Золотой остров. Часть 1

И тут Штейла вспомнила, где видела ее ранее. Да, встреча во дворце графа была хоть и короткой, но красноречивой. Штейла мысленно увидела ее взгляд, и холодок пробежал у нее по спине. Она вдруг со всей ясностью поняла, что не помощи нужно ожидать от этой особы, а скорее наоборот. Смутная догадка промелькнула в сознании Штейлы, и сердце оледенело от дикости ситуации, которая могла сложиться, если ее догадка подтвердится.

Теперь уже ничего не могло помешать девушке совершить то, что она задумала. Никакие душевные оправдания перед собой были уже неуместны.

Она уже отдышалась и спокойно, неторопливым шагом, чтобы не привлекать к себе внимания, направилась к храму инокини. Не напрямую, а в обход, зайдя с другого крыла строения, прислушиваясь и оглядываясь, она, наконец, со всевозможными ухищрениями добралась-таки к дверям, за которыми, притаившись, как и ожидала, услышала. голоса. Больше всего боялась, что опоздает и прослушает самое важное в разговоре, в котором речь может идти и о ней, в чем девушка почти не сомневалась. Но, видимо, успела вовремя, прозевав лишь традиционную вступительную часть, в которой по обыкновению справлялись о здоровье. Слышен был голос игуменьи:

– И быть бы мне, сестрица, уж вовсе в добром здравии и прекрасном расположении духа, если бы не негодница, которую ваши люди, графиня, доставили мне, право слово, как бы в наказание. Ох, и извелась я с этой строптивицей, Господь свидетель.

– Что!? Эта грязная крестьянка еще и посмела не повиноваться вам?

– Уж и не спрашивайте, сестрица, уж и не спрашивайте! Извелась я с нею, негодницей, вконец. Сколько строптивости, непокорства и богохульства в одном человеке! Это просто немыслимо!

– Ну надо же! Я еще тогда, когда она впервые шагнула под своды святого места, где даже камни излучают благодать и свет, поразилась невежеству безбожницы, но была уверена, что вы, матушка, как всегда, исправно исполните привычное для вас дело: быстро собьете спесь с дикарки. Неужто столь примитивное существо могло так долго упорствовать?

Боль, гнев и обида кипели в душе Штейлы после услышан-ного. То, о чем она смутно догадывалась, подтверждалось. Ей хотелось распахнуть дверь, ворваться в комнату и вцепиться руками в обеих. Она с трудом сдержалась, отдавая себе отчет в том, что это будет наиболее глупое решение в данной ситуации.

– Упорствовать? Ха! Этому трудно найти определение. Однако я перестала бы уважать себя, если бы не смогла сломать гордыню этого исчадия ада. Она в конце концов ползала на коленях у моих ног, целуя их.

– Ха-ха-ха! – Смех этот переворачивал Штейле все внутри. – Все-таки тому, кто выполз из навоза, место только в навозе. В который раз я становлюсь, матушка, вашей должницей. Благодарствую, что укротили и убрали с пути моего очередную неугодную. Но, право слово, теперь мне уж все равно, приняла она ионический постриг или нет. Ведь для такой мерзавки, наверное, все равно: умирать с Богом в душе или без него.

Наступила недолгая пауза, которая, по всей видимости, произвела впечатление не только на Штейлу, но и на игуменью.

– Насколько я поняла, возникли осложнения, – послышался голос настоятельницы, – и скоро для Фанни предстоит работа.

– Да, матушка. Увлечение графа этой чернью оказалось намного сильней, чем я предполагала. Я заблуждалась, рассчитывая, что Джордж быстро забудет ее, коль скоро перестанет видеть. И тут я своими напористыми действиями не выпущу инициативу из своих рук. Но не тут-то было. Граф поднял на ноги своих людей, они проверили все закоулки и щелки в самом Лондоне, перевернули вверх дном все в округе и, по всей видимости, не думают прекращать поисков. Во всяком случае, мне достоверно известно, что завтра люди графа посетят с визитом ваш монастырь, матушка.

– О, Господи правый! Какая наглость!

Сколь велико было негодование игуменьи, столь же велико было возбуждение и радость Штейлы. О, какое счастье! Завтра ее могут освободить! Но что же задумали эти злые люди?

– Да, матушка, да. Но граф уже заручился поддержкой и разрешением высшего духовенства на проведение своей гуманной, по его выражению, акции, благодаря чему и посетил несколько монастырей, приютов и прочих святых мест. Конечно же, ему и в голову не пришло, как мы с вами толково все устроили. Просто он предполагает, что после целой цепочки потрясений, которые, по словам графа, выпали на долю этой дешевки, она, сломленная судьбой, ушла в монастырь, чтобы забыться в молитвах. Вот он и решил тщательно проверить все монастыри с надеждой отыскать среди богомольцев свою потаскуху. Как все-таки дальновидно я поступила, упрятав ее в этих стенах, а то ведь отношения могли бы зайти слишком далеко. Ума не приложу: как мог такой человек опуститься до низости, увлечься мужичкой? Однако, я не теряю надежд завоевать сердце блистательного господина. И я добьюсь своего!

– Успокойтесь, графиня, успокойтесь. Давайте все-таки доведем до конца дело. Поскольку, я так понимаю, не устранив соперницу, нельзя рассчитывать на успех. Чтобы быстрее покончить со всем, предлагаю сейчас же, сию минуту, убить ее. Одно мое слово, и ее труп или полетит в реку, или будет замурован в самых глубоких подземельях замка.

– И граф еще долго продолжит поиски ее, коль уж он так сильно увлечен. До тех пор, пока в нем будет жить надежда все-таки когда-нибудь ее разыскать, рано ли или бесконечно поздно, шансы будут практически равны нулю. Нетрудно догадаться, что уж коль так сильна его страсть, он будет отвергать все мои попытки приблизиться до тех пор, пока в нем будет жить надежда. А надежда может жить в нем очень и очень долго, это крайне нежелательно. Терять попусту время – выше моих сил. Представьте, матушка, каково мне будет наблюдать, как граф тратит средства на поиски ничтожества, сознавая, что если бы не она, я бы давно сама стала хозяйкой больших денег и тратила их на себя. Нет и еще раз нет! Нужно ставить точку твердо, безо всякого многоточия. Следует поставить графа перед свершив-шимся фактом, чтобы лишить его всяких сомнений и надежд. Смерть этой мерзавки должна стать для графа фактом бесспорным. Будет просто чудесно, если все случится у него на глазах или на глазах его людей, которые смогут подтвердить. Поэтому не стоит выдумывать ничего нового, используем старый проверенный метод. Все до гениальности просто. Прибывшему графу или его людям вы, матушка, сообщаете: мол, да, есть среди богомольцев такая. Посылаете за ней. Поскольку примете вы их на этой площадке, все будет происходить у них на глазах. Вот она идет по дорожке каменной стены, они предвкушают скорую встречу, увлеченно смотрят на нее и, конечно же, не увидят, как вы незаметно дадите условную отмашку Фанни. Ее куриных мозгов вполне достаточно, чтобы в очередной раз нажать на рычажок в своей укромной норе. Зловещий механизм срабатывает, плита уходит из-под ног пленницы, и она летит в пропасть. Да воздадут небеса творцам этого гениального приспособления! Им же издалека ничего толком не разобрать, придется только сочувствовать бедняжке. Что ж она так неловко и некстати оступилась? В результате лишилась жизни.

Штейла застыла в оцепенении. И не столько от ожидавшей ее участи, сколько от чудовищности замысла, свидетелем рождения которого ей только что довелось быть. Какая вопиющая гнусность!

Ох, каким огромным было желание Штейлы распахнуть дверь, ворваться в комнату и исполнить давно назревшее огромное желание вцепиться руками в волосы и горло этих подлых людей, ненависть к которым возрастала с каждым сказанным ими словом! Девушка в порыве гнева едва не схватилась уже за ручку, чтобы войти, как вдруг услышала приближающиеся шаги.

Как назвать это: инстинктом самосохранения, хладнокровием, сообразительностью? Штейла поступила именно так, как и должна поступить в этой ситуации. Проявив удивительную для человека в таком одеянии прыть, она буквально в несколько прыжков преодолела расстояние, отделяющее дверь от ближайшей колонны, одной из многих, державших на себе монастырские своды, и проворно спряталась за ней. Сделала она это удивительно вовремя, так как буквально через мгновенье, миновав вереницу ступенек, показалась помощница игуменьи, которая, ничего не заподозрив (так, во всяком случае, показалось Штейле), спустя минуту уже находилась по ту сторону двери, в компании заговорщиц. Очень хотелось девушке вновь прильнуть к двери, но чувство возросшей опасности удержало ее. «Неужели помощница игуменьи заодно с ними?» – терзалась Штейла. Сначала девушка отбросила эту мысль, поскольку считала ту глубоко верующей и не способной на подлость. Хотя, впрочем, почему бы и нет? Ведь с каждой минутой обстоятельства заставляют Штейлу убеждаться, что в этом святом месте столько мерзости и грязи! Уж на что Фанни – воплощение кротости и невинности, а ведь смотри, что получается: одно движение ее руки, судя из подслушанного разговора, лишило жизни многих людей.

Минуты тянулись невыносимо долго. Прошло совсем немного времени, Штейле оно показалось вечностью. Может быть, там, за дверью, решается ее судьба, а она, глупая, теряет шанс узнать, что же ее ожидает, и теряет время, прячась за этой чертовой колонной. Нет1 Терпеть больше уже нет сил!

Душа еще сопротивлялась, а ноги уже сами несли к дверям. Ну, о чем же там говорят?! Несколько шагов, и она узнает. Ну, быстрее же! Еще два-три шага…

И тут-то произошло ужасное. Дверь резко отворилась и теряющая от неожиданности и страха сознание Штейла мутнеющим взглядом увидела прямо перед собой лицо, искаженное гримасой удивления.

Вот так все и произошло, – закончил свой рассказ Генри Банке, и в капитанской каюте «Айны» на некоторое время воцарилась тишина.

Судно покачивалось на слабой волне, которая в эту ночь не играла отблесками лунного света. Ночь, только что опустившаяся на бухту и корабли, была на удивление темной, но топ огни на кораблях по старой привычке не зажигали. Так всегда поступали пираты во время стоянки в бухте.

Тягостное молчание длилось долго. Все раздосадованы случившимся. Члены военного совета с «Айны», по обыкновению собиравшиеся для решения вопросов перед началом сражения, были в сборе. С «Джины» присутствовали только капитан и помощник. Лодка, доставившая их на «Айну», лениво покачива-лась на волнах, пришвартованная к судну. Гребцы, сидящие в ней, терпеливо дожидались своих предводителей. При дележе добычи, упаси Господи, чтобы кто-либо из членов экипажей судов до самого последнего нерасторопы не участвовал в общем сборище. Это редчайший случай! В таких же ситуациях, как сейчас, когда главари решают какие-то неувязки, рядовой бродяга моря предпочитал не упустить лишней возможности поваляться на дне лодки, подремать или просто предаться размышлениям, помечтать о будущей привольной жизни, когда занятие разбоем позволит скопить приличный капитал, и уж тут-то (так считал каждый) он заживет припеваючи на зависть другим.

– Ну что же, – вздохнул наконец-то Бернс, – что произошло, того уже не вернуть. И не будем успокаивать себя мыслью, что они погибли. Допустим, что все-таки кто-то уцелел, и нетрудно представить, что будет происходить на этом острове, когда мы покинем его. Зная, где спрятаны наши сокровища, хотя бы одному уцелевшему не составит труда перепрятать их в другое место. Более досадного и – нелепого варианта потерять столь тяжким и долгим трудом нажитое добро, наверное, и представить невозможно. Поэтому выход один: с рассвета, не мешкая, приступить к поискам беглецов. Небольшая группа должна более тщательно, чем сегодня, ведь помешали сумерки, обследовать место побега, чтобы обнаружить трупы беглецов. Остальные же, рассыпавшись по всему острову, обязаны заглянуть под каждый куст и дерево.

– Ой-ли… – Покачал головой Гоббс. – Боюсь, что в этих буйных зарослях найти их просто невозможно.

Пауза длилась недолго.

– Наверное, ты прав, Роберт… Я тоже об этом подумал. Но будем надеяться, что поиски увенчаются успехом. В противном случае… Впрочем, не будем ломать голову зря. Возможно, все и обойдется. А нет, так не составит труда собраться снова и обсудить новый план действий.

– Да собраться-то оно, дьявол этих беглецов подери, недолго, – снова вставил свою реплику Гоббс, – а вот в случае неудачи придется повозиться с нашим добром. И жалко терять такое потайное место.

– Да, наша пещера – настоящий дар природы. Но боюсь, другого выхода просто нет. Надо же такому случиться! У нас и без того дел целая гора. Кренговать мое судно нужно в любом случае, да и твоим людям, Роберт, работы немало. Я ведь вот о чем подумал: пополнить запас пресной воды на обоих судах необходимо…

Гребцы с «Джины» начали было дремать после наполненного заботами дня, когда, наконец, услышали голоса своих предводителей, направлявшихся к фальшборту, где была пришвартована лодка. Традиционное короткое прощание с капитаном «Айны», и вскоре лодчонка под напором дружных ударов весел помчалась к «Джине», которую в этой непроглядной мгле совершенно невозможно было разглядеть. Но гребцы, конечно же, знали направление, да и не впервые им приходилось совершать подобные вояжи в ставшей для них своей бухте. Поэтому и работали веслами споро и умело.

Гоббс и Банке, сидящие в лодке рядом, в темноте незаметно для гребцов нашли руки друг друга и молча крепко их пожали. Этот знак говорил обоим очень много. Наконец-то пришел час, которого они так долго ждали, и к которому все это время шли. Часы пущены, начался зловещий отсчет времени. Собственно, еще не начался. Бикфордов шнур загорится лишь тогда, когда им удастся уговорить команду, и матросы, поддавшись на уловку, бросятся выполнять задуманное этим зловещим дуэтом. Желание воплотить задумку немедленно распирало грудь, и никакие сомнения не могли уже подействовать на разыгравшуюся фантазию. О, помечтать, в случае успеха предприятия, было о чем! Игра стоила свеч!

Когда лодка отплыла от «Айны» уже на достаточно большое расстояние, Бэнкс подал первый аккорд зловещей симфонии:

– Да, капитан, – нарочито громко и в то же время как бы таясь промолвил он, – просто счастливая случайность, что вы стали свидетелями заговора. Да! Кто бы мог подумать, что они способны на такую подлость!

Гребцы как по команде оставили свое занятие и с недоумением взглянули на заводил. Понимая, что они ждут объяснений (это и надо было капитану), он грустно покачал головой:

– Да, друзья, это настолько дико, что может показаться неправдоподобным. Я и сам до сих пор не могу поверить в случившееся, однако, поразмыслив, теперь все-таки отдаю себе отчет, какой смертельной опасности мы подвергались.

Не скоро лодка тронулась далее. За это время Гоббс постарался проявить все свое красноречие, выдвинуть самые убедительные доводы, привлечь слушателей самой заманчивой перспективой. Может, и не стоило ему лишний раз утруждать себя ораторством: ведь через несколько минут придется повторить эту тираду всей команде. Но Роберт знал, что делал. За это время пираты, которые сейчас слушают его с отвисшими челюстями, проникнутся его идеей, созреют для выполнения задуманного, и когда он, капитан, обратится с предложением к команде, эти люди первыми поддержат его в случае, если экипаж заупорствует. А поддержка будет так необходима!

– Вот таким я вижу выход, друзья мои, из этой сложной для нас ситуации, и просто глупо, если остальные не поддержат его. Скажу честно: рад был бы вашей поддержке.

– Да что там говорить, капитан! Конечно…

– Вот и хорошо. Не будем терять времени. Ночи нынче коротки…

Гребцы с удвоенной энергией налегли на весла, и лодка быстро помчалась к «Джине». Состояние гребцов понять нетрудно: намечались большие перемены в их жизни.

Вскоре в темноте показались очертания корабля. Не успев толком пришвартовать лодку, гребцы со всех ног бросились созывать команду.

Некоторые уже успели отойти ко сну, поэтому недовольно ворчали, другие, не мешкая, поспешили на сбор, движимые любопытством. Ведь недаром же капитан в такое позднее время собирает всех. Через некоторое время команда собралась в капитанской каюте, все вопросительно глядели на своего вожака, ожидая объяснений.

Гоббс, который все это время был воплощением скорби и душевных страданий, медленно поднялся со своего места и тяжело вздохнул. Молчаливым взглядом обвел всех вокруг и снова сокрушенно вздохнул. Пауза была эффектной, артистичной. Благодаря этим нехитрым действиям в каюте как-то непроиз-вольно воцарилась атмосфера необъяснимой торжественности, важности момента происходящего. Все обратились в слух.

Капитан в задумчивости покачал головой, вздохнул полной грудью и начал:

– Тяжело мне говорить, друзья мои, но говорить необходимо. Необходимо потому, что речь идет о ваших жизнях, и я просто не в праве молчать. Весть, которую я сейчас поведаю, настолько дикая, что нетрудно предугадать вашу реакцию. Я и сам до сих пор настолько потрясен, что сейчас голос мой дрожит от волнения и негодования.

– Да что случилось, капитан? – Кто-то из самых нетерпеливых прервал Гоббса, но на него тут же зашикали: мол, не перебивай!

Капитан, выдержав паузу, продолжил:

– Да, да, конечно. Но я никак не могу совладать с эмоциями. – И уже твердым голосом и с решительным взглядом начал чеканить. – Случилось то, о чем я смутно подозревал уже давно. Случившееся открыло мне глаза. Вы знаете, что вечером я с помощником отправился к Бернсу на судно, чтобы обсудить проблемы, возникшие в связи с побегом невольников. Да и не только это. Видимо, они не ждали нашего визита, ведь и отправились мы к ним в сумерках. Короче, в то время, когда Генри завел на палубе разговор с ребятами Гоббса об осложнениях в связи с побегом, я без задней мысли направился в каюту капитана «Айны». И ничего так бы и не узнал, если бы перед дверью не услышал своего имени. Подслушивать, как проповедуют благочестивые воспитатели, грех, но пусть простит Господь мне минутную слабость. Все-таки разговоры о тебе вне твоего присутствия избавляют рассказчика от необходимости льстить, они и есть самая правдивая оценка. Поддался я искушению подслушать разговор и был за это вознагражден. Случай и поможет нам сохранить свои жизни.

Гоббс застыл посреди каюты и уставился на команду.

– Речь шла о заговоре. О мерзком, подлом и чудовищно омерзительном плане, которого, вероятно, еще не знала история берегового братства. Заговор против нас, друзья, против тех, кто делил с ними все лишения нашего нелегкого ремесла. Не буду утомлять вас подробностями гнусного замысла, все сводится к одному: они хотят послать нас к праотцам для того, чтобы единолично завладеть общими сокровищами!

Взрыв негодования потряс каюту капитана. Гоббс не спешил продолжать, понимая, что нужно дать возможность людям выговориться, выплеснуть эмоции. Краем глаза капитан переглянулся со своим помощником, тот еле заметно кивнул: мол, пока что все идет по плану. Но оба-то понимали, что сейчас наступает самый важный момент. Поверит команда обману, удастся убедить ее поступить так, как они хотят – это будет звездный час. Нет, значит, после выяснения, что это небывалая провокация, они сами станут изгоями или будут болтаться на рее.

Почувствовав, что шум начал слегка стихать, уловив слухом несколько выкриков: «Не может быть!», Берне призвал всех к тишине и продолжил:

– Вы, разумеется, имеете полное право не доверять мне, и я на это не буду в обиде. О чем говорить, если я сам ушам своим вначале не поверил. Но чем дольше я слушал, тем больше убеждался, что это не шутка и не розыгрыш. Вдумайтесь только, чего стоят упреки Ханса в адрес своего капитана, что, мол, напрасно мы не поступили так, как давно договорились: в первую же ночь пребывания в Розовой бухте подкрасться к нам, ничего не подозревающим, в темноте и в упор расстрелять наше судно, львиную долю ядер пустив ниже ватерлинии, чтобы мы сразу пошли ко дну. Каково, а?

Снова взрыв негодования, но Гоббс понимал, что пружина уже разжимается, что нельзя терять время. Теперь как никогда нужна твердая рука, которая могла бы направить эту клокочущую энергию в нужное русло. И капитан сразу же, почти не сделав паузы, прокричал:

– А того, кто будет пытаться спастись, добивать со шлюпок в воде!

Экипаж гудел, но Гоббс властно поднял руку и заставил всех умолкнуть, хотя и дальше то в одном, то в другом углу раздавались приглушенные возгласы возмущения.

– Берне согласился, подтвердил, что это наиболее приемле-мый вариант. Но посетовал на крайне неблагоприятные обстоятельства, сложившиеся на этот раз. Пускать ко дну «Джину» с полным трюмом золота глупо, и пока ее разгружали, на «Айне» тем временем началась подготовка к кренгованию: в первую очередь, как всегда, начали переправлять на берег пушки. А что они теперь смогут без них? Берне заметил, что хотел придумать какой-либо предлог, чтобы задержаться с этой процедурой, но побоялся вызвать подозрения.

И снова гул, и снова возгласы. Но в потоке негодующих криков Гоббс и его помощник услышали то, что больше всего и опасались услышать. Некоторые предлагали завтра же с утра отправиться на «Айну» и разобраться с экипажем. Нет, конечно. Этого они никак не должны допустить. И капитан продолжил…

– Вот уж чего-чего, а разум в этой ситуации терять нам никак не стоит. Вот я услышал предложения насчет того, чтобы разобраться, поговорить с людьми Бернса. Да разрази меня гром на этом месте! О каких разговорах может быть речь после всего?! Ведь все, все они заодно! Это за говор не только их капитана. Ведь в каюте были и офицеры Бернса, да и матросы… Генри, расскажи о том, что ты мне говорил.

Бэнкс поднялся, дождавшись своего часа.

– Увы, неуверен, что вся команда «Айны» в курсе заговора. И вот почему. Оставшись на палубе, я завел с ними разговор о том, как усложнилось дело в связи с побегом мерзавцев, что таскали наши трофеи в пещеру. Ведь если мы их не найдем, они, зная секрет, стащат наше золото. И все бы нормально, но тут кок как встрепенется: мол, капитан «Джины» пошел к нашему капитану один, а мы его не предупредили. Видели бы вы, как они все переглянулись! Наверняка все знали и боялись случайностей.

– Да, – сразу же подхватил Гоббс, – они подумали, что я могу подслушать. Зачем же кок так летел со всех ног предупредить капитана? На наше счастье я, услышав шум быстро приближающихся шагов, успел спрятаться, а потом, выдержав паузу, зашел, с безмятежным видом сообщив, что я прошелся по «Айне» и рад, что на судне быстро проходят работы по подготовке к кренгованию. Какие у них у всех были растерянные лица! Но мой благодушный вид, наверное, успокоил их. Думаю, ничего не заподозрили. Но это, – Гоббс повысил голос и поднял руку, пресекая возможные разговоры, – не говорит о том, что можно успокоиться. Коли уж люди Бернса задумали против нас недоброе, они не успокоятся. Прошу внимательно выслушать, что я сейчас скажу. Нас ожидает, возможно, мрачное будущее. Ведь я отчетливо слышал слова Бернса, успокаивающего своих офицеров. Мол, ничего страшного, у него есть другой, прекрасный, по его выражению, план, который они скоро осуществят. Я услышал нетерпеливые голоса офицеров, просивших поведать об этих планах, и уже предвкушал услышать новую гнусность, затеваемую против нас, да тут так некстати раздались шаги кока…

Капитан снова своим людям дал несколько минут разря-дки, а затем, почувствовав, что пришло время ставить точку, подошел к столу и неожиданно со всего маху стукнул кулаком. Все притихли.

– Ежели бы раньше кто-нибудь сказал мне, что я когда-либо отдам такой приказ, я бы скорее согласился отрезать себе язык. Сейчас же ситуация сложилась так, что я просто обязан это сделать. И пусть душа моя противится, но я никогда не соглашусь с тем, кто будет когда-либо утверждать, что я отдал кощунственный приказ. Ведь если хотели нечестно поступить со мной, неужели я не имею права поступить точно так же с этими людьми? Разве я не прав?!

Гул одобрения (пока что еще робкий) пробежал по рядам пиратов, которые уже начали догадываться, о чем идет речь.

– Иной участи злодеи, позарившиеся на блеск золота, просто не заслуживают! Я даже не хочу осквернять уста приказом, недостойным меня. А просто спрашиваю вас: как мы должны поступить с людьми, которые, предав дружбу берегового братства, хотели ночью, тайком, в у пор. расстрелять наше судно, а нас самих, пытающихся спастись, добивать прямо в воде, безжалостно, хладнокровно?! Я вас спрашиваю?!

Загудел опять людской улей, плотно была набита капитанская каюта.

На этот раз Гоббс не спешил продолжить свой монолог, он дал время дойти до готовности заварившейся каше. Сейчас решалось многое. С ликованием в душе замечал, что большинство, казалось ему, обещает поддержку. Его острый глаз даже выхватил из толпы деталь: гребцы, которым он первый поведал свою байку, сейчас оживленно агитировали других поддержать капитана. Вот и небольшой результат. Все-таки не зря старался.

Чувствуя, что нужно подбросить дровишек в разгорающийся огонь, Гоббс добавил:

– Пусть тот, кто сомневается, вспомнит слова Бернса относительно его нового плана насчет нас. Пожалеем мы их сегодня, завтра они нас вряд ли пожалеют. Других доводов у меня нет. Всякие иные мои слова бессмысленны. Пусть теперь говорит ваш разум.

И капитан демонстративно шлепнулся в свое кресло. Они сидели рядом, соприкасаясь локтями. И хотя не смотрели один на другого, чувствовали тем не менее, каждый вздох и нервное, неуловимое глазу движение соседа. Капитан и его помощник. Сейчас наступит развязка всего. Как долго они к этому шли! Неужели все сорвется?

Капитанская каюта тем временем гудела. И хотя, казалось, почти все поддерживали план действий капитана, тем не менее раздавались и настойчивые голоса, осуждающие грандиозное кровопролитие без разбирательства. Конечно, феномен пиратства полон противоречий. Наряду с честным и справедливым ритуалом раздела добычи, иных атрибутов жизни берегового братства существовала и другая, необычайно жестокая сторона их бытия. Нередко среди членов одного же экипажа возникали споры, дуэли, хотя зачастую они были запрещены. Случалось, близкие товарищи по ремеслу, а то и закадычные друзья перерезали друг дружке горло из-за какого-то пустяка. При всем ореоле романтичности, которым наивные потомки окружают пиратство, нельзя забывать, что все оно основывалось на крови и только на ней. Без жестокости это занятие просто потеряло бы смысл. И тем не менее нынче речь шла о необычном деле, поэтому и нетрудно понять сомнения и замешательство отдельных пиратов. И тут-то друзья использовали свой главный козырь, они берегли его на последний момент. На этот раз инициативу взял помощник капитана, что уже само по себе аргумент. Мол, смотрите: капитан не одинок, я первый поддерживаю его.

– Вы знаете, я и раньше сомневался в правильности идеи прятать добытые нами сокровища на этом острове (Бэнкс, конечно же, умолчал, кто главный инициатор идеи). Несомненно, неплохо иметь богатый запас на черный день. Но вот где гарантия, что все останется в сохранности? Ведь каждый из нас знает заветное место. В любом порту он может сбежать, договориться с каким-либо судном и приплыть за кладом. В конце концов, даже попав в плен, ради сохранения жизни или чтобы избежать плантаций, кто-либо из нас может предложить людям, в руках которых он будет находиться, сами понимаете какую сделку. И нынешний случай – лишнее тому подтверждение. Богатства, добытое нами всеми, окропленное нашим потом и кровью, должно было бы достаться только людям Бернса после того, как они нас злодейски убрали бы со своего пути. Их доля бы значительно выросла. Для этого они, собственно, и затеяли злодеяние. Но что же, черт меня подери, мешает нам сделать то же самое? – Бэнкс подошел к главному. – И уж после того, как мы обрушим на них справедливое возмездие, ни в коем случае нельзя оставлять сокровища здесь. Предлагаю, и это будет крайне справедливо, поделить их. И пусть каждый поступает, как захочет. Сумма, которую получим, будет настолько большой, что любой пожелавший вернуться в Англию сможет купить себе землю, скот, стать фермером, купцом, мануфактурщиком, а то и судовладельцем или банкиром. Кому надоела бродячая жизнь, может здесь же, если нет желания возвратиться в Старый Свет, стать хозяином плантаций, купить уйму невольников, открыть свое дело. Решайте! И Бог вам судья. Но все же уверен: не должны больше мы своей кровью добывать призы, чтобы какие-то Бернсы, перерезав нам ночью глотки, завладевали ими!

Все! Говорить больше не нужно было. Все уже сказано. Самый главный аргумент запущен в действие. Он важнее самых убедительных доводов. Злодеи решили сыграть на одном из основных человеческих пороков. Ничто так не притупляет разум и не кружит голову, как блеск золотых монет, уже слышимый вдали, едва уловимый слухом их звон. Против этого невозможно устоять. Человек еще может найти в себе силы отказаться от денег, которые ему только предлагают. Но если уже положены в карман, то просто рука не поднимается извлечь их оттуда для возврата.

Не нужно обладать феноменальными пророческими способностями, чтобы предугадать дальнейшее. Хотя необычность момента налицо. Никто (и это удивительно) не отдал прямой приказ: «заряжай!», «убивай!», все происходило само собой. Канониры двинулись к пушкам именно с целью зарядить, матросы, бросившиеся к гроту и кливеру, делали это с понятой на «Джине» целью.

Зловещая ночь, кромешная тьма. Вот так, наверно, творились, творятся и будут твориться злодеяния на нашей грешной Земле. Одни в безмятежной тишине окунаются в блаженный мир сновидений или предаются сладким мечтам, строя сногсшибательные планы на жизнь, не ведая страшной истины, что жизни-то этой отмеряно им в этом мире всего несколько минут. Другие же… Нет! Не хочу о них!

И хотя ночь не предшествовала дню святого Варфоломея, была она настоящей Варфоломеевской ночью. Пушки грянули дружно, неистово. Нетрудно представить последствия залпа, произведенного в упор, когда суда поравнялись в темноте вплотную. Практически все нижние орудия направили ядра ниже ватерлинии. Дыры и проломы в подводной части судна получились настолько огромными, что оно катастрофически быстро пошло ко дну. Конечно же, многие, обезумевшие от неожиданности, выбежали на палубу, но были сметены огнем верхних пушек. Обломки мачт, рей, такелажа, снастей, фальшборта, окровавленные тела – все смешалось в страшном месиве. Возникший пожар сослужил злодеям хорошую службу. Свет зарева помогал им высматривать жертвы и безжалостно добивать их прямо в воде. Предусмотрительно спущенные шлюпки проворно сновали то там, то тут, чтобы не дать возможности спастись ни единому человеку.

Жуткое зрелище! Человек, переживший такой стресс и уже приготовившийся расстаться с жизнью, вдруг замечает подплывшую к нему лодку и к неописуемой радости своей видит знакомые лица.

– Джимми! Джек! – Радостно протягивает он руки, движимый извечным инстинктом самосохранения, но в ответ к ужасу своему видит занесенную над своей головой абордажную саблю, которая через мгновение обрушится. Радужные планы дальнейшей жизни, так и не успев осуществиться, опускаются вместе с бездыханным телом в морскую пучину…

Воды Розовой бухты, озаренные первыми робкими лучами рассвета, были в это утро, как никогда, розовы.

Пусть хранит Господь вас, матушка, за доброту вашу. С подобной миссией мы уже посетили не один монастырь, и везде приходилось сталкиваться с удивительным непониманием со стороны богомольцев. Побуждения, подвигнувшие нас своим присутствием нарушить покой святой обители, продик-тованы только благими намерениями. Преступить через монастырские ворота – чрезвычайно большая проблема, невзирая на важность бумаги, которую вы, матушка, держите сейчас в руках. Мы весьма признательны, что наша просьба нашла отклик.

– Все, что совершается во благо, дети мои, и во имя Господа, должно иметь всяческую поддержку и достойно всякой благодарности. Ведь проявить участие и сострадание к судьбе кого-либо из детей Божьих (а именно это, насколько я понимаю, и привело вас сюда) похвально. И не то что ответить вам отказом, напротив: считаю за честь помочь в богоугодном деле. Ведь нас объединяют общие интересы. Вы печетесь о здоровье Божьего человека, его теле, мы же заботимся о его душе. Разве я когда-либо отказала любой, пусть даже трижды грешнице в спасительной возможности стать на путь истинный, в молитвах предаться покаянию, заслужить прощение? Любая заблудшая душа может рассчитывать на утешение и забвение под сводами этого святого места.

Для Джона Гоббса и Джозефа Гейнсоборо весь смысл вероисповедания заключается в том, чтобы перекреститься лицемерно после очередного своего злодейства: мол, прости, Господи, за очередной грех, успокой душу убиенного нами. Иногда приходилось осенить себя знамением на радостях, что ниспослал Создатель им, голодным, кусок хлеба. Но это давно, еще при той, теперь далекой жизни. Сейчас под крылом и опекой графа Сленсера проблемы куска хлеба не существовало. Но мы начинаем отвлекаться. Так вот, отнюдь не склонные к коленопреклонению, как вы поняли, слуги графа сейчас, слушая своеобразную проповедь настоятельницы, являли собой образец смирения и покорности, всем видом показывая: они обратились в слух. Мать игуменья, поощренная таким вниманием, продолжала сладкие речи. Но у видя легкие признаки беспокойства со стороны своих гостей поняла: пора приступать к главному.

– Исходя исключительно из самых добрых побуждений и искренне желая помочь вашему уважаемому хозяину в его поисках, окажу содействие вашим стараниям. Я уже говорила, что нередки случаи, когда приходят к нам с просьбой приютить заблудшую душу, принять в свою семью. И вот однажды, уж и запамятовала, когда такое произошло, но точно помню, как это было, постучала в ворота нашего монастыря молодая госпожа, довольно богатая – судя по ее дорогому платью. Но уж больно жалким оно было. Под стать ему и вид несчастной. Много ей, бедняжке, пришлось перестрадать. Это я поняла сразу. Она очень молчалива и отрешенна. Просила только об одном: позволить ей забыться в молитвах. Нужно иметь каменное сердце, чтобы отказать бедняжке. Так вот, думаю, именно ее вы и ищите. В миру она звалась Штейла Сиддонс.

Оба гостя, как по команде, привстали. Наконец-то! Долгие, безрезультатные, уже порядком им надоевшие поиски в конце-то концов увенчались успехом! Обещано щедрое вознаграждение графа в случае успеха. Скоро оно окажется в их карманах!

– Вижу, вижу, дети мои, радость. Она написана на ваших лицах. Не буду в такую минуту томить вас. – Настоятельница встала и направилась к двери. – Я провожу.

Гости поторопились следом, веселясь, что все так успешно складывается.

Небольшая процессия миновала целый каскад каменных сводов монастыря, затем пошли одна за одной вереницы ступенек, которым, казалось, не будет конца. Сколько труда вложено в строительство подобных сооружений!

Когда вышли на монастырский двор, игуменья обратилась к одной из монахинь, с которой столкнулась тут же, в дверях, и завела с ней разговор, а посланники графа, услышав, что речь идет о той, которую они так долго и безуспешно искали, облегченно вздохнули. Ведь игуменья не только приказала позвать Штейлу, но потребовала передать, чтобы та взяла с собой носильные вещи.

Монахиня поспешила исполнять волю настоятельницы, а та, в сопровождении гостей, не спеша направилась к монастырскому двору, ступени вели куда-то высоко вверх. Отсюда, снизу, казалось: они упираются в самое небо.

Посланница игуменьи, преодолев длинный подъем, скрылась за изгибом каменного выступа, когда настоятельница со своими гостями подошла к подножию ступенек. Здесь, у стены, не обращая внимания ни на что вокруг, стояла низенькая монахиня преклонного возраста с отрешенным, как сразу же заметили гости, видом. Мать игуменья сделала несколько шагов к ней.

– Не томись, сестрица. Ступай к себе и приготовься исполнять волю Господню. Помни: я рядом и буду молиться за тебя. Воздается тебе, сестрица, за труды твои. Ступай, Фанни, ступай…

Игуменья ласково тронула послушницу за плечо, и та с тем же отрешенным выражением лица, на котором, казалось, никогда не дрогнул ни один мускул, молча засеменила прочь. Процессия, состоящая из трех человек, тем временем тронулась дальше. Преодолевая ступеньки, игуменья решила скрасить путь разговорами.

– Видели бы вы состояние бедняжки, когда она впервые ступила под своды святого места! Девушка была настолько обессилена, что едва держалась на ногах. Но не только боль физическая мучила ее. Я прекрасно разбираюсь в человеческих душах, увидела сразу моральные страдания несчастной. Очевидно, она пережила какое-то потрясение. Чему удивляться! К нам часто приходят именно в моменты больших душевных потря-сений. Святая обязанность помочь несчастным, поддержать их в такую минуту. Видя, сколь тяжело бедняжке, я приказала разместить ее отдельно ото всех, чтобы она могла успокоиться, чтобы тишина помогла ей забыться. И хотя она, хвала Господу, уже немного оправилась, я все еще позволяю ей находиться в этой небольшой и уютной келье, куда мы с вами сейчас и направляемся.