Золотой остров. Часть 1

– Конечно, господин Сленсер, разрешите я провожу вас. Сделав несколько шагов, Сленсер, как бы мимоходом, повернулся к женщинам.

– Это, как я понимаю, хозяйки дома.

– Да, сэр, это Тереза и наша дочь Штейла. Граф учтиво поклонился женщинам.

– У вас, миссис, прекрасная дочь, просто красавица.

– Граф говорил легко и непринужденно, добродушно глядя на Штейлу. Все умилялись столь доброму расположению к ним такого важного гостя, не предполагая в его словах и поступках какого-либо тайного умысла. Лишь только Штейла уловила в его взгляде несоответствие его словам. Граф с отцом пошли в дом, а Штейла с матерью принялись убирать со стола. Ее беспокоил взгляд графа. При всем добродушии и непосредственности выражения его лица девушка обратила внимание на голодный блеск сленсеровских глаз и женским чутьем уловила его значимость. Граф Смотрел на нес, как мужчина смотрит на женщину: с неудержимым и властным желанием владеть ею, ее душой и телом.

Граф долго ходил по комнатам и ахал, похваливая хозяина, как будто ничего лучшего в своей жизни еще не видывал. Никто не обращал внимания на одного из слуг графа, неотступно за ним следовавшего и с нелогичным для простого слуги любопытством осматривающего комнаты. Одна из них удивила графа причудливостью диковинных, наверное, возникших в воображении «автора цветов, которыми были расписаны стены.

– Это Штейла разрисовала свою комнату. Она вообще любит рисовать, – услышал граф и прищелкнул пальцами, выражая свое восхищение мастерством, вложенным в рисунок.

– Она у вас просто мастерица! Такой талант пропадает! Я бы советовал вам направить ее в Лондон к знаменитым мастерам. Они бы, ей Богу, заметили дар божий. Дали бы образование, а там, глядишь, подвернулся бы знатный жених. Она просто красавица.

Граф незаметно напрягся в ожидании ответа: он нарочно завел об этом речь, ожидая реакции.

– Что вы, господин, какие мастера! Это все детские забавы. Тут дел невпроворот. Мы старые, хозяйство и сейчас уже все на ней держится, дальше и подавно. А что касается женихов, так есть у нее. Сын хозяина, что по соседству с нами. Славный работник, хороший человек. Так что за дочь мы не волнуемся.

Роковая фраза была сказана. Граф на мгновенье задумался, а затем не спеша направился во двор и к карете. Старый человек последовал за ним, слуга графа также не отставал.

– Что ж, весьма – рад за вашу дочь. Это прекрасно, если человек хороший. Наверное, уж скоро они объединят свои судьбы?

Граф продолжал говорить непринужденно и добродушно, поэтому старик по простоте своей не мыслил, что в вопросах может быть скрыт какой-либо тайный подтекст, и отвечал вполне искренне и откровенно.

– Да, господин, завтра состоится помолвка. Женщины вот уже начали стряпню. Отметим это событие в меру наших скромных возможностей. Дай бог, чтобы жили они счастливо.

– Конечно, конечно! – Граф был – само участие. – Я искренне рад за молодых людей. Пусть им во всем сопутствует удача.

Слуги уже приготовились помочь графу войти в карету, но тот непонятно почему медлил. Более наблюдательный человек заметил бы, что граф что-то решает или собирается что-то сказать. Наконец, Сленсер повернулся к хозяину дома.

Старый человек добродушно смотрел в глаза гостю, не подозревая, что тот только что, в минуту этого короткого замешательства фактически решил судьбу и его самого, и его дочери, и всех остальных.

– И все-таки, мистер Сиддонс, у меня к вам большая просьба. Когда ваши женщины будут завтра вечером накрывать стол, вы в это время обсудите с хозяином соседних земель, я имею в виду отца избранника вашей дочери, мое предложение. Пускай оно будет сюрпризом для остальных, так что уединитесь где-нибудь. У вас наверху, например, чудесная комната для бесед. Обсудите с ним мое предложение. Вот я проехал немного по вашим землям. Прекрасно ухоженные поля. Сытые овцы. Шерсть добротная. Человек вы, вижу, надежный.

Надеюсь, что таковым является и ваш сосед, коль скоро вы о его сыне так хорошо отзываетесь. Так вот: я бы хотел постоянно покупать у вас и ваших соседей мясо, шерсть, овощи, зелень – все. Ежели вы это все будете доставлять прямо ко мне в Лондон, то обязуюсь платить вам двойную цену сверх предложенной вами. Я человек состоятельный, меня это устраивает, вас, думаю, тоже.

Старик не верил своим ушам.

– Что вы, господин Сленсер, это же… Я даже не знаю, как благодарить вас. Это просто…

– Значит, договорились, мистер Сиддонс. Вы все с ним обсудите, а потом можете вынести на суд остальных. Об одном прошу убедительно: уединитесь с соседом, обсудите все. Может, сидя там, наверху, в той комнате, вы не спеша придете к какому-то иному решению, может, предложите мне какие-либо выгодные для вас условия.

– Да уж куда выгоднее, господин Сленсер! Я не сомневаюсь, что и…

– Извините, мистер Сиддонс, буду спешить. Все дела, дела… Сленсер сел в карету и уже оттуда послышалось:

– Я потом пришлю за результатом вашего решения своего слугу.

Карета рванулась с места так же резко, как и остановилась. Всадники резво поспевали за ней. Через некоторое время она исчезла вдали, улеглось;’ облако пыли, сопровождавшее путников, а старик еще долго стоял на одном месте и никак не мог прийти в себя после столь странного визита и заманчивого предложения удивительно доброго графа.

А тот в это время раскинулся на мягком, оббитом добротной тканью кресле своей кареты и полностью предался раздумью. Граф не мог не радоваться столь удачной поездке. Задумка приобрести землю где-то поблизости Лондона, повторяем, осенила Спенсера давно. Он понимал, какие выгоды это ему принесет. Собственно, ничего опять-таки нового в этом деле граф не открывал. Сотнями лет и лорды и крестьяне разводили овец и торговали шерстью. Но вот когда начала развиваться мануфактура, спрос на шерсть еще более возрос. Вот здесь-то и началось: лорды сгоняли мелких держателей земли – коттеров и более зажиточных самостоятельных сельских хозяев – иоменов с их пастбищ, угодий и пахотных земель. Сленсер также не думал оставаться в стороне от выгодного дела, понимал, что торговля шерстью принесет ему огромные прибыли. Задумки у графа были широкие: построить мануфактурные мастерские около пастбищ, разводить овец и тут же валять шерсть. Дело лишь за малым: приобрести землю поближе к Лондону. Конечно, Сленсер имел и другие возможности приобретения земли, но судьба преподнесла вот такую… Ох, не зря вспомнил граф о двух оленях. Благодаря своей смекалке и хитрости, он рассчитывал не только дармовым путем получить неплохие земли двух доверчивых соседей, но и завладеть при этом божественно прекрасным юным существом, которое хотя и не знатного рода, но тем не менее!.. Столь ослепительная красота компенсирует все остальное. Граф понимал, что для него просто необходима удачная партия с влиятельной особой из высшего света. Но он настолько увлекся мыслью покорить это юное божество, что потерял голову. Чего уж тут удивляться: кто из нас не терял голову, стараясь украсть сердце своей избранницы и завоевать ее расположение. Застенчивый делает это робко и несмело, отчаянный идет вперед решительно, а как, интересно, добивается своего в таких случаях человек подлый и расчетливый?

Граф тряхнул головой, очнувшись от раздумий, и бодро хлопнул в ладони.

– Ну что ж, друзья мои, все складывается для нас просто чудесно! Скажи мне, Джон, ты был внимателен, как этого я от тебя требовал, в доме старика?

– Как вы можете сомневаться, господин, в моей исполнительности! Ни одна малейшая деталь не ускользнула от моего, поверьте, опытного в таких делах глаза.

Глаза Гоббса смотрели преданно на своего хозяина, а губы расплылись в иронической улыбке: чего, мол, зря спрашиваешь, ведь прекрасно знает граф его способности.

– Что ж, хорошо. Значит, примемся за дело. Придется тебе, дружок, завтра немного потрудиться. Слушай меня внимательно…

Работа кипела – и было в ней все отлажено, как на хорошем конвейере: умелая рука резво и своевременно подбрасывала очередное полено в печь, отчего пламя еще веселей начинало хлестать своими языками днища и стенки сосудов, в которых булькало, подпрыгивало и шипело. Весь дом наполнен суетой. Все бегали, весело переговариваясь между собой, из чего следовало, что хлопоты эти приятные, а вечер особенно долгожданный. Достаточно взглянуть на разрумянившиеся щеки Штейлы и парадное одеяние Уота, чтобы все понять. Это был, конечно же, их со Штейлой вечер. Но и не только их. Поглядите на отца и мать Штейлы, на отца Уота: был ли в их жизни более счастливый день? Всю дорогу от своего дома к дому соседей, где и отметят две дружные, а отныне и скрепленные родственными узами семьи прекрасное событие, Ленман Берлоу сочинял в уме свою нехитрую речь, которую он обязательно скажет по случаю торжества. Мысли путались у него в голове, только что придуманные фразы вмиг забывались, что и не мудрено: не привык старый рабочий человек к красивым речам. Но сказать что-нибудь хорошее, доброе очень хотелось. Следовало вспомнить покойницу жену, которая стремилась дожить до этого часа, хотелось пожелать детям такой же любви, взаимопонимания и поддержки во всем, как это было у него с матерью Уолтера.

Гектор Сиддонс в свою очередь, похаживая по дому и проверяя готовность к приему гостей (хотя гостями они друг дружку давно уже не считали), тоже обдумывал, что бы сказать в этот торжественный момент. Планировал старик рассказать о заманчивом предложении насчет сотрудничества с графом Сленсером, это даст толчок процветанию их дела, а главное – подарить или доверить, уж как они там его поймут, все свое хозяйство, свои земли Штейле с Уотом, поскольку они с Терезой люди уже старые, а У от просто отличный хозяин. Старик хотел бы, чтобы земли объединились, а энергичные дети с молодецким задором взялись за работу. У старика от этой мысли даже слеза незаметно заблестела в уголочке глаза: какое счастливое будущее ждет их детей, как дружно и богато они заживут!

Начали опускаться сумерки. В доме были настолько увлечены делами, что не заметили, как из рощицы, подступившей к самому дому, незаметно выскользнула тень человека, давно там притаившегося и с нетерпением ожидавшего своего часа. Шаги человека были осторожны, пружинисты и неслышны. Подкравшись к тыльной стене жилья, человек на мгновенье прислушался, потом, резко вскинув голову, еще раз беглым взглядом осмотрел путь, который ему предстояло проделать. Он изловчился, подпрыгнул, уцепился за один из выступов, подтянулся на руках и, легко перемахнув через подоконник, оказался в комнате.

Пришелец застыл посреди комнаты, снова прислушался и, успокоившись, оглядел комнату. Было видно, он что-то искал. Этот поиск длился мгновенье. Заметив на другом конце стола, стоявшего посреди комнаты, скромную, но увесистую статуэтку, он перенес ее, поставил на край стола, еще раз прислушался и шагнул за угол шкафа-комода, за которым ночного гостя совсем не было видно. Время шло и шло, а человек терпеливо ждал, не издавая ни единого звука.

В доме заканчивались последние приготовления. Все исполнялось в основном рабочими Сиддонсона, которые уже не первый раз вот так разнообразили свою работу: днем трудились в поле, вечером стряпали и подносили. Мать со Штейлой следили за всем, отдавали приказания, сами помогали в нужный момент. До застолья оставалось какое-то время, и нужно было чем-то занять себя и гостей. Гектор Сиддонс вспомнил: все равно нужно, почему бы и не сейчас?

– Хотел я с тобой, Ленман, потолковать об одном деле, – положа руку на плечо соседа, Гектор повел его в верхнюю комнату.

Тереза окликнула мужчин:

– Вы смотрите там, не задерживайтесь!

– Да, да, мы скоро!

Еще по пути старые друзья завели беседу.

– Ты знаешь, Гектор, слышал я, что рис в Китае годами произрастает на одной и той же делянке, без отдыха земли. Что-то мне не верится!

– Да уж непривычно, – хозяин прикрыл двери верхней комнаты, зажег свечи (в честь сегодняшнего события в доме господствовал воск, сало на один вечер взяло маленький отдых), – но вполне может быть. Я сам последнее время слышу много всякой всячины. Например, рекомендуется проводить повторную вспашку наряду с внесением в почву навоза. А сколько иных премудростей: пшеница требует более тщательного унавожения, нежели тот же овес, рожь. Нет, таки нужно попробовать нам внедрить и у себя подобные хитрости. Авось урожаи-то получше станут, чем черт не шутит.

– Да, да! Уолтер не раз прислушивался на лондонских рынках к разговорам среди люда. Говорит, много везде судачат о всяких премудростях, от которых и урожай больше, и земля не страдает.

– Мы обязательно обсудим это как-нибудь, Ленман, обязательно. Я вот что хотел тебе сейчас сказать. Знаешь, останавливались у меня недавно странные путники. Некий граф Сленсер со своей свитой. Если я скажу, с каким предложением он обратился к нам обоим, – да, да, и к тебе тоже, – ты удивишься. Предложил сотрудничать, необычайно выгодно для нас. И все бы хорошо, но уж больно подозрительно. С чего бы он так добр к нам, да и каким образом он вообще попал к моему дому?

– А что за предложение-то было? – собеседника явно заинтриговал рассказ хозяина дома.

Человеку, спрятавшемуся за комодом, наверное, хотелось бы послушать, о чем пойдет далее разговор, но он понимал, что время дорого: их могут в любую минуту позвать, поэтому и приступил к действию. Хотя, возможно, мы ошибаемся: может быть, наоборот – ему совершенно неинтересно слушать продолжение беседы, которая, собственно, уже ничего не решала. Человек не стал тянуть время и приступил к исполнению задуманного.

Появление из-за комода тени человека, который не спеша, но твердо и уверенно шагнул к столу, было настолько неожиданным, что оба старика невольно застыли в растерянности и недоумении одновременно. Через мгновенье Гектор Сиддонс узнал в неожиданном ночном визитере слугу графа Спенсера, который вместе со своим хозяином так тщательно осматривал комнаты его дома. Но было уже поздно. Ночной гость спокойно шагнул к столу, взял с него знакомую нам статуэтку и, прежде чем старики успели что-либо сообразить, сделав короткий замах, со страшной силой обрушил ее на голову хозяина дома.

Практически не издав ни единого звука, обливаясь кровью, старик замертво рухнул на пол. Если за мгновенье до этого Ленман Берлоу стоял, застыв от неожиданности и растерянности, то сейчас еще больше оцепенел от пронзительного страха. Простим старому человеку эту слабость, ведь все произошло так неожиданно, да и что он мог противопоставить молодому и крепкому незнакомцу? А тот не спеша, явно смакуя ситуацией, протянул Ленману статуэтку. Старик, ничего не подозревая, загипнотизированный происходящим, чисто инстинктивно взял ее из рук незнакомца. Тот в который раз ухмыльнулся, снова-таки не спеша полез за широкий пояс, извлек из-за него пистолет, поднес к груди старика и выстрелил в упор. Вот здесь-то незнакомца словно подменили. Неторопливый в своих действиях до этого момента, он сейчас был ловок и быстр. Не успело еще тело Ленмана Берлоу рухнуть на пол, как незнакомец резким движением подпрыгнул к хозяину дома и быстренько вложил ему в правую руку дымящийся еще пистолет. Снова повернулся к агонизирующему Ленману и, убедившись, что тот не выронил статуэтку при падении, резво метнулся к окну. Конечно же, он понимал, что звук выстрела могли услышать внизу и кинуться наверх. Если его застанут здесь, сорвется задуманный план. Поэтому ночной гость был прыток. Легкое движение, и он уже на подоконнике, еще одно – и ноги уже стоят на выступе пониже окна. Придерживаясь одной рукой, второй беглец ловко захлопнул за собой окно. Легко спрыгнул на землю и, торопясь, направился к тем отдаленным густым зарослям рощи, где его ждала привязанная лошадь. Через некоторое время Джон Гоббс с нескрываемым ликованием в душе уже лихо мчался в сторону Лондона: задание графа Сленсера было исполнено!

Выстрел, конечно же, услышали и с тревожным недоумением бросились вверх по лестнице. Уолтер быстрее всех взбежал по ступенькам и первым толкнул дверь. То, что увидели в отблеске свечей, заставило всех содрогнуться. Невольный крик горя и отчаяния дружно сорвался с губ присутствующих. Дикость и чудовищность трагедии на какое-то время сковали людей. Первым пришел в себя и бросился на помощь старикам Уолтер. Следом кинулась Штейла. Но через минуту и они, и все остальные поняли, что помочь старикам уже ничем не могут: те мертвы. На Штейлу больно было смотреть: всегда задорная и веселая, сейчас она безудержно рыдала. Мать Штейлы застыла в нелепой позе, бледная, долго стояла так без движения, не имея возможности отойти от потрясения. Один Уолтер метался, пытался что-то предпринять, чем-то помочь, но чем помочь?

В огне обгорело и обуглилось забытое мясо и другое варево: до него ли было в те минуты? Весь дом стонал от горя и отчаяния. День, который обещал стать для двух. семей самым счастливым и радостным в их жизни, наоборот, оказался самым трагичным и кровавым.

Всю ночь и последующий день обитатели дома Сиддонсов пробыли в шоковом состоянии. То же самое можно сказать и о семействе Берлоу. Хотя семейства как такового уже не было: остался сам Уолтер Берлоу и рабочие его хозяйства. Но и они не были равнодушны к случившемуся. Все задавались одним и тем же вопросом: как же такое могло случиться?! Ведь дружно жили обе семьи, дружны были между собой главы семейств Ленман и Гектор. Что же побудило их сцепиться в кровавой схватке? А что было именно так, в этом практически никто не сомневался. Людям просто в голову не мог прийти никакой другой вариант. Чтобы в комнате в тот роковой момент находился кто-то еще – об этом просто никто не подумал. Все давно сжились в своем небольшом мирке, в дружбе и согласии: в поле и в хозяйстве трудились на равных, в минуты отдыха веселились вместе, в тяжелую днину делились краюхой хлеба. Откуда этим добрым людям знать о тонкостях расчетливых интриг, о подлости и мерзости в угоду своим прихотям и амбициям? Все видели, что старики в комнате оставались одни, и наивно верили, что так оно и было на самом деле. Для всех было все ясно. Но мучило другое: какой чудовищной должна быть причина, чтобы толкнуть лучших друзей на такой шаг? Каждый в воображении рисовал свою картину случившегося в тот злополучный вечер, но, отбросив детали, все примерно сходились в одном: Гектор и Ленман поссорились во время беседы, а ссора зашла так далеко, что в порыве гнева Ленман сгоряча схватил подвернувшуюся под руку статуэтку и обрушил ее на голову Гектора, а тот, защищаясь, выхватил в последнее мгновенье пистолет и, когда его противник практически уже обрушивал удар на его голову» успел все-таки выстрелить. Две смерти буквально оглушили людей. Конечно, многие понимали, что здесь далеко не все ясно. Так, к примеру, никогда не видели у Гектора Сиддонса пистолета, и думать не думали, что он у него есть. Может, у кого и промелькнула в глубине души мысль о нелицеприятном прошлом двух друзей, а прошлое могло быть связано с этим пистолетом. И теперь, много лет спустя, всплыли и дела прошлого, и самому пистолету пришлось вспомнить свое прежнее ремесло, но никто об этом вслух не говорил, стараясь отогнать глупую, порочащую добрых стариков мысль.

Больше всех был взвинчен Уолтер, который, не находя себе места, все приговаривал: «Да как же такое могло случиться?! Да не может этого быть!» Ему ни разу не пришла мысль о загадочном прошлом пистолета и какой-то связи его с молодостью стариков, но странное и непонятное чувство таинственности и недоумения все же не оставляло. Не на это ли рассчитывал граф Сленсер, замыслив свое злодеяние: перессорить обе семьи, посеять между ними неприязнь и злобу? Ведь все было обставлено так, что отец Уота фактически был убийцей отца Штейлы и наоборот. Уот, по логике мышления графа, должен был возненавидеть Штейлу и ее мать, а Штейла (и это главное) с матерью имели все основания возненавидеть Уолтера. Уолтер, наоборот, по мере сил утешал и Штейлу, и особенно безутешную мать, которую настолько потрясло случившееся, что на нее больно было смотреть. Вся резко осунулась, с лица постоянно не сходила бледность, а затуманенно-мутный взгляд устремлялся постоянно куда-то вдаль. Женщина никак не могла выйти из шокового состояния, вызванного разыгравшейся в ее доме трагедией.

Видя, что и Штейла, и ее мать в таком состоянии, Уолтер ни на минуту не покидал их и даже остался ночевать в доме Сиддонсов в первую ночь, чтобы поддержать женщин. Он был благодарен в этот тяжелый для всех час людям Сиддонсов и своим крестьянам за поддержку. Столько было сказано сочувственных слов, предложено помощи! Крестьяне покойного Ленмана Берлоу примчались к дому Сиддонсов сразу же, как узнали о случившемся. И уж совсем молодцом была старая добрая женщина Мэйми Лазроп, которая стала для Уота второй матерью. Еще в детстве она помогала матери малыша ухаживать за ним. Все хозяйство в доме Берлоу держалось в основном на ней: и стряпня, и обязанности швеи, и многое другое. И хотя она в свое время нанималась к Берлоу как работница и служанка, со временем фактически стала членом семьи, как впрочем и многие другие работники. И вот теперь Мэйми всячески помогала Уоту утешить убитых горем Штейлу и ее мать, взяла на себя приготовление к погребению.

Усопшие были преданы земле. Гектор Сиддонс почил на одном из самых высоких холмов недалеко от своего дома, а Ленман Берлоу захоронен в шаге от могилы его покойной жены. И как бы не угнетало сознание всех то обстоятельство, что эти люди лишили один другого жизни, оба семейства дружно совершили захоронение тела Гектора Сиддонса, отдав при этом в скорби последние почести, а потом все вместе проводили в последний путь старого Ленмана Берлоу. Долго стояла траурная процессия над двумя могиль-ными холмиками, долго скорбела о случившемся, так и не найдя ответа: как же такое могло случиться?

Когда солнце начало клониться к закату, люди Берлоу не спеша отправились домой. Старенькая Мэйми Лазроп осталась у могилы своего бывшего хозяина, разглаживая ладошкой последние неровности и бугорки, а Уолтер отправился проводить домой Штейлу и ее мать, которая за это время так и не обмолвилась ни единым словом. Утешив их на прощание нехитрыми добрыми словами, он, так и не дождавшись ответа (лишь Штейла отрешенно кивнула головой в знак благодарности за хлопоты), медленно поплелся назад. Грустные мысли одна тяжелей другой угнетали его на обратном пути. Как такое могло случиться? Что рассорило стариков? Что-то в этой истории неладно. Ну, не могла подняться отцовская рука на друга – отца невесты сына. Да и мог ли слабый уже здоровьем отец нанести столь мощный удар? Да, нужно разобраться во всем этом и как можно скорее! А как же теперь сложится у них со Штейлой, как отнесется ко всему мать? Ведь, как бы то ни было, они наверняка уверены, что его отец виновник беды. Ведь это он первый сделал роковой шаг к двум смертям. Это его рука нанесла варварский удар, лишивший Терезу мужа, а Штейлу – отца. Тяжелы, ох как тяжелы думы Уота.

Он появился дома, когда уже наступила ночь. Изнуренный всем происшедшим, две предыдущие ночи практически не спавший, уставший до невозможности за эти два безумных и трагических дня, юноша, едва дойдя до своей постели, завалился, не раздеваясь, и мгновенно уснул мертвецким сном.

Уот спал настолько крепко, что не слышал (да, собственно, и не мог слышать), как из ближней рощицы к дому метнулись две тени. Долго, томясь, ждали они момента, и вот час настал. Шаги этих двух людей были неслышны, движения осторожны. Тихонько приоткрыв одну за другой двери, они бесшумно вошли в комнату Уота. Действовать можно было и в потемках: давно они приглядывались к дому, а когда все его обитатели дружно отправились на похороны своего хозяина, непрошеные гости спокойно ознакомились с расположением всех комнат. Даже если бы кто и нагрянул сюда, у них был отличный выход из положения, придуманный еще заранее. Расчет оказался верен: не нашлось ни единого человека, кто не пошел бы проститься с умершим. Убедившись, что крайняя в левом крыле комната является именно комнатой Уота, непрошеные гости вновь спрятались в близлежащей рощице и стали ждать появления хозяина. Дом давно уже уснул, а его все не было. Когда же со временем он появился, в кустах прозвучал никому не слышный вздох облегчения. Подождав еще некоторое время, достаточное для того, чтобы человек успел заснуть, оба ночных пришельца принялись за дело. Оказавшись в комнате Уота, один из них извлек из-под камзола заранее приготовленный бесформенный камень и, коротко размахнувшись, нанес отчаянный удар в голову спящего хозяина дома. Второй злоумышленник оказался не менее проворным: быстро обмотал приготовленным заранее лоскутом ткани голову Уота. Делалось это все, повторяем, очень быстро и тем не менее второй «гость», пряча камень, которым было совершено злодеяние, под камзол, недовольно ворчал:

– Быстрее, Джозеф, быстрее. Ни в коем разе нельзя оставить следы крови.

– Да не ворчи ты, Джон, – недовольно оскалился тот. – Займись-ка лучше своим делом.

Названный Джоном извлек из-под камзола веревку и связал Уоту руки и ноги. Потом друзья быстро взяли его за руки и ноги, чтобы, прибрав все предварительно в комнате, унести в дальнюю часть рощи, где их ждали лошади. Уот был крепкого сложения, и ноша оказалась тяжелой, злоумышленники несколько раз останавливались, чтобы передохнуть. Но это их не беспокоило. Хуже было бы, если бы связанный человек метался, вырывался. Ноша оставалась недвижимой, и двум друзьям не составляло большого труда взвалить ее на одну из лошадей, самим сесть в седла и направиться в сторону дома Сиддонсов.

Ночь стояла безветренная и тихая, но темным темна. Такая как раз хороша для скверных дел. Хотя, впрочем, почему? Разве такая плоха для влюбленных сердец или для сказочных безмятежных детских снов? Все на этом свете противоречиво и непредсказуемо. Разве мог Уот предположить, что именно так он проведет сегодняшнюю ночь? Все-таки это крайне несправедливо, что человек порой не властен распоряжаться своей судьбой, а она, судьба эта, является лишь игрушкой в чьих-то грязных и недобрых руках.

Думаю, читатель уже догадался, что за люди столь подло поступили с Уотом. Да, да, это они и есть: Джон Гоббс и Джозеф Гейнсборо, верные исполнители приказаний графа Сленсера. Вы уж, наверное, подумали, что случаем со стариками граф утолил свою кровожадность? О, вы слишком хорошо думаете о графе! Кровавая драма была лишь прелюдией в задуманном графом спектакле.

– Джон, что он там молчит? Не перестарался ли ты? Может, его душа уже на небесах?

– Да нет, сдается мне, живой, хотя вообще-то признаков жизни не подает. А околеет – дьявол с ним! Сути дела это уже не меняет.

Лошади, пофыркивая, то ускоряли, то замедляли свой шаг, с каждой минутой приближая всадников к цели. И вот вдали, при мерцающем свете звезд, показались смутные очертания крыш домов Сиддонсов. Всадники спешились, привязали лошадей к одному из самых высоких деревьев, хорошенько осмотрелись вокруг, чтобы лучше запомнить это место, и, сняв человека с лошади, осторожно двинулись в сторону построек. Предварительно Гоббс отвязал прикрепленные к седлу своей лошади две грубые, сучковатые дубины, туго обмотанные на одном из концов лоскутом ткани, которая, в свою очередь, была пропитана смолой, и, засунув их себе за пояс, понес вместе с Гейнсборо недвижимого Уота к Сиддонсам. Шли прямо, стараясь никуда не сворачивать, чтобы легче отыскать обратный путь. С каждым шагом роща редела, они вышли на открытую местность: луг пролегал до самого дома, который был уже не так далеко.

Положив свою ношу на землю, Джон и Джозеф быстро забегали вокруг, подыскивая какой-нибудь овражек или хотя бы небольшую ямку. Труд их увенчался успехом: Джон нашел небольшой и невысокий, но довольно-таки крутоватый овражек, куда они и перетащили Уота.

– Ну, что, Джозеф, приступим к делу. – Голос Гоббса звучал тихо, но уверенно. – Не забудь: ты возвращаешься с пустыми руками.

Друзья еще раз склонились над связанным Уотом: тот не подавал никаких признаков жизни.

– Ну, это только облегчает дело. Держи, Джозеф. – И Гоббс протянул своему приятелю одну из вынутых из-за пояса дубинок.

Тихонько крадучись, оба неслышно подобрались к дому. Тишина вокруг стояла изумительная. Друзья прислушались: нигде ни шороха, дом спал безмятежным сном. Правда, поодаль, где находились изгороди для овец, сараи для других животных, изредка слышалось тихое блеяние, пофыркивание, но это не тревожило ночных визитеров.

– Итак, начинаем веселиться.

Джон поджег сначала факел Джозефа, потом свой… Начался неистовый танец огня. Друзья в сумасшедшей спешке метались вокруг дома, поднося факелы к самым легковоспламеняющимся местам, стараясь успеть за это время как можно больше всего поджечь, чтобы у несчастных оставалось меньше шансов загасить разбушевавшуюся огненную стихию. Это им удалось на славу, ведь дом был в основном из дерева, погода – сухая, и через несколько минут огонь заплясал везде. Видя, что здесь работа сделана, друзья бросились к сараям, чтобы и там успеть сделать свое черное дело: вскоре запылали и они.

Джозеф на мгновенье остановился, оглянулся вокруг, любуясь содеянным, и, бросив свой факел в самую гущу огня (с расчетом, что он сгорит дотла), побежал к тому месту, где они оставили Уота. Джон быстро затушил свой факел, и, крепко зажав его в руке, со всех ног кинулся следом за Джозефом. За спиной уже слышались отчаянные возгласы погорельцев, выскакивающих в окна горящего дома.

Друзья легко отыскали овраг с телом Уота. Все делалось молниеносно: взмахом ножа канаты, связывающие Уота, были разрезаны, а тело уложено на дно оврага с таким расчетом, чтобы оно находилось в семи-восьми футах от обрыва. Джозеф снял с головы Уота повязку, которой еще недавно сам перемотал ему рану, и принялся затем собирать обрезки веревки, пряча их у себя под камзолом. Джон же в это время извлек из-под своего камзола знакомый уже нам окровавленный камень и аккуратно уложил его рядом с головой Уота. Затем Гоббс сунул в неподвижную руку Уота дымящийся факел и, наклонившись, прислушался.

– Вот дьявол! Зря только с веревками возились. Напрасно подстраховывались: они вовсе и не нужны были. Он уже на небесах.

– Ну, и дьявол с ним! Шевелись!

Друзья еще раз оглянулись на зарево: люди беспомощно метались вокруг неукротимо бушующего огня, слышались пронзительные возгласы и стоны. Поторапливаясь, злодеи направились к роще, отыскали своих лошадей, запрыгнули в седла и галопом помчались прочь. Черное дело было сделано.

Когда утреннее солнце сначала озарило макушки деревьев, а затем и само выглянуло из-за холмов, перед его взором предстала грустная картина. На том месте, где еще вчера стоял ладненький домик с многочисленными сарайчиками, сейчас зияла чернотой выжженная площадка с еще дымящими горками давно перегоревшего пепла. Женщины сбились в кучку и недвижимо и молча, в шоковом состоянии смотрели неотрывным взглядом на пепелище. Все были настолько потрясены случившимся, что долго не могли прийти в себя после столь кошмарной ночи. Мужчины оказались более собранными. Пережив первое потрясение, они, понимая тщетность попыток спасти сам дом, кинулись спасать животных, которые беспомощно метались в горящих изгородях и сараях. Большая часть их, благодаря мужеству и расторопности людей, была спасена, но все же немало овец и лошадей погибло под обугленными обломками. Уцелевших животных отогнали чуть поодаль; их давно следовало отправить на пастбище, но сделать это было некому. Мужчины продолжали суетиться на пепелище, вытаскивая оттуда то обугленные трупы животных, то кое-какую металлическую утварь, которую не сумел взять огонь. Уцелевшие животные стояли, сбившись в кучу, испуганно блеяли и мычали, но с места не сходили. Видимо, тоже напугались происшедшим и по-своему растерялись. Некоторым сильно обгоревшие бока, безусловно, причиняли невыносимую боль. Это потом мужчины примутся за скот, а сейчас никто не обращал внимания на животных. Сколько лет всеми создавалось хозяйство, столько лишений пришлось вынести, чтобы, наконец, зажить в относительном достатке, а главное – в дружбе и радости, и вдруг в течении каких-то двух дней все рухнуло, исчезло, разбилось. Нетрудно представить состояние людей, стоящих сейчас у кучи остывшего пепла.

Все еще стояли люди в оцепенении, когда послышался шум, и из-за холма показалась карета с добротными лошадьми в упряжке и несколько всадников. Движение их было неспешным, но как только процессия попала в поле зрения людей, находящихся в долине, как лошади тут же были подхлестнуты, и путники стремительно помчались к погорельцам. Не успела еще карета остановиться у людского островка, возле остатков дома, как из нее практически на ходу, не дожидаясь лакеев, выскочил человек, которого многие погорельцы узнали по его недавнему визиту к ним. Им оказался небезызвестный нам граф Сленсер. Лицо его выражало крайнюю степень изумления и сочувствия. Граф торопливо направился к людям.

– Верить ли очам своим!? Умоляю вас, добрые люди, скажите, как же такое могло произойти?! О, горе какое!

Эти слова только разжалобили людей: некоторые женщины заголосили. Старик Мак Хант, на склоне лет своих попавший в работники к Сиддонсам, ни в чем хозяевами обижен не был. И вот, казалось, когда можно быть спокойным за свою старость, случилось такое. Старик боялся, что после происшедшего и его жизнь, и судьба остальных обитателей хозяйства Сиддонсов будет весьма и весьма неопределенна. Участливые слова графа тронули и его душу, он первым прервал молчание:

– Да, господин, беда. Страшная беда постигла нас. За что же наказание нам такое выпало. Господи всевышний? Граф отыскал глазами Штейлу и ее мать.

– Скажите, миссис, – граф учтиво коснулся ладошкой ее предплечья что за причина столь страшной трагедии? Как это все произошло?

Старая женщина даже не пошевелилась. Стеклянные глаза смотрели неподвижно, словно сквозь прозрачное тело графа. Он сразу же почувствовал неладное в поведении Терезы.

– Миссис, вам, наверное, плохо? Может быть, требуется помощь с моей стороны?

Штейла только сейчас очнулась от шока и обратила внимание на странное поведение матери. Участливо обняла ее, пытаясь помочь. Граф тем временем повернулся к остальным.

– Да может мне, наконец, кто-нибудь сказать, что здесь произошло?! Кто виновник столь страшного злодеяния?! Из толпы снова послышался голос Мака Ханта:

– Да мы и сами, господин, не знаем, как это все случилось. Проснулись среди ночи от дыма и огня, который уже бушевал вовсю. Хвала Всевышнему, хоть спастись успели, а вот скотину жалко.

– Не поработала ли здесь чья-то злодейская рука? – Лицо графа стало суровым и сосредоточенным. – Вы не заметили ничего подозрительного?

Все понуро молчали, предоставив право отвечать уже ввязавшемуся в разговор старику Маку, а когда тот ответил, что ничего, мол, подозрительного, остальные закивали в знак согласия.

– Все равно проверить на всякий случай нужно. – Граф повернулся к своим людям. – А ну, живо осмотрите округу: нет ли чего? Не исключен случай умышленного поджога. Что заметите подозрительное, дайте знать. Отличившегося награжу!

Слуги без промедления бросились исполнять волю хозяина, а погорельцы с теплотой посмотрели на него. Тронуло их, что такой важный господин заботится о них. Штейла, слыша этот разговор, тоже с легкой благодарностью посмотрела на него. Женщинам так необходима в тяжелый момент поддержка!

Граф подошел еще ближе к людям. В эту минуту его главной задачей было расположить их к себе, а главное – Штейлу. И он с удовольствием осознавал, что это ему удается.

– Я не так давно проездом был в ваших краях, и мне очень понравилось, как здесь ведутся дела. Ухоженные овцы, добротные поля. Я предложил мистеру Сиддонсу весьма выгодные для него условия сотрудничества и вот приехал узнать о его решении, а здесь вдруг такое… Кстати, а где же сам мистер Сиддонс? Что-то я его не вижу…

Над присутствующими повисла гробовая тишина. Все, как по команде, посмотрели на старика Мака, тот понял, что придется отвечать ему и в этот раз. Он рассказал графу обо всем, что случилось здесь накануне пожара. Надо было видеть лицо графа в те минуты! С каждым словом рассказчика оно становилось все более опечаленным и скорбным. Если есть на свете эталон лицемерия, то в данную минуту он был воплощен в облике графа Джоржа Сленсера. Последний отчаянно закачал головой из стороны в сторону, поохивая при каждом слове рассказчика. С минуту, наверное, после того, как старик закончил свой рассказ, граф не мог обрести дар речи. Наконец, он заговорил.

– Какие страшные испытания выпали вам, добрые люди! Как прискорбна смерть мистера Сиддонса! Вы извините меня за неучтивость, может, что-то я недопонимаю в ваших отношениях в прежние времена с семьей убийцы, но теперь-то! Как могли вы простить родным этого изверга, который лишил жизни прекрасного человека мистера Сиддонса? Ему, сердешному, ничего не оставалось делать, как защищаться, и его никак нельзя осудить за тот выстрел, который, увы, прозвучал слишком поздно…