Помоги проекту - поделись книгой:
Масложировая | 11,0 | 20,0 | 40,0
Спичечная | — | — | 11,9
Махорочная | 13,2 | 31,8 | 37,0
Крахмалопаточная | — | 72,0 | 81,1
Итак, все беды — от синдикатов, превратившихся в мощные отраслевые монополистические объединения? «Здравый смысл» экономиста тут же подсказывает очевиднейшее решение — разукрупнить синдикаты, разделить на части и заставить их конкурировать между собой, обеспечив тем самым восстановление «нормального», саморегулирующегося рынка с «нормальной» конкуренцией и безо всяких монополий. Совет был бы всем хорош, да вот беда — монополии-то вовсе не являются продуктом чьих-то злонамеренных административных предписаний и административными предписаниями же с ними не справиться. Что поделаешь — монополии рождаются из объективной тенденции к обобществлению производства и основанному на нем планомерному регулированию рынка. Советские синдикаты также не были результатом вмешательства в объективные экономические процессы, а были образованы по собственной инициативе входивших в них государственных трестов. И первоначально конкуренция трестов подчас приводила к тому, что они ликвидировали созданные ими синдикаты. Так, например, летом 1923 года распался табачный синдикат, 29 января 1924 года — спичечный синдикат[62]. Но затем они были воссозданы вновь.
Развитие обобществления производства давно привело капиталистическую систему хозяйства к образованию монополий, что потребовало такой централизации капитала, которая с треском ломала довольно-таки прочные перегородки частной собственности. Тем более закономерным было возникновение монополистических объединений крупнейших товаропроизводителей, а затем консолидация вокруг них более мелких производственных единиц в условиях образованного новой экономической политикой рыночного механизма хозяйствования. Ведь здесь перегородки частной собственности уже были сняты, и ничто не могло помешать совместным действиям хозрасчетных трестов и предприятий, если в том возникала заинтересованность.
А такая заинтересованность была немалой. Именною экономические мотивы вели к созданию советских синдикатов. Вот как характеризовались условия, толкавшие предприятия к совместным действиям по планомерному регулированию снабжения и сбыта: «каждая отдельная производственная единица… работала на свой страх и риск, не имея представления о том, что делает и предполагает выпускать на рынок родственное ему предприятие…»[63]. С созданием синдикатов ситуация коренным образом изменилась: «…с объединением 100
Однако в условиях хозяйственного расчета первого периода нэпа такое планомерное регулирование производства, снабжения и сбыта не могло не приобретать черт монополистического регулирования. Это определялось неизбежным в таких условиях стремлением предприятий и трестов обеспечить себе наилучшие хозрасчетные итоги своей деятельности, т. е. наибольшую прибыль. Поэтому возведение позиций монопольного диктата и стремление стричь купоны, укрепившись на этих позициях, могло вызвать у руководителей трестов разве что сомнения Этического или идеологического характера. С точки зрения же места хозрасчетных трестов в хозяйственном механизме создание и использование выгод монопольного положения представляется средством, вполне соответствующим тем целям, которые ставились государственным «Положением о трестах» от 10 апреля 1923 года и директивами зам. Пред. ВСНХ Г. Л. Пятакова (широкую известность получил его приказ от 16 июля 1923 года, диктовавший ориентацию трестов на политику максимальной прибыли).
Итак, монополистические приемы были следствием вполне объективного стремления товаропроизводителей-трестов ограничить конкуренцию между собой, и перейти к согласованному регулированию условий рынка — начиная от установления синдикатами отпускных цен и кончая распределением ими заказов, конвенционными соглашениями об условиях сбыта и политикой финансирования трестов. В 1927/28 году синдикаты охватили 82,3
Обусловленность монополистических тенденций экономическими причинами не означает, однако, что с этими тенденциями надо было смириться и сидеть, сложа руки. Монополистическое регулирование, представляя собой предпосылку развития планомерной организации производства, само по себе обеспечивает лишь неполную планомерность. Неполнота эта двоякого рода. Во-первых, монополистические группировки обеспечивают планомерное регулирование производства лишь в локальных масштабах — сверхкрупный капитал при всех своих гигантских размерах все же остается частным и не охватывает все общественное производство. Во-вторых, этот сверхкрупный капитал регулирует производство в своих частных интересах, а не в интересах всего общества или хотя бы большинства.
Консервация «советского монополизма» поэтому выступала препятствием на пути перехода от неполной монополистической планомерности к полной социалистической. Тем более, что «советский монополизм» нес с собой и другие последствия, более опасные, нежели, скажем, повышение цен на промышленные изделия. Речь в данном случае идет не о застое и загнивании, свойственном монополии, и проявляющимся всегда в сочетании с создаваемыми монополистической концентрацией производства новыми возможностями для экономического и научно-технического роста. Речь идет о таком спутнике монополии, как бюрократизация.
Уже при капитализме сосредоточение в руках монополистических объединений неизмеримо больших, чем прежде, объемов производства, закупок и сбыта, сопровождаемых еще более заметным возрастанием числа экономических связей, концентрируемых монополией, требует качественного изменения характера управления этими массовыми хозяйственными процессами. Капиталистическая монополия расстается с одинокими фигурами капиталистов-предпринимателей, или заменяющих их наемных управляющих, ставя на их место иерархическую пирамиду, состоящую на верхушке из советов директоров и наблюдательных советов корпораций, а внизу — из многочисленной армии управляющих, экономистов, инженеров, бухгалтеров, клерков, экспертов и т. д. и т. п.
Вся эта масса служащих корпораций обслуживает интересы финансовой олигархии и постольку противостоит интересам рабочего класса. Аппарат управления общественным производством поставлен монополистической верхушкой в привилегированное положение по сравнению с рабочими и оторван от них, а частично также обособлен и от капиталистов-собственников. Все эти черты роднят систему управления в монополистическом объединении с бюрократическим аппаратом эксплуататорского государства, также оторванным от общества, противостоящим ему и приобретшим привилегированное положение.
Социалистическая революция ломает аппарат политической власти буржуазии, затем устраняет финансовую олигархию, всю верхушку монополистического капитала, лишает сохраняющиеся некоторое время прослойки капиталистов прямого влияния на государственный аппарат управления народным хозяйством. Происходит радикальная передвижка в классовой базе, на которую опирается этот аппарат. Однако, если сама система политической власти подвергается в ходе революции качественному изменению («слом буржуазной государственной машины»), то революция не может сразу радикально перестроить аппарат управления производством. Вот что писал В. И. Ленин об этом аппарате: «Этого аппарата разбивать нельзя и не надо. Его надо вырвать из подчинения капиталистам, …его надо сделать более широким, более всеобъемлющим, более всенародным»[67]. Но хотя теперь служащие этого аппарата становятся служащими пролетарского, советского государства и работают под его контролем, преодолеть его отрыв от трудящихся масс, обеспечить его ориентацию на интересы именно трудящихся не так-то просто.
Как отмечал В. И. Ленин, «социализм есть ни что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа, и постольку переставшая быть капиталистической монополией»[68]. Но кто сумеет «обратить» ее на пользу всего народа? Это возможно лишь по мере того, как сами трудящиеся овладеют искусством хозяйственного управления, не только делегируя в управленческий аппарат своих лучших представителей, но и приобретая способность деловым образом контролировать их деятельность, а затем постепенно осваивая навыки самостоятельного участия в разработке, принятии и осуществлении управленческих решений. «Главная трудность пролетарской революции есть осуществление во всенародном масштабе точнейшего и добросовестнейшего учета и контроля, рабочего контроля за производством и распределением продуктов»[69].
До сих пор в мировой практике осуществить успешный рабочий контроль в сфере производства, и тем более — участие рабочих в управлении, удавалось лишь эпизодически и в локальных рамках. Тем сложнее обстояло дело в первые годы Советской власти. Аппарат хозяйственного управления (состоявший в значительной мере из старых специалистов и чиновников) обладал во многом безраздельными привилегиями образования, культуры, опыта и навыков работы в этой области. Более того, части этого аппарата советская власть вынуждена была предоставить и экономические привилегии, вводя повышенные ставки оплаты для специалистов. Если учесть к тому же, что этот аппарат по своему составу сохранял если и не социальную ориентацию на буржуазию, то уж во всяком случае, привычки и традиции буржуазного прошлого, в чем-то поддерживаемые условиями нэпа, а российскому пролетариату предстояло затратить еще немало усилий для овладения даже первыми навыками образования и культуры, то опасность бюрократизации этого аппарата становилась несомненной.
Монополистические же тенденции в экономическом механизме промышленности, дающие возможность в какой-то мере почивать на лаврах, используя выгоды монопольного положения, разумеется, могли дополнительно способствовать бюрократизации хозяйственного аппарата, ведя к расцвету наиболее ярких сторон бюрократизма: волокиты, неповоротливости, консерватизма и инертности, взяточничества, бумажного стиля руководства. Эта бюрократизация препятствовала втягиванию рядовых работников в процесс принятия хозяйственных решений, в процесс управления, и тем самым препятствовала превращению неполной (монополистической) планомерности в полную.
Можно ли считать эту ситуацию фатальной? Отнюдь. При всей прочности позиций советской бюрократия в хозяйственном аппарате, она была лишена собственной социальной опоры в лице финансовой олигархии и крупной буржуазии, и находилась под контролем политической власти, принадлежащей рабочему классу, вынуждена была, если и не всегда за совесть, то хотя бы за страх служить этому классу. Поэтому монополистические тенденции в советской экономике, порождая бюрократизм, не давали ему стопроцентной гарантии выживания. Как отмечал в 1927 году И. И. Микоян, «отличие монополии в советской экономике от капиталистической монополии заключается в том, что судьба загнивания не является неизбежной для нас. Однако возможны известные, отдельные пункты монополистического загнивания». Анастас Иванович не склонен был тогда преуменьшать опасность, ясно отдавая себе отчет в связи бюрократизма экономического и политического: «Речь идет об опасности бюрократизации наших хозяйственных органов, об ослаблении стимулов к дальнейшему их улучшению и развитию, об отрыве от масс и пренебрежении их повседневными нуждами. По существу дела опасность бюрократизации наших хозорганов представляет собой главнейшую часть общей опасности бюрократического перерождения нашего государства, борьба с тенденциями которого является основной задачей нашей партии и рабочего класса»[70]. Запомним эти слова — «основной задачей». Это — повторение ленинской тревоги: «Вся работа всех хозорганов страдает у нас больше всего бюрократизмом. Коммунисты стали бюрократами. Если что нас погубит, то это»[71].
1.3. Противоречия интересов между рабочими и администрацией госпредприятий
Обособление экономических интересов предприятий и хозяйственных ведомств, неизбежное в условиях товарного хозяйства — ибо именно этот обособленный интерес выступает важнейшим стимулом эффективного ведения производства — при наличии рыночного монополизма порождает и монополистическую бюрократию. Это положение является источником внутренних противоречий в социализированном секторе, когда особые интересы хозяйственной бюрократии приходят в столкновение с общими интересами рабочей массы. Возможность такого рода противоречий была отмечена В. И. Лениным еще на заре нэпа. В «Проекте тезисов о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики», подготовленных к XI съезду РКП(б), В. И. Ленин, говоря о переводе государственных предприятий на хозяйственный расчет, отмечал: «Это обстоятельство, в связи настоятельнейшей необходимостью поднять производительность труда, добиться безубыточности и прибыльности каждого госпредпрятия, в связи с неизбежным ведомственным интересом и преувеличением ведомственного усердия, неминуемо порождает известную противоположность интересов между рабочей массой и директорами, управляющими госпредприятий или ведомствами, коим они принадлежат. Поэтому и по отношению к госпредприятиям на профсоюзы ложится обязанность защиты классовых интересов пролетариата и трудящихся масс против их нанимателей»[72].
Рабочий класс в период становления социализма обладает весьма многообразной и противоречивой гаммой экономических интересов. Рабочий класс выступает пока как особый класс, не превратившийся еще в общенародную ассоциацию тружеников, но развивающийся в этом направлении. Отсюда проистекают его экономические интересы как собственника средств производства и направителя производства — и со стороны надзора за эффективным использованием этих средств производства хозяйственным аппаратом, и со стороны непосредственного участия в организации и управлении производством, и со стороны поддержания производственной дисциплины в своих собственных рядах. Другая часть интересов рабочего класса связана с его положением как получателя заработной платы и отсюда вытекает ревнивое, а подчас и болезненное внимание к соблюдению равенства труда и его оплаты. Наконец, часть рабочего класса несет в себе эгоистические мелкобуржуазные привычки, сохранившиеся от капитализма, частично поддерживаемые и относительным обособлением рабочих от непосредственного участия в хозяйских и распорядительных функциях, что противопоставляет социальные роли рабочих и хозяйственников. Отсюда отношение к общей собственности, как к чужой, к труду, как к казенной повинности, что ведет к широкому диапазону настроений отчуждения — от рвачества до иждивенчества.
Хотя хозяйственник служит интересам рабочего класса, стремясь увеличить в условиях хозрасчета производство прибыли, идущей, в конечном счете, на обеспечение интересов рабочих, это происходит именно в конечном счете. А непосредственно интересы хозрасчетного звена, его руководителей и его трудового коллектива могут не совпадать, и, как правило, не совпадают полностью. Не говоря уже о том, что непосредственно движение прибыли и заработной платы имеют противоположные тенденции, хозяйственник и по своему личному доходу ориентирован более на рост прибыли, нежели заработной платы. Кроме того, на этой почве усугубляется тот барьер между рабочими и хозяйственниками, который создается со стороны рабочих боязнью ущемления администрацией их интересов, а со стороны администрации — боязнью некомпетентного вмешательства рабочих в управление. Разумеется, этот барьер может преодолеваться по мере возрастания степени компетентного участия рабочих в управлении, но на всем этом пути он дает о себе знать.
Эти противоречия' интересов нагляднее всего выступали, например, через монопольное завышение цен, противоречащее классовым интересам пролетариата, как в части негативного влияния на его материальное положение, так и в части угрозы смычке с крестьянством, а также через пренебрежительное отношение администрации предприятий к нуждам трудовых коллективов, к снабжению рабочих, к обоснованности нормирования труда. Связанные с этим разногласия между рабочими и администрацией нередко приводили к трудовым конфликтам.
Такое развитие противоречий нельзя считать, чем-то экстраординарным. Более того — в условиях, когда имеются отлаженные демократические формы разрешения этих противоречий, они служат импульсом дальнейшего совершенствования производства и экономического механизма. Однако в нэповских условиях рыночный монополизм и порождавшийся им хозяйственный бюрократизм оказались сращены с моментами административного монополизма хозяйственных ведомств, и бюрократизмом, выраставшим из административного регулирования производства. Именно этот второй лик монополизма и бюрократизма был связан с ограничениями демократических механизмов в экономике. Поэтому нормальные формы защиты интересов рабочих через профсоюзы оказались блокированными ведомственным давлением на эти организации, которое вело к бюрократическому перерождению и самих профсоюзов. Это быстро сказалось на их позициях в трудовых конфликтах.
Хотя число этих конфликтов было не столь уж велико, и быстро снижалось, тревожным симптомом было фактически полное самоотстранение профсоюзных организаций от руководства этими конфликтами. Так, в 1923 году на государственных предприятиях общее число конфликтов составило 286, из них без ведома, санкции и вопреки решению профсоюза — 96%. В 1924 году общее число конфликтов на госпредприятиях сократилось до 132, но уже 98,5
Вот характерные высказывания рабочих, отражающие сложившуюся ситуацию: «…устанавливают нормы, с рабочими их не обсуждают, вывешивают объявление, и тем дело кончается…»; «Товарищи, мы толкались, толкались во все союзные организации… Никто ничего не сделал, и мы создали свою комиссию»; «…если фабком не примет надлежащих мер, то рабочие будут вынуждены создать свой комитет»[74]. Отрыв профсоюзов от трудящихся усугублялся методами командования профсоюзам со стороны парторганизаций. «Создается обстановка разложения органической работы», руководители не думают о рабочих, «а направляют свои усилия на то, чтобы не портить личных отношений с руководителями парторганизаций», — отмечалось в журнале «Большевик»[75].
Эти явления обсуждались на пленуме ЦК РКП(б) 3-10 октября 1925 года. В принятой резолюции был осужден курс некоторых профорганизаций, выразившийся «в огульной защите профессиональными органами и их представителями всех мероприятий и предложений администрации хозорганов перед рабочими.
Это особо вредно и опасно потому, что превращает профсоюз в придаток, в политотдел при хозорганах и ведет к забвению им его важнейшей функции — представителя и защитника экономических интересов рабочих…»[76].
Безусловно, когда профсоюзные органы автоматически становятся на сторону администрации, это чрезвычайно затрудняет борьбу рабочего класса с бюрократическими тенденциями в хозяйственных органах, поскольку рабочие лишаются организационной опоры в этой борьбе. Когда, например, дирекция начинает воздействовать на рабочих методами огульного администрирования, вынося выговора полутора сотням рабочих разом, а фабком профсоюза реагирует на это лишь словами «у нас давно так заведено»[77], то противоречия интересов не находят в такой ситуации нормальной формы разрешения, а загоняясь вглубь, лишь еще более обостряются. Неслучайно, что в такой ситуации рабочие чрезвычайно болезненно реагируют на факты корыстного злоупотребления своим служебным положением со стороны администрации предприятий, развиваются настроения недоверия рабочих к действительно большой деловой экономической работе, проводимой многим хозяйственниками.
Еще XII съезд РКП(б) вынужден был специально обратить внимание на необходимость «помочь рабочей массе понять, что директор, стремящийся к получению прибыли, в такой же мере служит интересам рабочего класса, как и работник профессионального союза, стремящийся поднять жизненный уровень рабочего и охранить его здоровье»[78]. Как мне представляется, реализовать эту необходимость можно было лишь при двух условиях. Первое — если профсоюзы обеспечат надежную защиту интересов рабочих от бюрократических извращений хозорганов, так, чтобы рабочие не смотрели на администрацию лишь как источник нажима, ставящего под постоянную угрозу их материальное положение. Второе — если профсоюзы обеспечат совместную деловую работу рабочих с хозяйственниками по решению вопросов улучшения производства, его рационализации, борьбы за режим экономии и т. д. Тогда рабочий приобретал бы не только доверие к профсоюзу, но и понимание коренной общности тех забот, которые возложены на работников социалистического производства, независимо от того, где они делают свое дело — у станка или в конторе.
Но такая общность вряд ли может возникнуть благодаря одной лишь пропаганде. Действительная общность возникает, прежде всего, как результат практического опыта участия в совместной работе. Коммунистическая партия поэтому совершенно справедливо стремилась сделать профсоюзы школой хозяйствования, школой управления. Надо отдавать себе отчет в чрезвычайной сложности этой задачи, связанной и с культурной отсталостью, и с мелкобуржуазными привычками в рабочем классе, усугубленными размыванием кадрового пролетариата в период гражданской войны и интервенции.
В силу этих условий участие трудящихся в управлении попытались осуществить в начале 20-х годов через производственные совещания — т. е. через вынесение различных хозяйственных вопросов на обсуждение рабочих собраний, которые могли на основе этого обсуждения вырабатывать свои предложения, обращенные к администрации. Производственные совещания не обладали никакими решающими функциями, играя роль, скорее, формы производственной, пропаганды, производственного просвещения рабочих. Однако чисто совещательный характер этой формы, не связанной ни с непосредственными экономическими интересами рабочих (единственное, что здесь можно отметить — эпизодические премии за удачные предложения), ни с обязательностью решений этих совещаний для администрации, предопределил их недостаточную эффективность. Многократно отмечались такие явления, как отсутствие производственных совещаний на многих предприятиях, нерегулярность их созыва, неучастие в их работе представителей администрации, игнорирование администрацией решений этих совещаний, подмена совещаний с широким участием рабочих производственными комиссиями узкого состава, забвение использования материальных стимулов и т. д.[79] В 1927 году делегат XV съезда ВКП(б) М. Г. Богачев с Балтийского завода в Ленинграде прямо заявил о производственных совещаниях: «Нам кажется, что по этому вопросу произнесено больше всего речей, имеется самое большое количество резолюций и т. д., но все же дело не ладится»[80]. По его мнению, работа совещаний оставалась зачастую вовсе бесплодной из-за полного игнорирования хозяйственниками решений этих совещаний[81].
Создание по решению XV конференции ВКП(б) временных контрольных комиссий на предприятиях также не имело заметного успеха, который зависел от наличия на предприятии активных и авторитетных партийной и профсоюзной организаций, и встречного желания администрации к налаживанию совместной работы3[82]. Боевитость же профсоюзных организаций по-прежнему оставляла желать много лучшего. XIV съезд ВКП(б) вынужден был вновь отметить факты «уродливого блока отдельных органов и работников профсоюзов и хозорганов на почве некритического, огульного одобрения и огульной защить профессиональными органами и их представителями всех мероприятий и предложений администрации хозорганов»[83].
Следовало бы ожидать, что такая резкая постановка вопроса приведет к активизации деятельности профсоюзов, к развитию демократических начал в их деятельности. Однако решить эти задачи в полной мере не удалось. Противоречия между рабочими и хозорганами, возникавшие на почве как бюрократизации последних, так и не преодоленных еще в рабочем классе мелкобуржуазных тенденций, прорывавшихся в виде либо уравнительных, либо рваческих настроений, профсоюзные организации, будучи сами поражены бюрократизмом, не смогли должным образом урегулировать, найти необходимые формы для разрешения этих противоречий. Вот как вырисовывалась ситуация в 1928 году: «Неподготовленность и бюрократичность некоторых хозорганов особенно выпукло видна была там, где в связи с нормами и расценками назревали „волынки“. Администрация терялась, внезапно находила дополнительные средства, которые до того „никак нельзя было найти“. Это правильно вселяло в рабочих убеждение, что они имеют дело с бюрократом, на которого надо „поднажать“, чтобы добиться большего, Извращения линии со стороны хозяйственников союзы никак недолжны были брать под защиту. Наоборот, их следовало разоблачать. Бывали, однако, случаи, когда для „спасения“ хозяйственника и в защиту его предложений выступали представители профсоюзов. Нетрудно догадаться, что они такой позицией лишь дискредитировали себя»[84].
Меньше всего я хотел бы возлагать ответственность за складывающуюся ситуацию только на профсоюзы. Бюрократические перекосы в их работе, их подлаживание к бюрократическому стилю работы хозорганов были следствием общей обстановки сложной борьбы с бюрократическими тенденциями и в экономике, и в государственном аппарате, и в партии. Так, передовая статья журнала «Большевик» самокритично констатировала: «На профсоюзах при этом мы должны сделать особое ударение, потому что здесь еще ни разу партия за годы нэпа не проводила кампании за оживление массовой работы с той широтой и в том масштабе, какой необходим»[85].
Рассмотренные здесь экономические противоречия свидетельствуют о том, что социалистический сектор народного хозяйства претерпевал сложный процесс развития переходных производственных отношений. Путь развития социализма, в особенности в условиях Советской России, где преобладало мелкокрестьянское производство, и большим удельным весом обладали докапиталистические и раннекапиталистические формы производства, с необходимостью предполагает движение через целый период широкого использования государственно-капиталистических отношений. Способны ли были «ростки социализма» укрепиться и занять доминирующее положение в окружении государственно-капиталистических, частнокапиталистических, мелкотоварных и патриархальных отношений? Это было возможно в силу особых социально-политических условий, созданных революцией, и обеспечивавших политическую поддержку развитию именно социалистической тенденции, поддержку со стороны государственного аппарата.
Но как же обстояло дело с самим рабочим государством, в какой мере оно было готово выполнять эти объективно назревшие задачи? И как к обеспечению этих задач подходила монопольно правившая в Советском государстве коммунистическая партия?
1.4. Отражение социально-экономических противоречий нэпа в конфликте внутри правящей партии. Формирование левой оппозиции
Свертывание политической и хозяйственной демократии в Советском государстве неизбежно вело к тому, что объективно существовавшие конфликты социальных интересов стали отражаться в политической борьбе внутри правящей (и единственной) большевистской партии. А необходимость политической консолидации партии, представляющей меньшинство общества, предотвращения глубоких разногласий внутри нее, чтобы не утратить власть, неизбежно вела к свертыванию и внутрипартийной демократии (запрет фракций на X съезде, переход от выборности к фактическому назначению секретарей парторганизаций «сверху» в новой редакции устава партии, принятом на XII всероссийской партконференции).
Только когда это свертывание внутрипартийной демократии вполне определилось, протест против него принял довольно массовые масштабы, получив отражение в «письме 46-ти» и статье Л. Троцкого «Новый курс». По вопросу о внутрипартийной демократии и бюрократизации партии в 1923 году развернулась острая дискуссия. Руководство партии с трудом сумело одержать в этой дискуссии организационную победу над критиками лишь ценой формального признания правомерности большинства их требований.
Другим предметом острых разногласий послужил выдвинутый И. В. Сталиным тезис о возможности строительства социализма в СССР независимо от революций в развитых странах капитализма. Этот тезис легитимизировал пребывание большевиков у власти, оправдывал ее образом «светлого будущего».
Оппоненты И. В. Сталина, несмотря на их обращение к достаточно основательным традиционным марксистским аргументам против возможности социализма в изолированной Советской России,
Однако значительной частью партии линия И. В. Сталина — отчасти осознанно, отчасти интуитивно — оценивалась как стратегическая угроза социалистическим целям. Создавая под вывеской «социализма» то общество, которое реально можно было создать на основе линии партийного большинства, Сталин был готов делать это едва ли не любой ценой, осуществляя тем самым дискредитацию «социалистического эксперимента». Грандиозные исторические последствия этой дискредитации мы можем в полной мере оценить только сегодня, но многие в РКП(б)—ВКП(б) уже тогда испытывали обоснованные опасения по поводу того, каков будет результат проекта «социализм в отдельно взятой стране». Главное сомнение заключалось в том, а что же останется от социализма в случае реализации — пусть и успешной — сталинской линии?
Разумеется, сомнения партийного меньшинства вовсе не означали его отказа от борьбы за социализм в СССР. Однако перспективы этой борьбы для оппозиции не только ставились в контекст международных условий, но и были обусловлены последовательной опорой на использование
Тем не менее, большая часть и партийного руководства, и рядовых членов партии стояла за проект «строительства социализма в отдельно взятой стране», видя в нем единственную осуществимую возможность, как для укрепления социально-экономических позиций страны, так и для своей личной самореализации. Надо сказать, что и в теоретической оценке этого проекта так же не все было однозначно. Партийное большинство могло опереться на признанный авторитет В. И. Ленина, поскольку его позиция в этом вопросе оказалась довольно расплывчатой. Не отказываясь от прежней точки зрения, обусловливающей возможность движения России к социализму революцией в развитых странах, В. И. Ленин в своих последних работах (особенно в статье «О кооперации») сделал ряд заявлений, которые можно было интерпретировать, по меньшей мере, как поиск путей самостоятельного движения Советской России к социализму.
Столь полярный характер воззрений на условия строительства социализма в СССР не мог не привести к острой внутрипартийной борьбе и к расколу большевистской партии.
Взгляд на перспективу строительства социализма в отдельно взятой стране при этом не стал центральным пунктом разгоравшейся полемики. Баталии вспыхивали так же вокруг ряда конкретных вопросов аграрной и промышленной политики, оценки эволюции нэпа, вокруг политики Коминтерна. А наиболее острыми оказались вопросы бюрократизации партии и государства. И это не случайно — бюрократическая консолидация партии и государственного аппарата, укрепление бюрократического централизма в хозяйственном и политическом управлении по существу рассматривались лидерами партийного большинства как необходимое и желаемое (или хотя бы неизбежно допускаемое) политическое условие форсирования хозяйственного развития и решения неотложных задач экономики. Для оппозиции же именно эта тенденция свидетельствовала об опасности вообще сойти с социалистического пути.
В течение 1921-1927 годов происходила борьба партийного большинства за последовательное ограничение внутрипартийной демократии. Одновременно происходила консолидация несогласных с этой линией, приведшая, после ряда внутрипартийных дискуссий («дискуссия о профсоюзах», дискуссия по «письму сорока шести») к оформлению «левой оппозиции» во главе с Л. Д. Троцким, затем к появлению отколовшейся от прежнего партийного большинства «новой оппозиции» во главе с Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым. Однако слабым местом этих оппозиционных течений была неспособность отчетливо сформулировать свою особую линию в сфере социально-экономической политики. Ходя в ряде случаев разногласия носили четко выраженный характер, многие конфликты между оппозицией и большинством выглядели как надуманные споры при принципиальной общности их платформ (особенно это касается выступления «новой оппозиции» на XIV съезде).
Партийное большинство легко пошло на свертывание внутрипартийной демократии и передачу монополии на политическую власть в руки партийной бюрократии ради борьбы с оппозиционными течениями под флагом «единства партии» (что было непререкаемым тезисом и для оппозиции). В результате борьба завершилась вытеснением «левой оппозиции» из партии, что в условиях однопартийности ставило оппозицию вообще вне рамок легальной политической борьбы и открывало дорогу для репрессий против несогласных из числа бывших товарищей по партии. Представители партийного большинства еще не подозревали, что они тем самым подготовили почву для собственной политической (а для многих — и физической) гибели.
Таким образом, у вождей партийного большинства были развязаны руки для произвольного манипулирования «волей партии» и «генеральной линией». Это сразу же проявилось в «год великого перелома» (1929 год), когда вопреки всем прежним решениям съездов партии и Пленумов ЦК была провозглашена политика проведения в кратчайшие сроки массовой коллективизации и раскулачивания, что неизбежно влекло за собой применение силовых методов в отношениях с крестьянством и означало фактическое сворачивание нэпа. Начала нэпа были ликвидированы так же в промышленности и в кооперативном движении (а значительная часть кооперативного сектора — крестьянская кооперация, ссудно-сберегательные товарищества, потребительская и жилищно-арендная кооперация в городах, и т. п. — вскоре была просто ликвидирована).
Победа над левой оппозицией позволила сталинской группе в руководстве партии сравнительно легко преодолеть и возникший в связи с отказом от нэпа раскол внутри правящего большинства по вопросу уже не о возможности строительства социализма в одной, отдельно взятой стране, а по вопросу о том, как должны строиться отношения с несоциализированными секторами на пути строительства социализма. Концепция Н. И. Бухарина, предполагавшая длительную эволюцию нэпа и движение к социализму через государственный капитализм, и экономический компромисс с крестьянством, была отвергнута и заклеймена как «правый уклон» (тем более что вожди этого течения не решились на организованное политическое сопротивление и быстро капитулировали).
Победа Сталина и стоявшей за его спиной партийной и советской бюрократии была не случайна. На дилемму, принявшую вид спора о строительстве социализма в одной стране —
Предполагаю, что для Сталина на первом месте стояли задачи укрепления величия (в его собственном, конечно, понимании) той державы, в которой он получил верховную власть. При этом захват и удержание личной власти были важны для него не сами по себе, — вероятно, им двигало убеждение, что это выступает непременным условием укрепления советской державы. Но в результате вопрос о реальной социально-экономической природе советского строя оказывался для него не первостепенным. Над ним не тяготела необходимость непременно воплощать в жизнь какие бы то ни было теоретические постулаты или идейные принципы. В этом смысле Сталин не был доктринером, и это была его сильная сторона в борьбе с соперниками, у которых доктринерство оказалось существенной частью их мировоззрения.
В тоже время идеологическое оформление своей власти не было для него вопросом второстепенным. Он понимал, или, во всяком случае, догадывался, что легитимность власти правящей бюрократии, а вместе с нею — и его самого, освящается революцией, совершенной под социалистическими лозунгами. Поэтому позиция Троцкого, довольно убедительно доказывавшего, что вне мировой революции перспектив победы социализма в СССР нет, Сталина категорически не устраивала. Только демонстрация победоносного движения к социализму могла обеспечить ему статус признанного народного вождя.
Вопрос о формировании подлинно социалистических общественных отношений никогда не волновал Сталина сам по себе. Какая разница, каковы могут быть прагматически необходимые отступления от программных социалистических целей и установок — лишь бы провозглашенное движение к социализму укрепляло мощь державы, которой он руководил. Но при этом надо
Таким образом, поскольку чисто буржуазная модернизация в СССР была уже невозможна, а социалистическая самодеятельность рабочего класса, да еще и с прицелом на международную социалистическую революцию была, мягко говоря, труднодостижимым идеалом, и к тому же категорически отвергалась бюрократическим прагматизмом, Сталин сделал единственно возможный для него выбор. Выбор был таков: индустриализация на основе бюрократической централизации экономики, при отстранении рабочего класса от реальных рычагов политической и экономической власти, но с сохранением за ним некоторых социальных привилегий, при экспроприации не только капиталистического класса, но и мелкой буржуазии, и даже добуржуазного крестьянства. Это создавало возможность как максимальной концентрации хозяйственных ресурсов на задачах индустриализации, так и дополнительной мобилизации этих ресурсов за счет всех основных социальных слоев советского общества. Таким образом, Сталин нашел
Противники Сталина и слева, и справа не имели такого прагматического ответа. Программа Бухарина — программа движения к социализму через широкое развитие государственного капитализма — тут же оборачивалась риском капиталистической реставрации в условиях неизбежного роста буржуазных социальных слоев. Кроме того, она существенно ограничивала возможности обеспечить догоняющую модернизацию принудительной мобилизацией хозяйственных ресурсов, как за счет крестьянства, так и за счет рабочего класса. И даже если предположить возможность лавирования, позволяющего как-то обойти эти затруднения, эта программа могла осуществляться лишь постепенно, требуя для своей реализации слишком долгого времени, которым Советская Россия не располагала.
Программа Троцкого (которая к тому же еще не была внятно сформулирована к середине 20-х гг.) — ограничивать рост буржуазных слоев, а основную ставку сделать на форсированное развитие социалистического сектора на основе развития инициативы и самодеятельности пролетариата (увлекающего за собой и крестьянство) — была довольно выверенной с точки зрения общих положений теории социализма, но практически, в условиях России, не реалистичной.
«Что случилось с активностью партии и нашего рабочего класса, куда исчезла их революционная инициатива, где делись идейные интересы, почему столь много подлости, трусости, малодушия, карьеризма и многого другого, что я прибавил бы со своей стороны, — писал Раковский. — Как получается, что люди с богатым революционным прошлым, несомненно честные, лично дававшие многократно примеры революционного самоотвержения, превратились в жалких чиновников»?[86] Но Раковский лишь начал отвечать на этот вопрос: «Я считаю, что прежде всего следует отметить тот факт, что, когда мы оперируем понятиями „партия“ и „массы“, следовало бы не упускать из виду то содержание, которое вложила в них десятилетняя история. Ни физически, ни морально ни рабочий класс, ни партия не представляют из себя того, чем они были лет десять тому назад. Я думаю, что не очень преувеличиваю, если скажу, что партиец 1917 года вряд ли узнал бы себя в лице партийца в 1928 году. Глубокая перемена произошла и в анатомии, и в физиологии рабочего класса»[87].
Он продолжает: «Говоря о рабочем классе, нужно бы найти ответ на ряд вопросов, как, например: какой процент рабочих, занятых теперь в нашей промышленности, поступил в нее после революции и какой процент был занят в ней до революции; какой процент из них участвовал в революционном движении в старое время, участвовал в забастовках, был в ссылках и тюрьмах, участвовал в гражданской войне или в Красной Армии; какой процент рабочих, занятых в промышленности, работает там непрерывно, какой временно, каков процент полупролетарских, полукрестьянских там элементов и т. д.»[88]
Однако вопрос о том, мог ли рабочий класс, каков он был до гражданской войны, обеспечить контроль над бюрократией, выдвинувшейся, в том числе и из его рядов, Раковский так и не поставил. В конечном счете, основные слабости рабочего класса, помешавшие ему реально контролировать политическую власть, Раковский свел к расколу по социальному положению между рядовыми рабочими и партийцами, и руководящей верхушкой. Он сетовал на неправильную позицию партийного руководства, не занимавшегося воспитанием партийных масс в духе участия в управлении государством, а, напротив, отталкивавшего массу от государственного руля. Получалось, что в неспособности рабочего класса контролировать государственный аппарат виновна бюрократия, не организовавшая пролетарского контроля над самой собой.
Таким образом, совокупность черт, указывающих на слабость «социальных мускулов» советского рабочего класса, не осознавались лидерами оппозиции как
Между тем споры о выборе пути социалистического строительства протекали в условиях острейших противоречий хозяйственного развития СССР. Успешный ход восстановительного процесса, приведший к тому, что в 1926 году был достигнут довоенный уровень производства, не означал простого решения всех экономических проблем. Советское хозяйство середины 20-х годов характеризовалось более высоким уровнем цен, нежели довоенный, что было вызвано и более высокой себестоимостью производства многих товаров. Не удавалось обеспечить роста объемов сбора зерновых — хотя он и держался на уровне, не ниже, чем в среднем за 1909-1913 годы, но вот расти никак не желал. Кроме того, потенциал быстрого промышленного роста, заложенный в восстановительном процессе, по достижении довоенного уровня промышленного производства уже не мог служить источником дальнейшего экономического развития. А промышленность, восстановленная в основном на старой технической базе, не могла служить опорой для того, чтобы сравняться с наиболее передовыми странами.
Таким образом, вставал вопрос о том, что нужны какие-то новые решения, позволяющие обеспечить материальную базу для социалистической реконструкции промышленности.
Глава 2
На пороге технической реконструкции
2.1. Планомерность и стихия
Тот факт, что к 1925-1926 годам восстановительный процесс в промышленности уже исчерпал себя, показывали не только примерные прикидки уровня использования производственных мощностей, но и более сложные экономические расчеты. Анализируя на примере капиталистических циклов динамику материальных и экономических элементов воспроизводственного процесса, известный экономист В. Базаров показал сходство этих элементов в советской экономике 1925-1926 годов с кризисной стадией капиталистического цикла, свидетельствующее о падении эффективности использования материальных элементов основного капитала и необходимости их массового обновления. На этом основании им был сделан вывод о затухании восстановительного процесса. Хотя книга Базарова подвергалась довольно серьезной критике за чересчур уж буквальное перенесение закономерностей капиталистического цикла на социалистическую экономику, ее основной конечный вывод не подвергался сомнению. В докладной записке, направленной в СНК СССР 20 апреля 1926 года, Ф. Э. Дзержинский, председатель ВСНХ СССР, отмечал: «Наследство, полученное нами от капиталистического строя, близится к использованию. Рядом с проблемой управления и улучшения работы существующих и действующих предприятий встает во весь свой грандиозный рост проблема создания в плановом порядке новых промышленных предприятий, капитальной реконструкции существующих, создания промышленных организмов такой мощи и качества, которые были бы достаточной базой социалистического преобразования страны. Эта проблема требует громадной и углубленной разработки многолетних перспективных промышленных планов, тесной увязки их как с общей народнохозяйственной обстановкой, так и с текущей хозяйственной деятельностью»[89].
Необходимость централизации в руках высших хозяйственных органов государства значительной части ресурсов накопления для обращения их на дело индустриализации страны была весьма важной, очевидной и никем не оспаривавшейся причиной усиления плановых начал в экономике СССР. Однако эта ближайшая видимая причина дополнялась другими, может быть, не столь очевидными, но значительно более существенными. И главная из этих причин состояла в том, что сделать из России нэповской Россию социалистическую можно было лишь тогда, когда будет создана не только мощнейшая индустриальная база, но и новая система общественных отношений между людьми в определяющей сфере их жизни, в производстве.
Люди сами начнут творить свою историю лишь по мере того, как ход экономического развития общества оказывается подвластным их обшей воле, если в движении экономики будут реализовываться их общие интересы, если рабочий человек станет не только хозяином своей зарплаты (пусть и не урезываемой более паразитическим потреблением эксплуататорского меньшинства), но и хозяином всего общественного производства. Но одной только централизацией управления экономикой этого не достичь. Если эта централизация проводится «сверху», помимо и независимо от интересов всей массы трудящихся, то в этом, собственно говоря, нет ничего социалистического. Такая плановая централизация возможна и в капиталистической монополии Социалистический плановый централизм реализует себя лишь через опору на трудящихся и их контроль над «центром».
Разумеется, эта опора и этот контроль могут реализовать себя не через фантастическое поголовное и одновременное участие всех трудящихся в разработке и принятии всех решений в «центре». Проблема заключается в создании системы отношений, позволяющей интересы отдельных тружеников, трудовых коллективов, их различных общественных и хозяйственных объединений сделать активными самостоятельными факторами, влияющими на решения регионального, отраслевого и народнохозяйственного уровней. Эта система отношений должна была подняться над стихийным компромиссом интересов, который обеспечивается рынком, заложив основы сознательного добровольного союза трудящихся для планомерного ведения их общего хозяйства.
Оставался вроде бы «пустяк» — привести в движение многомиллионную массу полуграмотного пролетариата и сплотить его вокруг тоненькой прослойки не столь уж опытных и квалифицированных хозяйственных и партийных кадров, приведя их совместными усилиями в действие механизм планового хозяйства. А как конкретно должен выглядеть этот механизм? И как из системы товарного хозяйства перескочить в систему планового хозяйства? Отменить декретом закон стоимости и… Впрочем, такого рода подход, кажущийся сейчас едва ли не выдумкой, пусть и не в такой карикатурной форме, но все-таки имел весьма ретивых сторонников.
Нэп рассматривался ими только как временное отступление от «кавалерийской атаки» на капитал, а не как единственно нормальный путь к социализму в мелкокрестьянской стране. Представления эпохи «военного коммунизма» оказалась крайне живучи. Признав, скрепя сердце, нэп как неизбежный в сложившейся ситуации тактический ход, часть Коммунистической партии жила надеждой на грядущий переход к непосредственному социалистическому строительству, понимаемому не в духе Маркса, а в духе Родбертуса. Решение сложнейшей проблемы о постепенном выращивании конкретных экономических основ непосредственно общественного производства подменялись мечтанием о скорейшем и полном разрыве со всеми экономическими формами прошлого, а недостающий экономический механизм нового общества заменялся верой во всесилие организаторской воли пролетарского государства. Этот подход, фактически революционный утопизм в духе «грубо-уравнительного коммунизма», нашел ясно различимую социальную базу в незрелости российского пролетариата, в преобладании полупролетарских и маргинальных элементов в среде рабочего класса. Его влияние, несомненно, сказалось еще в 1918-1920 годах и на руководителях Коммунистической партии, не исключая и В. И. Ленина, нанося немалый ущерб выведением политики «военного коммунизма» за рамки того, что с необходимостью предписывалось чрезвычайной обстановкой.
Среди партийных экономистов 20-х годов этот подход зачастую подогревался высказываниями их идейных оппонентов, придававших положениям, вполне верным для периода нэпа, универсальный характер, и тем самым вызывавшим в ответ противоположную крайность.
Посмотрим, что говорилось, например, на заседании президиума Госплана 21 ноября 1923 года В. А. Базаровым: «…Основные предпосылки нэпа, т. е. наличие рынка и хозрасчет, суть предпосылки всякого возможного планирования… Только рынок позволяет в теперешних условиях создать автоматический контроль над правильностью всех действий, автоматический счетчик, показывающий результат деятельности каждой отрасли хозяйства, каждого предприятия в отдельности»[90]. Ту же идею продвигал Н. Д. Кондратьев: «Рынок и цены несомненно являются предпосылкой построения плана, хотя бы потому, что в противном случае мы теряем всякую возможность соизмерения хозяйственных явлений»[91].
Скепсис автора по поводу такого рода позиций основан вовсе не на «коммунистическом чванстве» по отношению к рынку и закону стоимости, а еще менее — по отношению к тем, кто этих позиций придерживался. И Базаров, и Кондратьев, и некоторые другие сторонники опоры на автоматический регулятор рынка были выдающимися экономистами, а позиция их была продиктована основаниями более серьезными, нежели просто неверие в социалистическое плановое хозяйство (которое у них, несомненно, было).
Сейчас более, чем когда бы то ни было, ясно, что критиковать эти взгляды, вставая в архипринципиальную позу — «либо план, либо рынок» — весьма сомнительно даже с точки зрения построенного социализма, не говоря уже о переходном периоде. Ведь в те годы планомерное регулирование общественного производства неизбежно должно было использовать прежде всего рыночные рычаги — цены, зарплату, кредит, налоги и т. п. Тем не менее, вопрос об отношении к элементам рыночной ситуации мог решаться по-разному. Можно было приспосабливать планы к стихийному движению рыночной конъюнктуры, а можно было активно воздействовать экономическими регуляторами на эту конъюнктуру. И действительный водораздел позиций проходил именно по этой линии.
Плановое хозяйство мыслилось тогда большинством марксистов отнюдь не в виде бюрократического идеала всеобщего административного усмотрения. Член Госплана С. Г. Струмлин писал в газете «Экономическая жизнь» 7 ноября 1924 года: «…поскольку мы планируем в рамках товарно-денежного хозяйства, наиболее целесообразными методами… должны быть признаны методы, непосредственно вытекающие из условий развития именно этой формы хозяйства»[92]. Ф. Э. Дзержинский также отмечал, что промышленные планы имели больший успех тогда, когда они «прежде всего базировалась и опирались на анализ бюджетно-финансовых возможностей, технических и рыночных возможностей»[93].
Собственно говоря, это был общепринятый курс, зафиксированный в официальных партийных документах[94]. Реальная незрелость социалистических производственных отношений ставила плановое хозяйство в такие условия, когда планомерность еще не выработала собственных экономических форм, а проявлялась в основном через регулирование производства методами, присущими товарному хозяйству. Так, Н. И. Бухарин отмечал 8 февраля 1922 года, в «Правде»: «…Понятие социалистического хозяйства предполагает строго проводимую планомерность всего хозяйственного процесса, тогда как у нас, в особенности при условиях новой экономической политики, момент планомерности отступает далеко на задний план перед моментом приспособления к рыночной конъюнктуре»[95]. Таким образом, планомерность в условиях переходной экономики могла осуществляться только таким образом, чтобы, не ломая рамок товарного хозяйства, оказывать на его параметры такое экономическое воздействие, чтобы корректировать рыночную конъюнктуру в желаемом для нас направлении. Нэп в этом отношении оказывался предвосхищением позднейшей практики программирования и планификации экономики в капиталистических странах: не отказываясь от основ товарно-капиталистического хозяйства, воздействовать на экономические интересы производителей для достижения некоторых общегосударственных целей. Разница заключалась в том, что в Советской России общегосударственные задачи вырабатывались, ставились и достигались не буржуазным государством, а государством, опиравшимся на пролетарскую классовую базу.
Сложность заключалась в другом: если мы из России нэповской хотим сделать Россию социалистическую, а значит, обеспечить и «строго проводимую планомерность», то на какие объективные экономические основы ее можно опереть, когда будет отходить на задний план приспособление к рыночной конъюнктуре? Не приведет ли рост планового централизма к нарастанию бюрократического произвола?
Вопрос, как показывает весь, более чем 70-летний опыт Советской власти, вовсе не праздный, и на этот вопрос имелся и имеется вполне определенный ответ. Угроза волюнтаристского администрирования действительно потенциально заключена в развитии планомерной организации производства, если это развитие приобретает однобокую форму роста только планового централизма. И эта угроза была весьма реальной в экономике СССР середины 20-х годов, хотя говорить о всеобъемлющем плановом централизме было преждевременно. Планы (годовые, иных тогда по существу не было) составлялись по отдельным отраслям фактически путем суммирования планов трестов, единый же народнохозяйственный план был еще задачей будущего. Но и в таких условиях бюрократические тенденции накладывали на судьбу планов немалый отпечаток.
План треста союзного подчинения проходил минимум 8 инстанций, республиканского — 16, местного — значительно более 16[96]. Рассмотрение этих планов занимало 6-8 месяцев и они приобретали законную силу едва ли не к концу того года, на который составлялись. Естественно, что в таких условиях активная организующая роль высших хозяйственных органов не могла иметь серьезного значения. Ставить на такой реальной основе вопрос об усилении планового начала можно было, только опираясь на коренные изменения в характере планирования. Составление плана путем отправления его в плавание по канцеляриям превращает план в бюрократическую игру.
И корень вопроса здесь заключается не в сокращении числа инстанций. Никакое «писание планов», пусть даже производимое весьма компетентным и быстродействующим аппаратом, не создает еще планомерности. План становится формой ее развития лишь в том случае, если он выражает реальные планомерные отношения, складывающиеся в хозяйстве, т. е. представляет собой продукт реального совместного творчества трудовых коллективов, отдельных тружеников, различных их общественных объединений. Их реальные экономические интересы должны открыто сопоставляться, согласовываться и балансироваться ими самими при помощи экономически и технически высококвалифицированной экспертизы центральных экономических и плановых органов, действующих по поручению и под контролем трудящихся, их коллективов и общественных объединений.
Рост обобществления производства, превращение в объект планомерного управления массовых экономических связей народнохозяйственного масштаба требовал и соответствующего массового субъекта планомерной организации производства, создавая объективную потребность в постепенном движении в сторону всеобщего участия трудящихся масс в управления.
Охват планированием всего общественного производства означает необходимость концентрации в руках центральных плановых и экономических органов регулирования огромной массы хозяйственных явлений и хозяйственных связей. Не сползти на путь бюрократического командования в этих условиях можно лишь в том случае, если общегосударственные планы будут не продуктом кабинетного творчества высших эшелонов управления, а результатом совместной работы огромной армии хозяйственников, рядовых экономистов, инженеров, рабочих, ученых, выражающих и согласующих различные экономические интересы. А рамки плановых заданий должны ограничиваться лишь теми параметрами, которые, во-первых, поддаются реальному экономическому контролю сверху, и, во-вторых, подкрепляются реальной экономической заинтересованностью исполнителей. Только тогда план сможет опереться на учет действительной экономической ситуации и предоставить достаточный простор для гибкого приспособления к этой ситуации тем, кто экономически в этом заинтересован.
Необходимость именно такой постановки проблем планового хозяйства начинала сознаваться уже в 20-е годы. Однако говорить, например, о массовом привлечении рабочих к плановой работе было тогда преждевременно. Ведь прежде чем рабочий сможет принимать участие в планировании, он должен овладеть сначала простейшими ступенями планомерных отношений, начиная со всенародного учета и контроля. А ведь и эта ступень еще не была пройдена.
Именно под этим углом зрения следует оценивать позицию председателя президиума ВЦСПС М. П. Томского, высказанную им на XIV съезде ВКП(б), когда он выступил против того, чтобы передавать планы на рассмотрение производственных совещаний, предоставив им право изменения этих планов[97]. Томский считал необходимым прежде всего наладить более деловую работу производственных совещаний, затрагивающую сначала наиболее насущные, близкие для рабочей массы вопросы, а не превращающуюся в пустое говорение вокруг «общих» вопросов[98]. В то же время Томский резко критиковал отрыв профработников вместе с администрацией от рабочей массы, осуждая такие явления, когда «представители партии — партийной ячейки или партийного коллектива, фабзавкома, а порой и вышестоящей организации, и хозорганов представляли собой тесно сплоченную группу, согласовывающие между собой все вопросы, но забывающие согласовать эти вопросы с рабочей массой»[99]. Поэтому Томский ополчился против бюрократического «согласования» планов с профсоюзами, когда оно достигается соглашением ВСНХ и ВЦСПС: «…Этого шарлатанства не нужно и нельзя допускать профсоюзам (Голоса: „Правильно!“). Профсоюзы должны с начала до конца, от фабрики и завода идти по пути составления этого плана»[100].
Попытки впоследствии обвинить Томского в недооценке участия профсоюзов в хозяйственной работе и противопоставлении этой работы задаче защиты интересов рабочего класса не только плохо вяжутся с фактами, но и не учитывают того, что только на основе надежной защиты интересов рабочих профсоюзные организации могли приобрести авторитет, необходимый для втягивания членов профсоюзов в хозяйственную работу, не сводя ее только к шумихе, производимой профсоюзным активом. Работу эту надо было вести основательно, продуманно и постепенно, не хватаясь сразу за высшие ее формы.
Другой массовой организацией трудящихся, которая также давала возможность их вовлечения в экономическое регулирование народного хозяйства, были потребительские общества. Потребительская кооперация, объединяя в своих рядах массу населения и привлекая его возможностью удовлетворения своих насущных жизненных интересов — получения предметов потребления по возможно более низким ценам и в широком ассортименте, могла использовать общественную инициативу для улучшения работы товаропроводящего аппарата. Объединение как денежных средств, так и общественной инициативы пайщиков кооперации создавало потенциальную возможность широкого общественного контроля за распределением и потреблением, широкого учета потребностей пайщиков и, через целевое планирование промышленности, экономического воздействия на формирование ассортимента производства.
Но этому в значительней мере препятствовали бюрократические тенденции в работе потребкооперации, связанные с уже анализировавшейся выше обстановкой нэпа, ведшей к противопоставлению непосредственной борьбы за прибыли борьбе за экономические интересы трудящихся: «Прибыльный торговый оборот, а не обслуживание в первую очередь потребительской массы, стал целью кооперативных организаций и в значительной степени самого Центросоюза»[101].
Все же потребкооперация, экономически заинтересовывая своих членов возможностью «приобретать необходимый ему товар в своем кооперативе не только дешевле, чем у частника, но и дешевле, и доброкачественнее и в более полном объеме, чем получает его некооперированный»[102], смогла в какой-то степени образовать кооперативный актив, хоть и в недостаточной мере, но все же участвующий в экономической работе кооперации, в том числе и по снижению цен. Поэтому могла быть поставлена задача: «К каждому организационному рычагу, к каждому звену, дающему возможность тянуть за собой всю цепь снижения цен, надо привлечь десятки, сотни тысяч потребителей рабочих, крестьян, служащих, чтобы в разрешении этого узлового вопроса экономики и политика сегодняшнего дня мы могли бы добиться реальных положительных результатов»[103].
Оживление массовой работы потребительской кооперации и рост масштабов ее деятельности (к концу 20-х годов кооперация охватывала подавляющее большинство рабочих и основную часть торгового оборота) позволили ставить перед нею задачи, непосредственно выводящие ее на плановую работу, в том числе и в общегосударственном масштабе. Переход с 1925 года к системе генеральных договоров потребительской кооперации с синдикатами создавал потенциальный канал влияния кооперированных трудящихся на определение объема, ассортимента, сроков поставки и цен потребительских товаров[104]. Доля кооперации в синдикатском сбыте выросла с 13,6 % в 1922/23 году до 48% в 1925/26 году[105], что создавало основу для того, чтобы потребительская кооперация оказывала существенное воздействие на формирование планов промышленности, как крупнейший оптовый покупатель.
Кооперация постепенно занимала все большее место в синдикатском сбыте. Генеральные договора синдикатов с кооперацией (т. е. договора о сбыте данного вида продукции целиком только кооперации) превращались постепенно в ведущую форму сбыта (см. табл. 3.).
| 1925/26 | 1926/27 | 1927/28
в % к реализации на внутреннем рынке | 27,5 | 35,5 | 45,0
в % к реализации через кооперацию | 45,6 | 61,7 | 76,9
в млн рублей | 511,2 | 1111,4 | 2003,8
Поделиться книгой: