворюги так сильно, что у того медленно глаза как бы стали вылезать из глазниц, прошипел:

– Если ты сейчас вымолвишь хотя бы слово, я задушу тебя, собака!

То ли обиженный еще не пришел в себя после падения, то ли, ощутив незаурядную силу юноши и поняв, что имеет дело с соперником, который может его одолеть, но ворюга умолк, не сопротивляясь, прислонившись спиной к каменной стене, сидел там же, на полу. Юноша оставил побежденного соперника и направился к новичку. Подсунул под него «трофейный» камзол, скатав один из краев, подложил его под голову потерпевшему. Теперь тому стало явно удобней.

– Сэм, может, помочь тебе чем-нибудь? – еще один обитатель камеры не выдержал и, спрыгнув со своей каменной постели, подошел к месту, где лежал новичок.

– А, это ты. Билли… – Они были практически ровесниками, как впрочем и третий их новый товарищ по несчастью, который лежал сейчас перед ними с окровавленной головой, – Да нет, спасибо, тут особой помощи не нужно. Ему бы другое сейчас: рану обработать зельями, что в таких случаях нужны, ведь туда уже, наверное, и грязь успела попасть, а это грозит весьма плачевными последствиями.

– Ну, что касается целебного зелья, то я бессилен в этом деле, а вот перевязать рану, хотя бы на первый случай – это можно.

Уильям надорвал край своей полотняной сорочки и резким движением отделил полоску ткани. С помощью Сэмюэля он перевязал несчастного и проследил, как тот будет чувствовать себя дальше. То ли повязка на ране уменьшила боль, то ли относительно мягкая подстилка, а скорее всего, наверное, такой долгожданный покой сыграл свое дело, и через некоторое время пострадавший открыл глаза.

– О! Вот это дело! – Радостно воскликнул Сэмюэль. – Я же говорил, что он утрет нос этой… с косой! Как чувствуешь себя, братец?!

Тот молча смотрел на двух юношей, склонившихся над ним, и ничего не отвечал. Было видно, он только приходил в себя.

– Видать, тебе сейчас не до разговоров. Ну, да и не торопись, спешить теперь уж некуда. Лежи, набирайся сил. Хотя вообще-то рано радоваться. Если в такую рану попало что-либо из грязи или пыли, а это весьма вероятно, то…

Сэмюэль некоторое время ходил взад-вперед раздумывая, а потом уверенно пошел к двери и постучал в нее. Через некоторое время маленькое окошечко в верхней части двери отворилось и в нем показалось лицо надзирателя:

– Чего надо? Почему стучишь?

– Тут, братец, человеку совсем худо: лекаря бы позвать, а? Сотвори, братец, доброе дело: тебе воздается…

– Может, тебе и мадемуазель сюда доставить? – Ехидный тон надзирателя перерастал в раздраженный. – Лекаря, видите ли, ему надо! Еще раз постучишь, лекарь уже не понадобится, нужно будет звать священника!

Прежде чем дверца снова захлопнулась, обитатели камеры услышали наглый смех надзирателя. Видно, ему понравилась собственная шутка, и он не мог отказать себе в удовольствии потешиться ею.

Сэмюэль ходил взад-вперед, нервничая и досадуя, не зная при этом, что предпринять. Прошло немало времени, и он снова кинулся к двери, принялся стучать в нее. Дверца снова открылась, и в ней показалось злое лицо надзирателя.

– Если ты снова…

– О нет, сэр, дело приняло весьма неожиданный поворот. – Голос Самюэля звучал ласково и покорно. – Новичок наш пришел в себя и хочет сообщить что-то весьма важное. Говорит и клянется, что необычайно важное. Просит, чтобы пришел самый главный из ваших.

Сказано это было таким доверительным тоном и так интригующе, что надзиратель растерянно крякнул в знак согласия и удалился. По всей видимости, поспешил за «самым главным».

Все недоуменно смотрели на Сэмюэля, понимая: он что-то задумал.

– Что затеял, Сэм? – Уильям явно удивлен таким поворотом событий. Новичок, который все больше приходил в себя, но еще был слаб, чтобы говорить, с удивлением молча смотрел на Сэма: зачем тот от его имени делает какие-то заявления, да и что он может сейчас сказать?

– Все задумано правильно. Только прошу, не встревайте, этим можете только навредить.

В это время лязгнул засов, заскрипела дверь, и в камеру вошел в сопровождении двоих надзирателей начальник тюрьмы собственной персоной. Будучи человеком алчным, он старался не пропускать и подобные случаи, когда отчаявшиеся узники, разуверившись в том, что эта бесконечная вереница однообразных дней и ночей когда-либо кончится, решались либо исповедоваться от отчаяния, либо, веря, что удастся подкупить начальника тюрьмы и обрести взамен такую желанную свободу, доверялись ему, поведав о своем припрятанном где-то в сокровенном месте скарбе, а то и немалом тайнике с настоящим кладом. Хозяин тюрьмы, делая вид, что проникался доверием к бедолаге, располагал его к себе, а когда несчастный, доверившись, открывал свою заветную тайну, то вскоре бесследно исчезал. Не трудно, думаю, догадаться, с чьей помощью. А последнему ничего не оставалось делать, как завладеть тем, что когда-то принадлежало очередной его жертве. Вот такими и другими – какими именно, мы узнаем позже – путями и росло состояние нечистого на руку, да, впрочем, и душой, хозяина этого каменного мешка.

Так вот, услышав от прибежавшего второпях и запыхавшегося надзирателя сбивчивый рассказ о том, что один из заключенных хочет поведать ему какую-то страшную тайну, начальник тюрьмы быстренько поспешил в камеру, гонимый не столько профессиональным долгом, сколько назойливо сверлящей его в этот момент мыслью: а не поведает ли несчастный о чем-либо сокровенном, что будет выгодно использовано им, начальником тюрьмы, приумножит его богатство?

Перешагнув порог камеры, он мигом окинул ее хозяйским глазом и, оглядевшись, быстренько направился к месту, где лежал новичок. Видя, что тот пришел в себя и смотрит на него, начальник начал ласково и учтиво:

– Вы звали меня, сэр? Я начальник тюрьмы. Зовут меня Рольф Аддисон. Не будет ли вам угодно проследовать с нами в отдельную камеру, там удобней, сэр? Вы хотели что-то сообщить мне, ведь так?

Еще совсем недавно, когда новичка доставили сюда, Аддисон даже не удосужился взглянуть на него повнимательней, а лишь, скользнув взглядом, не смутившись бесчувственным состоянием юноши, велел бросить его в одну из камер, а теперь же вдруг стал учтивым и внимательным. Юноша смотрел на него широко открытыми, но бесчувственными глазами. Было видно, что он, превозмогая боль, силился что-то сказать, но, еще толком не придя в себя, не мог этого сделать. Аддисон начинал понимать, что здесь что-то не так, все же не желал упустить свой шанс, на который уже настроился. Он еще раз пролепетал, но не столь учтивым, а уже слегка раздраженным тоном:

– Так вы намерены поговорить со мною о своем важном деле или нет?

Стоявший рядом Сэм сделал шаг к тюремщику:

– Видите ли, сэр, – начал Сэм покорным и неестественно льстивым голосом, – несчастный рад бы рассказать о своей беде, да вот незадача: уж больно глубока и загрязнена рана на голове у него, это мешает сосредоточиться да собраться с мыслями. Тут бы в самый раз позвать несчастному доктора, что я и попросил сделать одного из подчиненных вам надзирателей, но он, бревно неотесанное, не в пример вам, мистер Аддисон, не понимает всей тонкости и только накричал зря. Вот я и осмелился позволить себе оторвать вас, несомненно занятого человека, от ваших дел, чтобы вы распорядились… Будем надеяться, что лекарь с божьей помощью поможет встать на ноги этому несчастному, и тогда он поведает вам о своей страшной тайне, о которой вот обмолвился в бреду. Не сомневаюсь, что столь рассудительный человек как вы, мистер Аддисон, поступит мудро, ибо в таком положении, в каком этот несчастный находится сейчас, недолго и Господу душу отдать и тем самым унести с собой в могилу свои секреты.

Возможно, Сэм знал об алчности Аддисона, возможно, просто как человек сообразительный сыграл на человеческом любопытстве и жадности, но в любом случае задумал все он просто здорово. Аддисон был заинтригован, а это обещало успех задуманного.

– Что ж, – Аддисон в раздумье потер подбородок, – резонно, резонно…

Он снова подошел к несчастному и склонился над ним. Тот смотрел широко раскрытыми глазами в ожидании дальнейших событий: он слышал весь разговор и, конечно же, был не против того, чтобы ему оказали врачебную помощь.

– Что же, поможем страдальцу, – Аддисон говорил нарочито громко, чтобы обязательно услышал лежащий рядом юноша и, оценив ныне его доброту, потом бы доверился ему, ведь кто знает, что за тайной владеет этот еще совсем с виду мальчишка. – А ну-ка, живо, – обратился он к надзирателю, – приведи сюда тюремного доктора, да не мешкай!

– Слушаюсь, сэр!

Тот уже сделал шаг к двери, и все в камере облегченно вздохнули, как вдруг раздался голос Дэвида, который не мог смириться с потерей своего камзола, да и ждал удобного момента, чтобы отомстить Сэму за обиду. Он и решил, что сейчас такой момент настал:

– Постой! Врет он все, господин Аддисон, выдумал это он, все выдумал! Грех будет вам не наказать его за это, что он вас, столь уважаемого человека, так нагло дурачит!

Надзиратель резко остановился в дверях и, медленно развернувшись, взглянул на своего начальника. Тот, как и все в камере, застыл в оцепенении. Первым пришел в себя Сэм: одним прыжком подскочил к Аддисону, левой рукой обхватил сзади его шею, а правой резко выхватил из-за пояса какой-то остро заточенный металлический предмет и поднес к горлу опешившего начальника.