Помоги проекту - поделись книгой:
Однако в этой форме связи производителей и потребителей также давали себя знать отрицательные стороны монополистических тенденций. Генеральные договора носили верхушечный характер (Центросоюз — синдикат), без участия низовых звеньев кооперации, что препятствовало определению реальной потребности в товарах. Участие множества звеньев кооперации в продвижении товаров к потребителю вело к росту накладных расходов и, соответственно, цен. А синдикаты, лишенные собственного розничного аппарата, не могли в этой ситуации конкуренцией повлиять на снижение цен.
ВСНХ СССР и Всесоюзный Совет синдикатов выступили за переход к генеральным соглашениям, которые предусматривали только общие условия поставки, а в их рамках заключались локальные договора (договора исполнения). Наркомторг и Центросоюз отстаивали сохранение прежнего порядка. Постановление СТО СССР от 3 июля 1929 года закрепило практику ВСНХ, сочетавшую генеральные договора и локальные договора с районными союзами потребкооперации, вводилась обоюдная ответственность сторон, устанавливалась материальная ответственность за сроки отгрузки товаров[106].
Такое развитие экономического механизма позволяло возлагать надежды на то, что потребительской кооперации удастся сыграть серьезную роль в обеспечении массовой работы в части планомерной организации производства и распределения потребительской продукции.
С этой целью начали практиковаться различные формы планомерного учета потребностей населения с участием кооперативного актива. Здесь можно назвать проведение особых дней, недель, месячников выявления потребительского спроса. Актив потребкооперации занимался сбором заявок пайщиков, которые затем суммировались и обобщались. В правлениях, магазинах и лавках потребкооперации появились книги учета покупательского спроса, куда записывались необходимые пайщикам товары, отсутствующие в продаже. Заявки низовых звеньев потребкооперации обсуждались на общих собраниях пайщиков[107]. На этой основе стало возможно, не строя бюрократических утопий, «резче и выпуклее ставить перед кооперированной массой новые принципы, новые порядки в ведении советской торговли, которая мыслится нами в форме планового распределения между трудящимися по плану заказанных и изготовленных промышленностью товаров»[108].
Потребительская кооперация, тем самым, потенциально может рассматриваться как экономическая форма, способная втягивать массу своих участников в создание канала планомерной связи между производителями и потребителями. Вообще планомерное производство возможно только в том случае, если оно опирается на массовый учет экономических потребностей всего населения. Поэтому стоит задача перехода от учета потребностей населения через торговлю, через рынок, к выработке собственных, свойственных планомерному ведению хозяйства форм такого учета. И в этом смысле потребкооперация открывала возможность формирования массовой социальной базы такого учета.
Такая же массовая социальная база была необходима для всех отраслей плановой работы. И поэтому реальный охват плановой работой промышленности и всего народного хозяйства мог идти на основе не одного лишь совершенствования учета, статистики, технических приемов плановой работы, но прежде всего в меру установлении реальных массовых связей между производителями и потребителями при участии плановых органов. Поэтому, не преувеличивая реальных достижений в этой области, задачи роста планового ведения хозяйства можно было ставить с сугубой осторожностью.
«Легко себе представить, — писал С. Г. Струмилин в 1925 году, — что это за архибюрократическое произведение получилось бы, если бы Госплан СССР, сидя у себя, в Москве, на Воздвиженке, взял бы себя роль всесоюзной няньки или какого-то попечительного провидения по отношению к каждому захолустному тресту, до которого в три года не доскачешь»[109]. Сами работники высших хозяйственных органов прекрасно осознавали, что плановое хозяйство нельзя провести, не опираясь на инициативу и самостоятельность на местах. Ф. Э. Дзержинский в одном из своих выступлений перед хозяйственниками подчеркнул: «Плановое хозяйство не должно быть рассматриваемо так, что там есть Главметалл, ВСНХ, он за нас думает. Наш плановый централизм должен заключаться в том, что мы должны объединить нашу инициативу, инициативу наших хозяйственников, и вместе с тем нашим хозяйственникам давать указания, в каком направлении, для каких целей они должны планировать. Следовательно, у нас должно быть объединение и плановой инициативы и планового ведения хозяйства на местах»[110].
Думается, далеко не у всех хозяйственных кадров было столь трезвое понимание плановых задач, и немалое влияние имели отголоски эпохи «военного коммунизма», сводившие едва ли не всю задачу планирования к «писанию планов», надеясь в их практическом осуществлении вряд ли на что-либо более глубокое, чей энергичный организационный нажим. Тем более, что вполне обоснованная тяга к высоким темпам экономического роста могла дополнительно подстегивать такого рода настроения.
Думается, во многом прав был профессор Н. Д. Кондратьев, когда нападал на этот плановый фетишизм. «Действительно, — писал он в 1927 году, — мы, в сущности, не знаем, велики ли у нас фактически посевные площади интенсивных и других культур, мы не знаем, каково у нас фактическое количество скота, мы не знаем, ошибаемся ли мы в этих фактических цифровых данных на 5 или 25
Думается, небесполезно было бы прислушаться к предложениям Н. Д. Кондратьева давать плановые наметки не в однозначном цифровом выражении, а с указанием вероятной ошибки; делить плановые задания на те, где желательно превышение заданий, и те, где, наоборот, желательно снижение против плана (показатели материальных и финансовых затрат)[112].
Выступления Н. Д. Кондратьева подвергались в то время резкой критике, и часто, на мой взгляд, — за дело. Скажем, в уже цитированной выше статье он так ставит проблему планирования; «Совершенно очевидно, что мы должны иметь объективный критерий, руководясь которым было бы возможно сказать, что из наших отдаленных задач и в какой форме может быть реализовано в ближайший отрезок времени. Откуда же может быть взят этот критерий? Этот критерий мы можем почерпнуть только из анализа действительности, т. е. из анализа положения хозяйства и возможностей его стихийного развития, с одной стороны, и из анализа имеющихся у нас объективных средств воздействия на этот стихийный ход развития в смысле направления его по желательному руслу — с другой»[113]. Итак, по Кондратьеву, план опирается на систему мер воздействия на стихийный ход развития. С этим необходимо согласиться применительно к воздействию социализированного сектора на мелкотоварное крестьянское хозяйство, вообще на несоциалистические сектора, но ведь Кондратьев распространял это положение на все планирование.
Поэтому имела свои основания отповедь, данная ему С. Г. Струмилиным: «В отличие от проф. Кондратьева характерной особенностью всякого хозяйственного плана мы считаем не элементы вкрапленного в этот план научного предвидения, а целевую установку плана как системы хозяйственных заданий и предуказаний… Концентрировать и мобилизовать коллективную волю производителей на тех или иных хозяйственных задачах — вот в чем видим мы основное назначение плана»[114]. Обосновывая свой подход, он разъясняет: «Уже теперь мы не видим в СССР таких отраслей хозяйства, в которых бы целиком господствовали не зависящие от нашей воли законы хозяйственной стихии. А раз это так, то за начало координат при постройке наших планов мы можем и должны брать не то, что может быть предусмотрено в порядке прогноза, а то, что может быть предуказано в порядке целевой установки»[115].
Однако Струмилин забегает в этом утверждении далеко вперед по отношению к текущему положению дел, выдавая желаемое за действительное. Нельзя также в этой связи пройти мимо того факта, что он разделял иллюзию отсутствия в социалистическом хозяйстве не зависящих от нашей воли законов. Пока эта иллюзия сочеталось с сознанием «необходимости реального учета наших объективных возможностей»[116], она играла роль чисто теоретического заблуждения. В дальнейшем, однако, роль этой ошибки стала отнюдь не такой безобидной…
Более взвешенные подходы также широко дебатировались в тогдашней печати. В 1925 г. известным партийным публицистом Вронским в «Социалистическом хозяйстве» была напечатана статья «Элементы стихийности в нашем хозяйстве», посвященная контрольным цифрам Госплана на 1925/26 хозяйственный год. Он подчеркивал: «Наш контрольный хозяйственный план в большей еще степени, нежели бюджетный план, подвержен влиянию скрещивающихся стихийных напоров. И эти стихийные давления тем сильнее, чем слабее все наше хозяйство, а в особенности та его часть, которая находится в руках государства и которая только в части своей может быть регулирована согласно определенным планам руководящих наших органов, хотя и в этой даже части приходится считаться с элементами стихийности»[117].
В статье В. Базарова, датированной 1924 годом, можно увидеть отход от той полной апологии рынка, с которой он выступал на Президиуме Госплана годом ранее; намечается различение стихийных и сознательно определяемых процессов, генетических и телеологических подходов при составлении плана: «План восстановления и реконструкции той части национального производства, которая находится в непосредственном заведывании государства, должен строиться не генетически, а телеологически: не путем проэкцирования в будущее фактической динамики настоящего, а путем целевого построения таких преобразований современной промышленности, при существовании которых ее фактическая динамика впервые может стать выражением тенденций здорового и прочного развития. Иначе обстоит дело с сельскохозяйственной продукцией, Здесь государство не является хозяином и может лишь косвенно стимулировать те или иные естественно намечающиеся тенденции мерами экономической политики. Уже по одному этому целевая конструкция была бы в данном случае лишена всякого практического значения. Перспектива сельскохозяйственного развития может быть построена лишь генетически»[118].
Впрочем, в то время еще не стало общепринятым под предлогом ошибочности теоретической установки того или иного ученого, или неприемлемости его классовых позиций, отказываться от учета высказанных им дельных замечаний. Так, в решениях XV съезда ВКП(б) «О директивах по составлению пятилетнего плана народного хозяйства» указывалось: «Опыт планового руководства доказал, что плановые предположения не раз нуждались в более ила менее существенных поправках, что они неизбежно должны были носить относительный и условный характер… Зависимость от урожая и невозможность предварительного точного статистического его охвата; зависимость от рыночной стихии, которая все более взнуздывается плановым началом, но еще не укладывается целиком в его рамки; колебание конъюнктуры мирового рынка и зависимость от этого последнего; наконец, внеэкономические факторы… — все это обусловливает собой относительность значения плановых и цифровых предположений вообще»[119]. Как видим, тревога Н. Д. Кондратьева во поводу фетишизации цифр, и предупреждения В. Базарова и М. Вронского о наличии значительных стихийных элементов в советской экономике была не чужда и съезду партии.
Прочный переход экономики на рельсы планового развития, а тем более коренная техническая реконструкция всего народного хозяйства были весьма сомнительным делом, пока в сельском хозяйстве оставалось господствующим мелкокрестьянское производство. Во-первых, на основе мелкого крестьянского хозяйства невозможно было в короткие сроки нарастить производительность в аграрном секторе, что было необходимо с точки зрения обеспечения продовольственных, сырьевых и людских ресурсов для индустриализации. Во-вторых, в мелком крестьянском производстве действовали стихийные экономические процессы, на которые с очень большим трудом могло воздействовать государственное плановое хозяйство. Именно поэтому проблема кооперирования крестьянства приобрела в 20-е годы столь большое значение.
2.2. Как созревал кооперативный план
Колебания сельскохозяйственного производства и конъюнктуры рынка сельскохозяйственных продуктов доставляли немало трудностей социалистической промышленности. Снабжение городского населения хлебом, промышленности — сельскохозяйственным сырьем, сосредоточение ресурсов для экспорта — все это требовало гибкой политики хозяйственных органов пролетарского государства на крестьянском рынке, который к тому же далеко не во всем зависел от этой политики. Теми не менее хозяйственным органам удавалось неплохо справляться с весьма сложными задачами.
В самом простом виде задачу взаимодействия промышленного и аграрного секторов («города и деревни») можно сформулировать следующим образом. В обмен на хлеб крестьяне должны были получить из города промышленные товары. Значит, чтобы извлечь из деревни большее количество хлеба, его производство и продажу надо было стимулировать возросшим встречным потоком промтоваров, — и, соответственно, больше заплатить за этот хлеб, чтобы крестьяне в состоянии были предъявить возросший спрос на промтовары. Но вдруг неурожай? Цены на хлеб и так поползут вверх, к тому же крестьяне будут стремиться пополнить свои собственные запасы. А ведь производство предметов потребления не растет по мановению волшебной палочки. Хлебные заготовки в результате сократятся в значительно большей мере, чем упало производство хлеба. А если высокий урожай? Хлеб пойдет на рынок потоком, крестьянство предъявит опять-таки возросший спрос на промтовары, и не найдя их в нужном объеме, свернет продажу хлеба.
Однако лавировать приходилось не только между этими противоречиями. Крестьянское хозяйство жило вовсе не по азбучным истинам учебников экономической теории, выдержанных в либеральном духе. Как показали работы российских аграрников (Н. Д. Кондратьева, А. В. Чаянова и др.), крестьянское хозяйство (в особенности русское) реагирует на повышение цен иначе, чем обычный капиталистический производитель. Крестьянин, хозяйство которого основано на изнурительном ручном труде, при повышении цен на его продукцию предпочтет не расширить производство в погоне за дополнительным доходом, а напротив, сузить, чтобы хоть как-то облегчить муки сверхинтенсивного труда. Тем более это верно для российского крестьянина, у которого, в силу природно-климатических условий, существуют очень узкие «окна» для проведения основных сельского хозяйственных работ (пахота, сев, уборка), что требует огромного напряжения сил в короткие сроки.
Но даже в тех пределах, в каких крестьянские хозяйства были ориентированы на рыночный сбыт производимого зерна, влияние динамики хлебных цен на их хозяйственные решения было далеко не очевидным. Дело в том, что большинство крестьян (кроме тех наиболее зажиточных хозяйств, которые специализировались на сбыте зерна), получало основную часть своих денежных доходов вовсе не от выращивания пшеницы или ржи, и даже не от производства сельскохозяйственных культур в целом.
Если взять данные бюджетных обследований 1924-1925 годов крестьянских хозяйств района именно зерновой специализации — Центральночерноземного района — то окажется, что менее 60
При этом даже самый примитивный, «лобовой» путь к сбалансированию рынка обменов между городом и деревней — поднятие промышленных цен — был исключен, тем более, что они и так сложились в 20-е годы на уровне, превышавшем дореволюционный, что означало перераспределение созданной в сельском хозяйстве стоимости в пользу промышленности. Более того, завышенные цены могли и вовсе отпугнуть крестьянина от рынка промтоваров, соответственно ослабив и стимулы к продаже хлеба. Нельзя было злоупотреблять в целях стимулирования крестьянского производства и повышением цен на хлеб, ибо это означало бы рост крестьянского спроса и резкий дефицит на рынке промтоваров, сокращение как хлебного снабжения городов, так и хлебного экспорта.
Поэтому непосредственный маневр ценами был допустим лишь в небольших пределах. Но в руках у государства были и другие рычаги — близкое к монопольному положение на хлебном рынке, сосредоточение в руках государства крупных запасов хлеба и промышленных товаров. Далеко не сразу хозяйственные органы научились эффективно маневрировать на рынке при помощи этих рычагов. Мешала и бюрократическая неповоротливость аппарата, и конкуренция между различными государственными заготовителями, и просчеты в размахе кредитования заготовительных операций.
Очень неповоротливым оказался аппарат кредитования сельских производителей, в особенности в том, что касалось зерновых ссуд для середняков и бедняков. Получение этих ссуд требовало значительной бумажной волокиты, поездок в волостные и уездные центры, затем организации доставки зерна с государственных складов (а не у каждого крестьянина имелась лошадь с телегой). Поэтому крестьянам оказывалось проще обратиться перед севом за зерновой ссудой к своему соседу-кулаку, позволяя тем самым кулацкой прослойке накапливать в своих руках запасы зерна, значительно превышающие их собственное производство.
Стимулирование сдачи хлеба встречной продажей потребительских товаров и сельхозинвентаря также хромало на обе ноги. Отмечены случаи, когда у организаций потребкооперации плуги и бороны пылились на складах, а на село поступали такие товары, как губная помада, — вещь тогда совершенно чуждая обиходу сельских жителей.
Несмотря на эти недостатки, в течение ряда лет удавалось поддерживать не только нормальные экономические отношения с крестьянством, но и добиваться некоторых успехов в регулировании рынка сельскохозяйственных продуктов. В 1924-1926 годах удалось значительно сгладить сезонные колебания цен на хлеб. В 1925/26 году, несмотря на неурожай и просчеты при организации плановых заготовок хлеба, удалось приостановить рост хлебных цен за счет сокращения кредитования заготовок, уменьшения размеров экспорта, жесткого лимитирования и согласования заготовительных цен между различными заготовителями. Но в результате невыполнения плана хлебозаготовок и экспорта (а, соответственно, и импорта) произошло сокращение производства в легкой промышленности на 8,8
В урожайном 1926/27 году, несмотря на снижение хлебных цен, заготовки значительно превысили уровень 1925/26 года. Однако в следующем, 1927/28 году положение вновь обострилось. Это было связано с целым рядом обстоятельств. Во-первых, валовой сбор зерна лишь однажды превысил уровень 1913 года. И хотя сборы превосходили средний урожай 1909-1913 годов, никакой тенденции к росту они не испытывали — скорее, наоборот (см. табл. 4).
В среднем за 1909-1913 | 1913 | 1925 | 1926 | 1927 | 1928
625 | 765 | 724,6 | 768,3 | 723,0 | 733,2
Во-вторых, товарность зернового производства, составлявшая в 1909-1913 годах 25,5% к валовому сбору, в 1925/26-1928/29 годах составляла примерно 19-21 %[122].
Наконец, хотя заготовки зерновых в общем-то не снижались — в 1924/25 году было заготовлено 52,5 млн ц., в 1925/26 — 89,1 млн ц., в 1926/27 — 116,4 млн ц., в 1927/28 — 110,3 млн ц[123]. — но произошел резкий рост затрат хлеба на внутреннее плановое снабжение, что определялось значительным ростом промышленности и связанным с этим ростом городского населения, при быстром росте заработной платы и городского спроса в целом (См. табл. 5).
В 1927 г. вновь упала урожайность, и экспортная программа снова была сорвана. Экспорт хлеба составил в 1927/28 году 17 % к предыдущему году[124]. В этих условиях государство вынуждено было пойти на применение чрезвычайных мер при хлебозаготовках.
Хозяйственные годы | млн. ц. | В %% к предыдущему году
1925/26 | 62,8 | 100
1926/27 | 78,9 | 125
1927/28 | 101,7 | 130
Хотя решения XV съезда ВКП(б), собравшегося в декабре 1927 года, не обнаруживают еще никаких признаков тревоги за ход хлебозаготовок, зимой-весной 1928 года пришлось применять такие меры, как проведение самообложения, увеличение налогов на зажиточную часть деревни (если в 1926/27 году доля хозяйств, облагавшихся по повышенным ставкам, составила 0,9
Чрезвычайные меры означали разрыв, хотя бы и временный, с новой экономической политикой, построенной на том, чтобы создать хозяйственную заинтересованность крестьянства в союзе с рабочим классом. Всякие предложения административного или экономического нажима на деревню отвергались поэтому по принципиальным соображениям. Е. Преображенский в «Вестнике Коммунистической Академии» из правильной посылки, что «чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства… тем меньше будет удельный вес накопления на его собственной производственной базе, т. е. тем меньше она будет питаться прибавочным продуктом работников социалистической промышленности»[126], делал потенциально опасный вывод, который легко было интерпретировать в антикрестьянском духе — «задача социалистического государства заключается не в том, чтобы брать с мелкобуржуазных производителей меньше, чем брал капитализм, а в том, чтобы брать больше…»[127]. Этот подход был подвергнут дружной критике. Во всяком случае, поначалу всякие предложения троцкистской оппозиции относительно того, чтобы увеличить нажим на крестьянство — путем ли повышения промышленных цен, путем ли изъятия хлебных запасов зажиточной части села — решительно клеймились как левацкая вылазка.
С одной стороны, партийное большинство, группировавшее вокруг Сталина, вполне удовлетворяли темпы восстановления народного хозяйства и та экономическая стабилизация, которые обеспечивались новой экономической политикой. Поэтому Сталин в полном согласии с Бухариным был горячим защитником нэпа, не стеснялся принимать в 1925 году резолюции о необходимости поддержки хозяйственного роста всего крестьянства, делая уступки даже и кулачеству (расширение свободы найма рабочей силы и аренды земли). Именно это дало повод «новой оппозиции» в декабре 1925 года поднять крик на XIV съезде о недооценке кулацкой опасности.
С другой стороны, над ними висела, как дамоклов меч, необходимость найти источники ускоренной модернизации российской экономики. А тут крестьянство однозначно выступало и как ресурс, и как неизбежная жертва такой модернизации. Недаром партийное большинство подвергло столь резкой критике концепцию Преображенского о первоначальном социалистическом накоплении — он посмел вслух произнести то, о чем, по мнению этого большинства, болтать не следовало. Вопрос состоял в том, как побудить крестьянство к жертвам во имя индустриализации страны? Заинтересовав его экономически в сотрудничестве с «городом» через кооперацию, и тем самым подтолкнув смириться с определенным экономическим нажимом, как надеялся Бухарин? Или все же не удастся решить эту проблему без жесткого силового давления — разумеется, опираясь и на расслоение самого крестьянства, и на использование насилия в оболочке привычных крестьянину общинных методов мироустройства?
Второе решение оказалось неизбежным, ибо для проведения в жизнь первого варианта нам очевидным образом не были отпущены историей необходимые сроки.
Заслуга Преображенского заключалась в том, что он открыто поставил перед собой проблему — где взять источники накопления для индустриализации, если приток капитала из-за рубежа нам в больших масштабах не грозит, колоний мы не имеем, а собственные внутрипромышленные накопления весьма ограничены узкими масштабами самой промышленности? Он увидел только один ответ — взять дань с крестьянства.
Такой ответ сразу же вызывал естественное возражение — а что тогда будет с рабоче-крестьянским союзом, на котором держится СССР? И как развиваться промышленности, если мы своими руками будем сужать для нее крестьянский рынок, составлявший тогда наибольшую часть нашего рынка сбыта вообще? Поэтому можно было понять пыл Н. И. Бухарина, с которым он бросился возражать Преображенскому. Бухарин полагал, что Советская власть, ведя неустанную работу по поддержке крестьянского хозяйства, по его втягиванию в кооперацию, по оказанию ему агрономической и зоотехнической помощи, через льготное снабжение сельхозтехникой, может поднять его производительность и укрепить влияние обобществленных форм хозяйства. Это дало бы нам возможность использовать крестьянские накопления для индустриализации, — против необходимости чего Бухарин вовсе не возражал, — но не на основе ограбления крестьян («внутренняя колония» по Преображенскому), а на основе роста крестьянской производительности.
Можно было бы поставить бы крест на идеях Преображенского и обеими руками проголосовать бы за программу Бухарина, если бы последний нашел способ, как заставить растущую сельскую и городскую буржуазию возлюбить социалистическое строительство, а ведущие империалистические державы — наперебой предоставлять нам долгосрочные кредиты, снабжать новейшей техникой и отбросить любые замыслы насчет развязывания новой войны. Слов нет, программа Бухарина выглядит как проект самого гладкого и наименее конфликтного движения к социализму, которая могла бы позволить избежать значительных хозяйственных потерь. Могла бы… Вот только не было у нас тех 30-40 лет, которые, по самой скромной мерке, требовались бы для реального воплощения этой программы в жизнь. Нам и двадцати лет не было отпущено!
Но как же быть с программой Преображенского? Неужели он прав, и у нас не было другого выхода, кроме как ограбить крестьянство во имя выживания революции, рискуя развязать нешуточный конфликт внутри страны? Надо ясно отдавать себе отчет:
Однако пока до решительного разрыва с началами нэпа в сельском хозяйстве дело еще не дошло. Председатель Совнаркома СССР А. И. Рыков на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 29 июля — 9 августа 1927 года подчеркивал: «смотреть на факт образования крестьянских хлебных запасов, как на попытку кулака бороться со строительством социализма, совершенно неправильно»[128]. Принятая резолюция звучала еще более категорично: «…объединенный пленум ЦК и ЦКК отвергает вздорные, рассчитанные на создание дополнительных трудностей в развитии народного хозяйства демагогические предложения оппозиции о насильственном изъятии натуральных хлебных излишков…»[129].
Причины, побудившие партию реализовать на практике не свои собственные решения, а «вздорные, демагогические предложения оппозиции», заключались в общем в действии тех же факторов, что привели к затруднениям в хлебозаготовительную кампанию 1925/26 года. Рост покупательной способности деревни не был в достаточной мере уравновешен предложением промтоваров, и это позволяло кулакам и частным торговцам взвинтить цены на хлеб на частном рынке, оттянув хлеб от плановых заготовителей.
Неудача хлебозаготовительной компании, безусловно, поставила тогда нас перед неизбежностью принятия чрезвычайных мер, чтобы избежать грозящего хозяйственного кризиса. Но серьезную опасность представляло обнаружившееся стремление к превращению этих мер в универсальную отмычку, перехлестывавшее всяческие границы партийных решений, социалистической законности и просто хозяйственной целесообразности. Причем стремление это имело корни не только на местах. «Боевой темп работы, большие задания и
Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 6-11 апреля 1928 года вынужден был дать детальную квалификацию этим явлениям: «Сюда относятся все методы, которые, ударяя не только по кулаку, но и по середняку, фактически являются сползанием на рельсы продразверстки, а именно: конфискация хлебных излишков (без всякого судебного применения 107 статьи); запрещение внутридеревенской купли-продажи хлеба или запрещение „вольного“ хлебного рынка вообще; обыски в целях „выявления“ излишков; заградительные отряды; принудительное распределение облигаций крестьянского займа при расчетах за хлеб и при продаже дефицитных товаров крестьянству; денежные выдачи по почтовым переводам, когда часть посылок выдается облигациями займа или другими бумагами; административный нажим по отношению к середняку; введение прямого продуктообмена и т. д. и т. п.
Объединенный пленум ЦК и ЦКК самым категорическим образом заявляет, что такого рода извращения партийной линии не имеют ничего общего ни с партийным курсом вообще, ни с теми экстраординарными мероприятиями, которые ЦК проводил в жизнь в связи с особыми трудностями, обнаружившимися во время текущей хлебозаготовительной компании»[131].
К сожалению, не прошло и двух лет, как эти слова были забыты, а еще через два года то, что было осуждено пленумом, оказалось возведено в ранг партийной добродетели.
Ведь не случайно уже тогда, в 1928 году, так и остался повисшим в воздухе вопрос, заданный Владимиром Маяковским:
А почему эта ситуация сделалась столь неожиданной? Неужели трудности в хлебозаготовках были и совершенно неизбежными, и не поддающимися никакому предвидению? Нет. Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 6-11 апреля 1928 года указал, что затруднения «не имели бы места при своевременном правильном сбалансировании основных элементов хозяйства и устранении недочетов хозяйственного и партийного аппарата»[133]. Вместе с этим «по мере ликвидации затруднений в хлебозаготовках должна отпасть та часть мероприятий партии, которая имела экстраординарный характер»[134].
Неустойчивость в сфере государственных хлебозаготовок подталкивала руководство партии и государства к форсированию создания крупного обобществленного производства в сельском хозяйстве. Трудности хлебозаготовок в начале 1928 года дали этим намерениям дополнительный толчок. Однако в вопросах коллективизации единоличных крестьянских хозяйств в 1928 году еще не просматривалось решимости пойти на крайние меры — для этого не было ни экономических, ни социально-политических возможностей, как не было и единства мнений в Центральном комитете ВКП(б). Поэтому первым шагом в создании противовеса зависимости в хлебозаготовках от настроений крестьянства, особенно влиятельной в деревне зажиточной прослойки, было избрано формирование новых зерновых совхозов. Предполагалось, что они сделаются высокоэффективными «зерновыми фабриками» и позволят, наряду с другими мерами (контрактация крестьянских посевов, сбыт зерна по договорам с кооперативными организациями и т. д.), создать определенные гарантии в сфере хлебозаготовок и возможность влиять на хлебный рынок.
Однако ход обсуждения этой проблемы на июльском (1928 года) пленуме ЦК ВКП(б) показал рост настроений, впоследствии пагубно сказавшихся как на коллективизации села, так и на выполнении первого пятилетнего плана. В деле создания новых совхозов пытались рвануться вперед без должного расчета, без ориентации на данные агрономической науки, при недостаточной материально-технической и кадровой базе. Раздавались, правда, на пленуме трезвые голоса, указывавшие на то, что без должной механизации сельскохозяйственных работ в новых совхозах придется прибегать к найму крестьян с тягловым скотом (лошадьми, волами), что вовсе не позволит превратить совхозы в эффективные «зерновые фабрики». H. М. Анцелович, председатель ЦК профсоюза работников земли и леса (Всеработземлес) обращал внимание на противоречащее рациональным севооборотам стремление занять земли этих совхозов пшеницей в течение многих лет подряд, что приведет к истощению почв[135]. При этом выступавший на пленуме руководитель ЦСУ Н. Осинский (В. В. Оболенский) указывал на то, что американские «зерновые фабрики» строились как раз на хищнической эксплуатации почв, что, после временного успеха, привело к их упадку и ликвидации[136]. Он призывал к созданию комплексных хозяйств, с наличием плодосменных севооборотов и развитием животноводства. Отмечал он и риск возрастания издержек производства зерна при предполагавшемся размещении совхозов в засушливой зоне.
Однако большинство участников пленума отнеслось к этим предостережениям шапкозакидательски. Одни ссылались на ряд агрономов, утверждавших, что на целинных и залежных землях можно 5-7 лет сеять зерно по зерну, и лишь затем переходить к правильным севооборотам. Другие вообще ограничивали свою аргументацию подчеркиванием политической важности создания крупного государственного зернового производства, а от ссылок на проблемы, связанные с решением этой задачи (нехватка техники, кадров, необходимость выработки рациональной агротехники и т. д.), просто отмахивались. И. В. Сталин свою аргументацию в пользу скорейшего создания зерновых совхозов также подкреплял в основном ссылками на преимущества социалистического хозяйства в деле организации крупного сельскохозяйственного производства[137]. Чем подобное нетерпение, вместо тщательной проработки и организации дела, сказалось впоследствии, мы еще увидим.
Сложность, однако, состояла в том, что прежними, чисто нэповскими методами, достичь ликвидации хлебозаготовительных затруднений и в само деле было невозможно. Приведенные выше данные показывают, что валовые сборы зерна целый ряд лет топчутся на месте, не в силах превзойти уровень 1913 года. Дальнейший рост сельскохозяйственного производства, отвечающий качественно возрастающим требованиям бурно развивающейся промышленности, возможен был лишь на базе новой техники. Применить же эту технику мелкое крестьянское хозяйство было не в состоянии, и даже зажиточные его слои были способны на это в весьма ограниченных пределах. Поскольку ставка на развитие крупнокапиталистических и интенсивных фермерских хозяйств была и политически неприемлема для партии, и требовала значительного времени для своей реализации, единственным выходом оставалось формирование крупного сельскохозяйственного производства на основе кооперации крестьянских хозяйств, экономически связывавшей их с социалистическим сектором. Это должно было обеспечить необходимое наращивание сельскохозяйственного производства и планомерное снабжение города сырьем и продовольствием.
Кооперативный замысел В. И. Ленина далеко не сразу получил в партии однозначное (не скажу категорически — правильное) толкование. Хотя на необходимости кооперирования крестьянства сходились все, в том числе и экономисты немарксистского направления, в понимании природы и направлений развития кооперации существовали значительные расхождения. В наиболее яркой форме это различие трактовок проявилось в разногласиях между двумя видными представителями экономической теории того периода — Н. И. Бухариным и Е. А. Преображенским, в работах которых столкнулись противоположные подходы к оценке главного направлении развития кооперации в деревне.
Е. А. Преображенский ставил вопрос следующим образом: «Когда Ленин в статье „О кооперации“ говорил о том, что кооперативные предприятия при нашей системе не отличаются от предприятий социалистических, он имел в виду не кооперацию в обмене, опирающуюся на мелкое товарное хозяйство в производстве, а производственную, являющуюся продолжением государственно-планового хозяйства»[138]. Соответственно этому Е. А. Преображенский, прежде всего, выдвигал на первый план задачу непосредственного производственного кооперирования крестьянства.
В этой концепции подчеркивается социалистический характер производственной кооперации, однако она лишается собственной, «кооперативной» специфики, будучи рассматриваема как всего лишь продолжение «государственно-планового хозяйства». Вопрос же о природе кооперации в обращении[139] не может быть сведен лишь к указанию на то, что она объединяет мелкие товарные хозяйства и, следовательно, как можно из этого заключить, имеет государственно-капиталистическую природу. Этот вопрос, как будет показано далее, гораздо сложнее.
Что же противопоставлял этой позиции Н. И. Бухарин? «Здесь нет кооперации в обращении, — пишет он в ответ на предложения Преображенского развивать коллективные хозяйства, — через которую, при помощи наших командных высот, мы втаскиваем массу крестьянства в общесоциалистическую хозяйственную систему. Вместо этого тов. Преображенский выставил второстепенные по своему значению и непосредственно производственные „с.-хоз. коммуны“. Слона тов. Преображенский не приметил»[140].
Итак, Н. И. Бухарин увидел значение кооперации в обращении как экономической формы связи крестьянского хозяйства с социалистическим сектором. Вот эту-то проблему вовсе проглядел Е. А. Преображенский, делая ставку на полное растворение коллективных хозяйств в государственном плановом хозяйстве, и не видя никакого социализма в «непроизводственной» кооперации. Но почему Н. И. Бухарин так скептически настроен по отношению к производственным кооперативам? Выходит, он и в самом деле был противником колхозов?
17 апреля 1925 года Н. И. Бухарин выступил с докладом на собрании актива Московской партийной организации. Именно там прозвучал печально-знаменитый лозунг, обращенный ко всем, в том числе и к кулацким слоям деревни: «Обогащайтесь!»[141] Там же им было заявлено, что не создание колхозов есть столбовая дорога крестьянства к социализму[142].
Итак, Н. И. Бухарин действительно против производственного кооперирования крестьянства…
Откуда же тогда в его докладе взялись следующие слова: «…снабжение тракторами и расширение электрификационной сети дадут возможность перейти от кооперирования в процессе обращения к процессу производства»[143]? Может быть, действительная позиция Н. И. Бухарина состояла не в агитации против производственного кооперирования крестьянства, как стали ее позднее интерпретировать? Может быть, действительная его позиция состояла в том, чтобы сначала обеспечить кооперирование крестьянства в обращении, экономически связать его с социалистическим сектором, привить первые навыки общественного ведения хозяйства, а уже затем, по мере создания еще и необходимой технической базы, переходить к производственному кооперированию, не делая ставку сразу на насаждение колхозов? Ведь именно такой подход разделялся тогда многими экономистами и имел под собой серьезные основания.
Во-первых, вплоть до конца 20-х годов крупное производство в сельском хозяйстве не имело материальной основы, обеспечивающей его индустриализацию, и носило, по определению экономистов того времени, мануфактурный характер[144]. В таких условиях нельзя было в достаточной степени выявить преимущества крупного производства, сделать его настолько экономически притягательным для крестьянства, чтобы обеспечить добровольный его переход к коллективному производству и создать на этой основе гарантированное снабжение города сельхозпродуктами. Поэтому скептицизм по отношению к быстрому росту колхозов как столбовой дороге к социалистическому сельскому хозяйству был оправдан отставанием материально-технической базы колхозного строительства.
Во-вторых, вполне оправданным является и сомнение в том, что крестьянство может и должно непосредственно переходить к высшим формам производственной кооперации, минуя ее первоначальные формы, не проходя более или менее длительной «школы» сбыто-снабженческой, кредитной, потребительской и т. п., кооперации. Именно этот последний путь является наиболее логичным, именно так вопрос ставился и в партийных решениях, подчеркивавших, прежде всего, роль кооперации в обращении. В решениях XIII съезда РКП(б) говорится: «…задача развитая кооперации есть прежде всего задача вытеснения из торговли частного капитала и тем самым создания сплошной связи между крестьянским хозяйством и социалистической промышленностью»[145]. Отмечая, что «кооперация должна организовать крестьянина и как производителя, и с этой точка зрения развитие сельскохозяйственной кооперации имеет колоссальнейшее значение»58, резолюция «О работе в деревне» в то же время предостерегала: «Действительные массовые успехи в области кооперирования процессов производства при нынешних орудиях труда могут быть достигнуты только с течением ряда лет. Именно поэтому съезд предостерегает против всякой нерасчетливой спешности, излишней регламентации, всякой погони за формой и за числом, часто могущих задержать действительное кооперирование крестьянства»[146].
В целом среди советских экономистов нечасты были нигилистические настроения по поводу первоначальных форм кооперации, подобные тем, какие высказывал Е. А. Преображенский. Однако сомнения в социалистической природе кооперации в сфере обращения имели широкое распространение. А. Гольцман считал социалистической только производственную кооперацию. Кооперация, с его точки зрения, приобретает социалистический характер лишь тогда, когда удается «сделать эти организации экономически зависимыми от рабочего государства»[147].
Колхозы же выступали для него как наиболее желательная форма кооперирования из следующих соображений: «Здесь в особенности налицо благоприятные условия для внедрения государственной власти в имущественные взаимоотношения между членами колхозов, снабжение инвентарем, семенами, рабочим скотома и проч., могут здесь привести, при более развитых формах, к прямому участию государства в качества главного руководителя и собственника средств производства. Поэтому эта форма является наиболее подходящей для проведения такого кооперирования населения, при котором в дальнейшем будет иметь место обобществление средств производства руках государственной власти»[148].
Редакция журнала «Большевик» (возглавлявшаяся тогда Н. И. Бухариным) сделала к цитируемой статье примечание: «Редакция
«Некоторые из наших экономистов склонны думать, — отмечалось в журнале „Большевик“, — что только производственное объединение крестьянства в коллективы можно отнести к социалистическому строительству, что же касается торговой деятельности кооперации, то, по их мнению, влияние ее на крестьянское хозяйство, пожалуй, ничем не отличается от влияния частной торговли, т. к. и та и другая способствуют развитию этого хозяйства как частного хозяйства»[150]. Ошибочность такой позиции хорошо показал Л. Н. Крицман: «Товарищеское объединение мелких хозяев может стать переходным моментом на пути к социализму, но может стать переходным моментом и на пути к капитализму (превращение в паевое товарищество мелких капиталистов); станет ли оно тем или другим, зависит прежде всего оттого, частью какой хозяйственной системы оно становится»[151].
Этот методологический подход был развит М. Беленьким: «Через сельскохозяйственную кооперацию оказывают организованное воздействие на крестьянское хозяйство социалистическая промышленность, система государственного кредита, объединенный потребитель и, наконец, государственные регулирующие и планирующие органы…»[152]. А это воздействие было довольно-таки существенным. Через сельскохозяйственную кооперацию государство закупило в 1927 г. 30,7
Сейчас мы имеем возможность более четко, нежели экономисты того времени, провести деление различных проявлений кооперативного движения на такие, которые имеют государственно-капиталистическую, переходную, либо социалистическую социально-экономическую природу. Принципиально это деление может быть проведено примерно следующим образом.
Когда возникают островки кооперируемого населения, — по снабжению ли, по кредитованию или по производству — ориентированные только на прибыль и рыночную конъюнктуру, то в социалистическом (рабочем) государстве это государственно-капиталистическая форма, поскольку она облегчает государству контроль и регулирование условий частного производства и обращения.
Когда мы имеем широкую сеть кооперативных объединений с широким участием массы трудящихся (опять-таки независимо от того, потребительская это кооперация, сбытовая или производственная), ориентированную на удовлетворение интересов своих пайщиков при их собственном активном участии, а также с высокой степенью государственного участия (например, финансово-кредитного) и влияния, то это переходная к социализму форма, означающая начало социалистического преобразования мелкого частного производства и обращения.
Когда кооперация вырастает в объединение трудящихся в общегосударственном масштабе, основываясь на обобществлении производства мелких производителей и создании крупного кооперированного производства, на обобществлении и сбыта, и снабжения, позволяющих планомерно регулировать его, на общественной инициативе пайщиков кооперации, самостоятельно участвующих в кооперативном регулировании производства и обращения, сращиваясь (но не сливаясь) с государственными планово-регулирующими и хозяйственными органами — перед нами «строй цивилизованных кооператоров», который Ленин считал равным социализму.
Итак, формы потребительской, сбыто-снабженческой и т. п. кооперации образуют необходимую ступень к кооперации производственной, и необходимое дополнение к ней. Через эти формы кооперации, а также используя систему контрактации крестьянских посевов, социалистическое государство развивало планово-гарантированные формы снабжения города сырьем и продовольствием, а крестьянства, в свою очередь — промышленными товарами. И. В. Сталин в лекциях об основах ленинизма, прочитанных им в Коммунистическом университете им. Я. М. Свердлова, назвал эту экономическую форму «домашней системой крупного государственного социалистического производства»[153].
Таким образом, не было никаких оснований для того, чтобы рассматривать различные формы непроизводственной кооперации только как переходную ступень к созданию коллективных хозяйств. Кооперация, разумеется, играла и эту роль. Однако, прежде всего, это была экономическая форма связи сельскохозяйственного и промышленного производства, форма, обеспечивающая экономическое своеобразие кооперативной формы собственности в деревне. Колхоз, включенный в систему сельскохозяйственной кооперации, и должен был составить в перспективе экономическую основу кооперативного сектора социалистического производства.
Эту истину прекрасно понимал известный теоретик сельскохозяйственной кооперации А. В. Чаянов, которому нельзя отказать в объективности теоретического анализа, когда он пишет в своей книге «Основные идеи и формы организации сельскохозяйственной кооперации»: «Коллективное хозяйство, как бы крупно оно ни было, не может заменить собою систему вертикальной концентрации земледелия (имеется в виду кооперация по линии сбита и закупок, переработки продукции и т. п. —
К сожалению, то, что понял немарксист А. В. Чаянов, не поняли некоторые марксисты, подвергавшие уничтожительной критике воззрения Е. А. Преображенского или А. Гольцмана, но на практике повернувшие развитие сельского хозяйства на тот путь, который вытекал из теоретических постулатов последних. Вряд ли это можно объяснить только теоретическими заблуждениями. И. В. Сталин не так уж плохо разбирался в аграрной теории и прекрасно отдавал себе отчет в значении всех форм кооперации. Решающую роль здесь сыграли причины другого рода. Чтобы понять эти причины, нужно сначала разобраться с развитием реальных экономических противоречий социалистического строительства в СССР.
2.3. История и теория: «варианты» развития социализма
Достаточно очевидно, что особые исторические условия могут накладывать своеобразный, иной раз весьма глубокий отпечаток на экономические формы становления и развития способа производства. Скажем, ранние эксплуататорские общества античного и азиатского типа настолько отличаются друг от друга, что это не дает возможности подвести их под один и тот же рабовладельческий способ производства. Капиталистический способ производства также демонстрирует весьма различные исторические варианты своего становления и развития. Широко известно так же то различие, которое проводил В. И. Ленин между «прусским» и «американским» путями развития капитализма в земледелии. Главное в этом различии — разная степень сохранения элементов прежних производственных отношений, разная степень разрыва с экономическим наследием феодального прошлого и соответственно этому разный темп экономического развития нового способа производства. Думается, что этот ленинский методологический подход может быть применен и к анализу становления социализма.
Какова была глубина разрыва с экономическим наследием капитализма в хозяйственной системе Советской России? Трудности эпохи «военного коммунизма» продемонстрировали невозможность для экономики нашей страны сразу же отбросить все, что было связано с капиталистическим прошлым. И действительно, мыслимо ли это было в стране, где пролетариат составлял меньшинство населения, сравнимое по численности с остатками эксплуататорских классов — мелких и средних капиталистов, торговцев-предпринимателей, кулаков? Мыслимо ли это было в стране, большая часть населения которой была связана с мелкотоварным крестьянским хозяйством, в полном соответствии с законом стоимости, постоянно выделявшем из своей среда капиталистические элементы? Именно это заставляло В. И. Ленина подчеркивать, что пока в Советской России для капитализма есть более прочная экономическая база, чем для социализма. И еще только предстояло, опираясь на политическую власть пролетариата, подвести под социализм необходимую техническую, экономическую и культурную базу.
Поэтому есть все основания задаться вопросом: а как такие условия повлияли на формы развития социалистических производственных отношений? Выше я уже показал некоторые черты переходного характера тех отношений, которые складывались в социалистическом секторе. Те элементы монополизма и выраставшего на его почве бюрократизма, которые неизбежно свойственны экономической системе с сохранением капиталистических хозяйственных форм, усугублялись крайне неблагоприятными условиями для изживания негативных последствий действия переходных производственных отношений. Культурная отсталость даже тонкого слоя участвующих в управлении коммунистов[156] являлась одним из наиболее серьезных препятствий к выработке небюрократических форм планомерного регулирования производства.
Ориентация на прибыль, на стихийно складывающуюся конъюнктуру рынка (в том числе и рынка рабочей силы) без уравновешивания элементами социалистической планомерности, без вовлечения в хозяйствование самого рабочего класса грозили усиленным развитием госкапиталистических тенденций экономической эволюции. А чем, как не системой государственного капитализма, является рыночная экономика под бюрократическим контролем? Опасность заключалась еще и в том, что сохранившийся слой эксплуататорских классов, в силу имевшихся у него навыков хозяйствования[157], вынужденно привлекался в аппарат управления и тем самым получал возможность оказывать существенное влияние на характер экономического развития. Но и вне госаппарата буржуазные элементы имели серьезные позиции для борьбы за влияние на основную массу населения — крестьянство[158]. Именно эти опасности видел В. И. Ленин в нэпе. Однако он был убежден, «что если мы усвоим всю громадную опасность, которая заключена в нэпе, и направим все наши силы на слабые пункты, то тогда мы эту задачу (т. е. задачу установить смычку с крестьянством и обеспечить на этой основе движение к социализму.
Такой путь — «в сто раз медленнее», по словам В. И. Ленина, — путь, на котором неизбежно и необходимо было широкое использование государственного капитализма, действительно обеспечивал хотя и медленное, но неуклонное движение вперед. В. И. Ленин подчеркивал даже: «было бы лучше, если бы мы раньше пришли к государственному капитализму, а уже затем — к социализму»[160]. И главный вопрос здесь действительно заключался в том, кто воспользуется выводами ситуации, кто кого будет контролировать, в чьих интересах, и в каком направлении будет эволюционировать этот госкапитализм?
А возможны были различные пути эволюции государственного капитализма в рабочем государстве. Ведь государственный капитализм не может быть сведен к участию государства в частных капиталистических предприятиях и его контролю над ними. Государственный капитализм может собою представлять и организованное рабочим государством в общенациональном масштабе производство, использующее экономические формы капитализма. Сам факт существования государственного капитализма показывает, сколь наивно представление, будто экономическая природа государственной собственности определяется характером государства. При помощи государственных средств производства в рабочем государстве может быть организовано и социалистическое, и государственно-капиталистическое (смешанные общества, аренда, концессии), и даже частнокапиталистическое (кулацкое хозяйство на национализированной земле) производство.
Поделиться книгой: