Помоги проекту - поделись книгой:
Система «военного коммунизма» позволяла обеспечить функционирование военного производства, и сбор необходимых ресурсов продовольствия для обеспечения городского населения. Но она не создавала экономической заинтересованности ни у рабочих, ни у крестьян, ни у хозяйственников, а потому характеризовалась пышным расцветом разного рода нелегальных и подпольных форм экономических отношений, в том числе нелегального товарообмена между государственными предприятиями, разбазариванием ресурсов и бесхозяйственностью. К слову сказать, именно детальный разбор системы «военного коммунизма», проделанный Людвигом фон Мизесом, послужил источником вдохновения всем последующим (как зарубежным, так и отечественным) критикам экономических основ социализма, как заведомо неэффективной и нежизнеспособной хозяйственной системы. С прекращением чрезвычайных условий гражданской войны отказ от этой системы стал неизбежностью.
Итак, вернемся к вопросу о том, какие же факторы сыграли важнейшую роль в формировании системы «военного коммунизма»?
Я вижу три основных фактора, оказавших решающее воздействие на возникновение этой системы. Два из них относятся к обстоятельствам конкретно-исторического характера, а один является фактором исторически долговременным. Речь идет, во-первых, о гражданской войне и неизбежно сопутствующей ей обстановке чрезвычайных мер, этой войной вынуждаемой. Во-вторых, гражданская война и раскол территории фронтами враждующих сторон привели к крайнему оскудению хозяйственных ресурсов Советского государства, что повлекло за собой необходимость крайне жестких мер по мобилизации и рационированию этих ресурсов. Наконец, третий, долговременный фактор, заключался в том, что формы государственно-капиталистического хозяйства и государственно-капиталистического регулирования производства были накануне революции развиты весьма слабо и в очень узких пределах. Это стало причиной перевеса в применении самых примитивных методов прямого администрирования и силового нажима в ущерб методам экономического расчета и регулирования, в том числе и из-за узкой социальной (и, тем самым, кадровой) базы революционных преобразований социалистического характера.
Так что же, радикальные идеологические установки, по-моему, вообще не сыграли роли в становлении и развитии «военного коммунизма»? Нет, почему же, сыграли, и немалую. Вот только к числу
Оглядываясь назад, можно констатировать, что не предполагавшаяся в конце 1917 — начале 1918 года политика «военного коммунизма» была своеобразным ответом на вопрос о возможности движения к социализму в относительно отсталой стране, не поддержанной пролетарскими революциями в более развитых странах. Это было временное решение, позволявшее продержаться и победить в гражданской войне, но не открывавшее возможности формирования эффективной хозяйственной системы, движущейся в сторону социализма. То, что отказ от «военного коммунизма» непосредственно был вызван растущим недовольством крестьянства, отражает тот факт, что «военный коммунизм» не соответствовал условиям движения к социализму в стране, где даже капиталистический уклад еще не стал господствующим.
Сочетание объективных (положение пролетариата как меньшинства населения) и субъективных обстоятельств (гражданская война) привело так же к свёртыванию многих элементов советской демократии. Вслед за этим неизбежно последовало и ограничение демократии внутрипартийной.
В результате к началу новой экономической политики социально-экономическая система Советской России подошла с миной замедленного действия, подложенной под перспективу движения к социализму. Понимание социализма как свободной ассоциации тружеников было по существу отодвинуто в сторону. Вместо этого произошло утверждение системы жесткой централизации экономического и политического управления, сосредоточение всех властных и хозяйственных функций в руках партийно-советского аппарата, быстро бюрократизировавшегося. Отстранение рабочих от управления производством, вопреки программе РКП(б), принятой в 1919 году, вскоре было возведено в принцип.
2.3. Итоги «военного коммунизма»: так как же строить социализм?
Новая экономическая политика была, по существу, еще одним ответом на вопрос о том, как можно идти к социализму в отсталой стране, не поддержанной мировой революцией. Большевики вернулись к признанию переходного характера экономической системы Советской России, вновь, как в начале 1918 года, заговорили о пользе государственного капитализма, и решили удержать в рамках государственного сектора лишь командные высоты в экономике, допустив развитие рядом с этим сектором так же государственно-капиталистического, частнокапиталистического, мелкобуржуазного и патриархального укладов.
Однако самый болезненный вопрос, — обсуждение которого большевистское руководство чем далее, тем менее было склонно допускать, — состоял в следующем: чем обеспечивается социалистический характер самого государственного сектора, тех командных высот, которые оставались в руках государства? Даже Ленин открыто выражал сомнение в чисто пролетарском характере этого государства, определяя его как рабочее государство с бюрократическим извращением. Это означало, что пролетариат непосредственно не осуществляет политическую власть, а доверяет эту власть бюрократии. Проблема, соответственно, сводилось к тому, в какой мере рабочим удастся сохранить контроль над своей собственной бюрократией. От решения этой проблемы зависел и ответ на вопрос о том, какова будет социально-экономическая природа управляемого бюрократией государственного сектора хозяйства.
К сожалению, противостоящая бюрократии альтернатива в виде социальной самодеятельности рабочего класса оказалась не способна обеспечить функционирование экономики на основе принципа «свободной ассоциации». Тенденция к рабочему самоуправлению была весьма заметной, но явно недостаточно сильной и эффективной в своих усилиях, ибо под ней не было широкой социальной базы и прочных социальных традиций. Тем не менее, эта тенденция продолжала действовать и оставалась важным фактором функционирования хозяйственной системы на всем протяжении гражданской войны. Недостаточному влиянию этой альтернативы немало способствовало истощение сил рабочего класса и его значительное деклассирование в силу глубокой хозяйственной разрухи в 1918-1921 годы.
Пролетарское государство (хотя в его пролетарском характере уже сомневались и сами его руководители) смогло, конечно, сравнительно легко национализировать крупную и среднюю промышленность. Но что делать дальше с этим разрушенным войной островком промышленности и в значительной мере деклассированным пролетариатом, окруженным морем мелкобуржуазного, а по большей части даже и патриархального крестьянства? Из чего тут, собственно, можно строить социализм?
Вместе со спадом революционной волны на Западе исчезли и надежды на помощь победоносного пролетариата развитых стран (по крайней мере, в ближайшую историческую перспективу). Что же делать? Отказаться от перспектив строительства социализма, вернуться к чисто буржуазной программе (как предлагали меньшевики)? Но в стране уже сложилась столь своеобразная конфигурация политических сил, что отказ от выдвижения социалистических целей становится для большевиков невозможным. Именно социалистические лозунги обеспечили им поддержку пролетариата и оправдывают их пребывание у власти. В противном случае, вместе с отказом от социалистических целей, они неминуемо теряют власть. А при тогдашнем политическом положении в России и в мире вместе с властью они не только неминуемо потеряли бы и головы, к чему, впрочем, большевики были готовы. Гораздо серьезнее их волновала перспектива с утратой власти превратить Советскую Россию в поле ожесточенного соперничества милитаристских клик, выпестованных «белым» движением, и находящихся в прямой зависимости от интересов различных групп иностранного капитала.
Признавая буржуазно-демократическую составляющую революции, большевики именно в достижении социалистических целей видели возможность вырваться из хозяйственной отсталости. А без решения этой последней задачи нельзя было надеяться на выживание страны в условиях международной политической изоляции. Но как построить социализм в стране, которая в материальном отношении еще и в преддверии социализма не находится?
Ленина весьма беспокоила эта коллизия. В конце концов, он предлагает выход, в общем, не находящийся в непримиримом конфликте с марксистской теорией. Пролетариат должен продолжать удерживать государственную власть, допуская в меру развитие капитализма под своим контролем. По мере того, как с ростом этого государственного (в данном случае — контролируемого пролетарским государством) капитализма будут развиваться и производительные силы, необходимо при помощи государственной власти концентрировать ресурсы на развитии современной промышленности, электрификации страны, подъеме культурного уровня народа, на вовлечении крестьянства в кооперацию. Тем самым, одновременно с ростом капитализма, и отчасти на основе этого роста, будут закладываться материальные предпосылки социализма, и обеспечиваться постепенный рост социалистического уклада. А там, глядишь, и революция на Западе дозреет…
Но получится ли осуществить эту идею на практике? Не будут ли растущие хозяйственные силы буржуазного уклада (вместе со значительной частью крестьянства, вовлеченного в товарный оборот) направлены против сковывающей их политической оболочки пролетарского государства? Эта угроза мелкобуржуазного термидора осознавалась Лениным как «основная и действительная опасность»[45]. Впрочем, Сталин справился с этой опасностью,… но открыл дорогу другой.
2.4. Переоценка шансов с позиций сегодняшнего дня
Сегодня эта постановка вопроса Лениным выглядит как чрезмерно оптимистическая. И дело здесь — с точки зрения марксистской теории — не только в известном теперь конечном результате попыток строительства социализма в СССР. Накал классовых противоречий пролетариата и буржуазии в условиях только что утвердившегося на Западе промышленного капитализма привел к ошибочной оценке степени готовности капитализма к социалистическим преобразованиям. Между тем в начале XX века развитие материальных и экономических предпосылок социализма — в том виде, как они были обоснованы в марксистской теории[46] — не давало еще достаточных оснований для такого вывода.
Поэтому ошибка Ленина заключалась не в его идее провести «достройку» совершенно недостаточной материальной базы для социализма руками капиталистов и мелкой буржуазии под контролем пролетарского государства. Такая идея при определенных условиях могла бы сработать — хотя она была очень рискованной и никаких гарантий конечного успеха не давала. Ошибка заключалась в оценке уровня тех задач, которые надо было решить, чтобы создать для социализма необходимые материальные основания.
Два основных пункта, на которые напирал Ленин — «крупная промышленность, способная преобразовать и земледелие», и всеобщая грамотность населения — такими основаниями не
Приходится констатировать, что в первой четверти XX века даже и победоносная пролетарская революция в странах Запада, если бы она произошла, ничего не могла бы исправить в этом отношении. Социалистическая революция осталась бы преждевременной.
Между прочим, классики марксизма, хотя и переоценивали близость социалистической революции, все же достаточно хорошо понимали все опасности преждевременного взятия власти пролетарской партией. Можно напомнить то, что писал Энгельс в 1853 году применительно к Германии (и что в еще большей степени оказалось верно по отношению к России):
«Мне думается, что в одно прекрасное утро наша партия вследствие беспомощности и вялости всех остальных партий вынуждена будет стать у власти, чтобы в конце концов проводить все же такие вещи, которые отвечают непосредственно не нашим интересам, а интересам общереволюционным и специфически мелкобуржуазным; в таком случае под давлением пролетарских масс, связанные своими собственными, в известной мере ложно истолкованными и выдвинутыми в порыве партийной борьбы печатными заявлениями и планами, мы будем вынуждены производить коммунистические опыты и делать скачки, о которых мы сами отлично знаем, насколько они несвоевременны. При этом мы потеряем головы — надо надеяться, только в физическом смысле, — наступит реакция и, прежде чем мир будет в состоянии дать
Так что же, большевики попали в совершенно безвыходный политический и экономический тупик? Не совсем. Оставались шансы и на успешное продвижение к основам социализма внутри страны, и возможности, связанные с развитием мирового революционного процесса. Последующее развитие событий — мировой кризис 1929-1933 годов и связанное с ним противоборство левых, социалистических, и праворадикальных проектов выхода из этого кризиса, — показало, что борьба за социализм в Европе не снята полностью с повестки дня. Несколько иное развитие событий внутри СССР могло бы дать дополнительный импульс социалистическому движению в Европе в ходе схватки с фашизмом…
Однако Выход, реализованный на практике, был произведен уже не на основе большевистской программы и, в конечном счете, партией, которая и по своим идейным основам, и по своей организационной структуре была уже не той партией большевиков, что брала власть в 1917 году.
Уже в годы гражданской войны большевики, вопреки своей программе, все дальше и дальше двигались по пути отстранения рабочих и их организаций от управления производством. Этот период явственно продемонстрировал нам превращение замысла «свободной и равной ассоциации тружеников» в систему «государственного социализма». Бюрократия в этих условиях оказалась и более эффективным способом организации управления, и более активным и энергичным социальным слоем.
Задачи буржуазной революции вместо буржуазии стал решать не столько рабочий класс, выстраивающий социалистические отношения, сколько бюрократия[48]. Пока она была тесно связана по происхождению с пролетарской властью и подчинялась господствующей большевистской идеологии, можно было еще вести речь о том, что перед нами бюрократизированное рабочее государство, где бюрократия выступает от имени пролетариата, и, в общем, в его интересах. Но что же связывало интересы бюрократии и интересы рабочего класса?
Механизм политической власти? Вряд ли. Окончательно сложившаяся к 1922 г. абсолютная монополия большевистской партии на власть сделала демократический механизм республики Советов формальностью. И даже в той части, где рабочие еще могли воспользоваться своими политическими правами, они на деле были мало способны реализовать эти права. А чем дальше, тем больше сконцентрированная в рядах большевистской партии бюрократия (в полном согласии с бюрократией беспартийной) выхолащивала возможность контроля над собой со стороны пролетариата.
Стремление к социализму? Революционный порыв 1917 года еще не угас полностью, и такого рода настроения, вполне очевидно, были свойственны как части рабочего класса, так и части партийной бюрократии. Однако, по своему объективному положению в системе общественного производства, достигнутому уровню культуры и сложившейся в начале 20-х гг. социальной психологии никакой особой необходимости в
Тем не менее, общие настроения и интересы, связывающие бюрократию и рабочих, были. Во-первых, это их общее нежелание допустить реставрацию частнохозяйственного капитализма. Во-вторых, их общая заинтересованность в росте промышленности. И, в-третьих, идеология, обосновывающая предыдущие два пункта, и унаследовавшая некоторые традиционные марксистские лозунги.
2.5. Эволюция социально-экономического строя Советской России от военного коммунизма к нэпу
Социально-экономическая политика советской власти в первые пятнадцать лет ее существования претерпела несколько серьезных и крутых поворотов.
В 1917-1918 гг. произошел кратковременный взлет, а затем упадок органов рабочей самодеятельности, начавшийся с осуществления рабочего контроля над производством и попыток наладить непосредственное рабочее управление. Этот же период был периодом наибольшей активности Советов, опиравшихся на социалистическую многопартийность. Гражданская война нанесла удар как по рабочему самоуправлению, так и по советской демократии. В течение 1918 года произошли перемены, заставившие В. И. Ленина охарактеризовать Советскую Россию как рабочее государство с бюрократическим извращением. К концу гражданской войны сначала фактически, а затем и формально была ликвидирована советская многопартийность.
Следует, однако, специально подчеркнуть, что обрисованная мною тенденция к бюрократизации управления страной и ослабления прямого влияния на аппарат управления со стороны рабочего класса была и не единственной, и внутренне противоречивой. Аппарат Советской власти — и политический, и хозяйственный, и военный, — функционировал при опоре на массовую активность рядовых рабочих и служащих. Более того, без такой массовой поддержки этот аппарат не мог бы справиться с возложенными на него задачами. Без социальной самодеятельности низов была бы невозможна ни победа в гражданской войне, ни налаживание функционирования хозяйства в сложнейших военных условиях. Ведь, несмотря на социальную пестроту государственного и партийного аппарата, ведущую роль в нем играли участники революции, профессиональные революционеры, активисты рабочего движения, люди, весь прежний уклад жизни которых нацеливал их на социально-преобразующую роль и на взаимодействие с трудящимися массами.
Разумеется, превратившись в государственных служащих, они изменили свой социальный статус, который стал оказывать воздействие на их социальную и индивидуальную психологию. Но человек с сформировавшейся личностью не так просто меняется под давлением обстоятельств: хотя бытие и определяет сознание, но лишь в конечном счете.
Поэтому советская и партийная бюрократия, с одной стороны, стремилась эмансипироваться от контроля снизу, а с другой стороны, вынуждена была допускать и даже развивать некоторые формы такого контроля в качестве средства повышения эффективности работы самого аппарата управления. Наконец, хотя я и констатирую постепенное угасание роли рабочей самодеятельности и рабочего самоуправления, социальное творчество масс еще долгое время оставалось важнейшим фактором развития советского общества, отчетливо проявившим себя в годы первых пятилеток и во время Великой Отечественной войны, не исчезнув полностью и в позднейшие времена, даже в эпоху «застоя».
Сама природа хозяйственной и политической бюрократии Советского государства, получившей полномочия именно для социалистической организации производства, вынуждала ее опираться на реальные атрибуты социализма, формируемые в интересах и при участии широких масс, на импульс Великой Революции, ибо иной широкой социальной опоры у нее попросту не было. Вся последующая история СССР характеризуется развитием острых противоречий между тенденцией к бюрократизации общественного строя, и прорастания через бюрократическую корку ростков реального социального творчества масс. И лишь спустя многие десятилетия эти противоречия были разрешены самым мрачным образом…
Политика «военного коммунизма», введенная под влиянием гражданской войны, имела своим первоначальным импульсом необходимость концентрации всех материальных ресурсов на решении военных задач и обеспечила выживание советской власти. Эта эпоха характеризуется наработкой первого опыта управления экономикой в народнохозяйственном масштабе. Именно тогда были опробованы первые шаги плановых методов управления производством, балансовых расчетов, распределения продукции и организации снабжения населения в плановом порядке. Стоит напомнить, что знаменитый план ГОЭЛРО был создан именно в период «военного коммунизма» — и от него впоследствии вовсе не отказались. При всех недостатках планового администрирования эпохи «военного коммунизма» оно все же экономически обеспечило существование страны в горниле гражданской войны, и, более того, военно-экономическую победу над белым движением, поддержанным интервенцией «великих держав».
Одновременно, однако, эта политика породила иллюзии, что жесткая всеохватывающая централизация управления экономикой — это и есть прямой путь к социализму. Несостоятельность этой сверхцентрализации и отказа от использования денежных экономических критериев хозяйствования для решения задач мирного экономического развития стала очевидной сразу по окончании гражданской войны.
По данным Государственной Плановой комиссии, производительность промышленности в эти годы резко сократилась (см. табл. 1).
Годы | Цензовая промышленность | Мелкая промышленность | Вся промышленность
1916 | 116,1 | 88,2 | 109,4
1917 | 74,8 | 78,4 | 75,7
1918 | 33,8 | 73,5 | 43,4
1919 | 14,9 | 49,0 | 23,1
1920 | 12,8 | 44,1 | 20,4
При анализе данных таблицы следует учитывать неполную сопоставимость данных: если в 1916 году показано производство на территории всей Российской империи, то в 1920 году — без Польши, Финляндии, Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии, Закавказья и Дальнего Востока. Таким образом, реальные масштабы сокращения промышленного производства по этим данным сильно преувеличены. Однако факт многократного сокращения выпуска промышленных изделий неоспорим.
Особенно резкое недовольство политика «военного коммунизма» (политика продразверстки) вызывала у крестьянства, что, в том числе, обернулось сокращением посевных площадей во многих крестьянских хозяйствах до потребительской нормы. Поэтому переход к новой экономической политике стал неизбежным.
Новая экономическая политика стала в определенном смысле возвратом к той линии, которая намечалась в конце 1917 — начале 1918 года. Эта политика признавала развитие товарных отношений и капитализма под государственным контролем, допускала в ограниченных масштабах частную собственность на средства производства при сохранении командных высот (крупная промышленность, банки, связь, железнодорожный транспорт, национализация земли) в руках государства.
Однако нэп не привел ни к восстановлению советской демократии, ни к оживлению органов рабочего управления производством. Многопартийность была ликвидирована, а линия на отстранение рабочих от участия в управлении получила официальную санкцию. Фактически оформилась концентрация управления политическими и хозяйственными делами в руках бюрократии, что неизбежно вело к дальнейшему отстранению пролетариата от экономической и политической власти. В правящей большевистской партии эти тенденции не встретили серьезного сопротивления. Отстранение рабочих от решения хозяйственных вопросов последний раз стало предметом внутрипартийной полемики на X съезде ВКП(б), во время так называемой дискуссии о профсоюзах, когда с критикой официальной линии выступили «рабочая оппозиция» и группа демократического централизма, оказавшиеся в незначительном меньшинстве.
Политическая власть, представляющая классы, составляющие меньшинство общества (если оно не заключает с большинством устойчивого социального компромисса), не может опираться на последовательную демократию. Компромисс между городскими средними слоями, рабочим классом и крестьянством, достигнутый в ходе революции, исчерпал себя к началу нэпа, а сделанная нэпом уступка крестьянству делала его терпимым к власти бюрократизированного рабочего государства, но не делала его политическим союзником этой власти.
Однако свертывание демократии в условиях власти меньшинства, если принять во внимание социальную структуру этого меньшинства в условиях СССР начала 20-х годов, имеет свою неумолимую логику. Политический контроль внутри правящих классов сосредотачивается в руках бюрократии, чтобы не допустить какого-либо размывания твердости политической власти, возможного в силу борьбы разных течений внутри пролетариата и между этим последним и бюрократией. Власть рабочего класса подменяется властью его авангарда, о чем политические вожди СССР как-то раз даже неловко проговорились, заведя речь о диктатуре партии на XII съезде РКП (б), а Г. Е. Зиновьев даже заявил о диктатуре ЦК: «Нам нужен
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Нэп: продолжение революции или отступление?
Глава 1
«…Основная и действительная опасность»
Новая экономическая политика до сих пор служит блестящим образцом гибкого подхода к объективным экономическим условиям. Ленинские идеи того времени до сих пор являются источником, в котором ищут ответы на вопросы современности, желая найти опору в том умении, с которым В. И. Ленин ставил на службу строительству социализма все и всяческие экономические формы, чрезвычайно далеко выходящие за рамки социалистического идеала и даже прямо враждебные ему.
«…Все должно быть пущено в ход, чтобы оживить оборот во что бы то ни стало. Кто достигнет в этой области наибольших результатов, хотя бы путем частнохозяйственного капитализма, хотя бы даже без кооперации, без прямого превращения этого капитализма в государственный капитализм, тот больше пользы принесет делу всероссийского социалистического строительства, чем тот, кто будет „думать“ о чистоте коммунизма, но практически оборота не двигать» — писал В. И. Ленин в 1921 году в своей брошюре «О продовольственном налоге»[50].
Эти слова и сейчас звучат своевременным предостережением тем, кто больше всего озабочен изображением лика социалистической непорочности, нежели изысканием действенных путей подвести под движение к социализму более прочную и надежную экономическую основу, нежели та, которой он обладал в СССР. Ведь без решения этой задачи невозможно рассчитывать на новый прорыв к социализму, который не споткнулся бы о те преграды, которые привели к гибели советскую модель.
Я в свое время и сам успел отдать некоторую дань стремлению не допустить нарушения чистоты социализма, которое за вполне теоретически обоснованным сомнением скрывало собственное неумение встать на почву трезвой практической постановки вопроса. Жизнь, однако, хороший, хотя и не всегда вежливый учитель.
Поэтому, отказавшись от былого скептицизма по поводу товарного производства, пожалуй, не грех кое-что напомнить и тем, кто ищет в успехах новой экономической политики универсальную отмычку от всех проблем современности. Ведь нэп принес с собой не только выход из разрухи и голода, терзавших Советскую Россию. «…Это есть отчаянная, бешенная, если не последняя, то близкая к этому, борьба не на жизнь, а на смерть между капитализмом и коммунизмом»[51] — вот как оценивал обстановку нэпа В. И. Ленин в 1922 году. И так же смотрели на нэп люди по другую сторону баррикад. Об этом В. И. Ленин счел необходимым сказать немало резких слов на XI съезде РКП(б).
«…Приходит номер „Смены Вех“ и говорит напрямик: „У вас это вовсе не так, это вы только воображаете, а на самом деле вы скатываетесь в обычное буржуазное болото, и там будут коммунистические флажки болтаться со всякими словечками“… Такую вещь очень полезно посмотреть, которая пишется не потому, что в коммунистическом государстве принято так писать, или запрещено иначе писать, а потому, что это действительно есть классовая правда, грубо, открыто высказанная классовым врагом»[52]. Но главное, по В. И. Ленину, заключается здесь не в том, что сказанное Устряловым было выражением желаний классового противника. Мало ли каких реставраторских мечтаний не возникало по поводу Советской власти! Дело в другом: «Сменовеховцы выражают настроение тысяч и десятков тысяч всяких буржуев или советских служащих, участников новой экономической политики. Это — основная и действительная опасность»[53].
Но прав ли был В. И. Ленин, оценивая опасность нэпа именно таким образом? Как известно, буржуазное перерождение тогда не состоялось, наоборот, — с преодолением нэпа нас поджидали опасности совсем иного рода. Не призрак ли буржуазной опасности сыграл злую шутку с экономическим курсом Советской власти, побудив отбросить рациональные, расчетливые и доказавшие свою эффективность приемы и методы новой экономической политики?
1.1. Производственные отношения, возникающие на базе незрелых предпосылок социализма
Возникавшие в ходе революции действительные социалистические элементы производственных отношений (и социально-экономических отношений вообще, и надстройки) представляли собой лишь неорганические фрагменты возможного социализма, то есть «проекта» выращивания объективно возможного общества как продукта развития и кризиса позднего капитализма. Когда я говорю «неорганические фрагменты», я имею в виду
Его можно было бы охарактеризовать как социально-экономическую систему, переходную между капитализмом и социализмом (не
Таким образом, моя позиция расходится с позицией тех, кто определяет экономические основы советского строя только в рамках дихотомии «государственный капитализм — не государственный капитализм». Категорически отвергаю я и позицию тех, кто считает возможным употреблять слово «социализм» для характеристики советского общества — будь то социализм казарменный или мутантный[54], деформированный или переродившийся… За такого рода терминами можно признать лишь статус образных выражений. Я вижу наличие в советском обществе значительных элементов социализма, но это еще не дает достаточных оснований называть само это общество, как целое, социалистическим. Поэтому я готов признать правомерность применения упомянутых выше терминов
Диалектика экономических основ советского строя заключалась в том, что это была пестрая смесь добуржуазных, раннебуржуазных, зрелых капиталистических (в том числе и государственно-капиталистических) экономических отношений, сквозь которые пытались прорасти отдельные ростки социализма. Социалистические производственные отношения развивались при недостаточных для них материальных предпосылках, но в силу революционного изменения структуры экономического строя, в силу факта насильственного вторжения в производственные отношения и отношения собственности, они пытались распространиться на все общественное производство. В результате не только социалистические производственные отношения оказывались деформированы, но были подвержены деформации и все несоциалистические элементы, которым в острой борьбе навязывалась социалистическая оболочка. Таким образом, все экономические элементы данного переходного общества носили несформировавшийся, нецелостный, фрагментарный характер[55].
Так, например, в национализированном (государственном) секторе можно уже в 20-е годы видеть смесь отношений государственно-капиталистических (коммерческий расчет, форма найма, сдельная зарплата), социалистических (различные формы участия работников в управлении, использование доходов предприятий и государства на социальное развитие работников, выходящее за рамки оплаты цены их рабочей силы) и даже добуржуазных (подсобные хозяйства предприятий и их работников). И ни одно из этих отношений не охватывает этот сектор во всей его целостности, и не образует самостоятельной подсистемы экономических отношений. Эти частичные отношения переплетаются друг с другом, «врастают» друг в друга, образуя своеобразные (в силу деформированности складывающих их отношений) переходные экономические формы.
В том, что касается ростков социализма, их фрагментарность и де-формированность определялась не только отсутствием для них адекватного материального базиса внутри России, но и невозможностью придать строительству социализма международный характер. Буржуазные (и добуржуазные) отношения также были деформированы как в силу своего рода «поглощения» их формальными социалистическими отношениями, так и в силу своеобразных социально-классовых и политических условий развития советского строя. Эти же условия определили возможность существования той пестрой, мозаичной, фрагментарной системы отношений, которую я обрисовал выше.
В такой обстановке рабочее государство, испытывая к тому же давление со стороны частнокапиталистического и мелкотоварного укладов, имеет объективные предпосылки для перерождения, а экономическая система переходной экономики — для обратной эволюции. Именно эту опасность В. И. Ленин назвал основной опасностью, которая заключена в нэпе. Однако иной возможности движения к социализму, тем более в условиях капиталистического окружения, для нас не существовало[56].
Единственный шанс укрепления, а не разложения социально-экономических основ социализма состоял в проведении активной экономической политики, направленной на преобразование хозяйственных форм таким образом, чтобы превратить их в формы социально-экономического творчества пролетарских масс. Только такое массовое творчество составляет надежную основу для формирования социалистических производственных отношений. Но на начальном этапе строительства социализма неизбежна опора пролетарского движения на аппарат государственной власти, диктатуры пролетариата для регулирования экономических отношений. Поэтому именно в таком регулировании экономики аппаратом рабочего государства было бы логично искать противовес монополистическим и бюрократическим тенденциям, порождаемым элементами госкапитализма в социалистическом секторе. Нагрузка, возлагаемая на государственное регулирование экономики, была тем более велика, что требовалось не только создать противовес стихийным действиям «советских монополистов», но и обеспечить концентрацию их ресурсов и их усилий на задачах коренной реконструкции материально-технической базы промышленности. А такой переворот во всей структуре производства не мог быть произведен лишь на основе трестовской самодеятельности в рамках хозрасчетных методов хозяйствования.
1.2. Монополизм и бюрократизм в нэповской хозяйственной модели
О противоречиях экономики переходного периода написано достаточно много и не стоило бы вновь обращаться к этому, в принципе, казалось бы, достаточно ясному вопросу, если бы не одна деталь. Экономические противоречия переходного периода от капитализма к социализму и историками, и экономистами рассматривались в советскую эпоху почти исключительно как противоречия между различными экономическими укладами. Важнейшую роль среди этих укладов играл сектор, именовавшийся социалистическим, хотя точнее было бы назвать его социализированным, ибо социалистическим он был лишь в потенции. Совершенно справедливо утверждение, что от развития экономических отношений и экономических противоречий между социализированным и капиталистическим, социализированным и мелкотоварным секторами, от решения вопроса о том, за кем пойдет большинство крестьянства, зависела судьба социализма. Но не менее справедливо, что характер разрешения этих противоречий едва ли не в определяющей степени зависел от того, как будут развиваться социально-экономические противоречия внутри самого социализированного сектора. Вот эти-то противоречия и оказалась оставшимися в тени для официальной советской науки, а после демонтажа советской системы интерес к анализу внутренних противоречий государственного и кооперативного секторов свелся почти исключительно к выискиванию промахов, ошибок и неудач. А между тем в понимании этих противоречий лежит, пожалуй, корень решения всех последующих проблем развития советской экономической системы.
Переход к новой экономической политике позволил большевикам вернуться к первоначальному замыслу экономических преобразований на переходный период, сформулированному еще в начале 1918 года, но не осуществившемуся из-за гражданской войны. Нэп, разумеется, характеризовался и учетом того опыта, как позитивного, так и негативного, который был наработан за 1918-1920 годы. В частности, были учтены как достижения, так и ошибки и промахи «военного коммунизма», а также экономические преобразования, проведенные коалиционным социалистическим правительством Дальневосточной республики (ДВР) еще до перехода к новой экономической политике в остальной Советской России.
Восстановление экономики на основе переходных отношений, опирающееся на признание значительной роли товарного производства и капитализма, требовало как налаживания товарооборота между городом и деревней, заменяющего былую продразверстку, так и обслуживающего этот оборот денежного обращения. Денежная реформа Сокольникова, несомненно, учитывала опыт восстановления золотого стандарта в ДВР в 1920 году. Однако Советская Россия не располагала такими запасами золота, которые позволили бы стабилизировать рубль на основе прямого размена на золото. Поэтому был избран путь постепенного, ограниченного введения в оборот устойчивой валюты (червонца), курс которого лишь частично обеспечивался золотом (причем оригинальным способом — путем скупки государством червонцев за золото на «черном» валютном рынке), а частично — другими высоколиквидными товарами.
Второй составляющей реформы Сокольникова было, выражаясь современным языком, введение жестких бюджетных ограничений для государственных предприятий, путем перевода их на хозяйственный расчет. Расходы государственного бюджета подверглись жесткой ревизии в сторону сокращения, но Сокольников этим не ограничился — он также наладил эффективную налоговую систему, позволявшую создать для бюджета надежную доходную базу.
Нэповские преобразования достаточно быстро сказались на росте крестьянского производства, интересы которого были в значительной мере удовлетворены предоставленной свободой хозяйственного оборота и перехода на нормальные налоговые отношения с государством. Промышленность, в силу ее более высокой капиталоемкости, восстанавливала свою работу несколько медленнее, и со значительными проблемами (высокая безработица, борьба за преодоление убыточности множества предприятий, борьба за устранение излишних издержек производства и элементарной бесхозяйственности и т. д.).
Переход государственных трестов и предприятий на начала хозяйственного расчета отнюдь не дал таких очевидных и немедленных результатов, какие были достигнуты всего за год-два благодаря внедрению начал новой экономической политики в сельскохозяйственное производство и заготовки. Более того, после краткого периода восстановления «нормального» рынка и стабилизации рубля погоня гострестов за прибылью привела к непомерному вздутию цен и кризису сбыта в условиях жестокого товарного голода в стране. Возникла знаменитая проблема «ножниц цен» — резкого расхождения завышенных цен на промышленные товары, производимые в основном социализированным сектором, и заниженных — на продовольствие и сельскохозяйственное сырье, являвшиеся продукцией мелкокрестьянского производства.
Однако и промышленность вскоре уверенно ступила на дорогу экономического роста. Не следует забывать, что при этом был обеспечен высокий темп восстановительного развертывания промышленности, которая уже в 1925 году достигла довоенного уровня производства. Однако жесткие условия хозяйственного расчета оказались не только мощным стимулом хозяйственной инициативы, но и поставили промышленность СССР под удары непредсказуемых колебаний рыночной конъюнктуры. И не только ее. Ведь рынок должен поступать, вроде бы, как автоматический регулятор: если товары не расходятся, не находят покупателей, то производитель вынужден снижать цену или менять ассортимент, пока рыночное равновесие не восстановится. Этого, однако, не произошло. Кризис сбыта не желал рассасываться сам собой. Потребовалось государственное вмешательство, государственное давление на промышленные цены в сторону их снижения, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Но в 1925/26 году вновь произошел скачок цен — розничные цены на промтовары выросли на 10-11 %[57]. Снижение себестоимости в промышленности остановилось. Если в 1924/25 году она снизилась на 13,3%, то в 1925/26 году — выросла на 1,7 %[58]. Раствор «ножниц цен» между сельскохозяйственными и промышленными товарами вновь увеличился. И опять понадобились меры давления на промышленные цены в сторону их понижения.
Почему же так Произошло? Почему «не захотел» работать автоматический регулятор — рынок, на безотказную работу которого и по сей день возлагается столько радужных надежд? Таким вопросом не преминули задаться и экономисты того времени (отнюдь не уступавшие, к слову сказать, современным, в умении ставить острые вопросы и искать ответы на них).
«Но как же кризис сбыта, так сказать сам не повлек снижения цен?» — ставил вопрос Н. И. Бухарин в журнале «Большевик». — «А очень просто: в силу стопроцентной монополии в промышленности, которая имела до тех пор гарантированный государственный кредит и поэтому не имела достаточных стимулов к завоеванию рынка путем более дешевых цен.
Это привилегированное положение, уже породившее явления монополистического загнивания и застоя…»[59].
Только государственное регулирование цен оказалось способным преодолеть отрицательные стороны этого монополизма, заставив промышленность, под угрозой еще большего падения прибылей в результате сжатия кредитования и снижения цен, повернуться лицом к нуждам потребителя и найти возможность сократить себестоимость производства (и торговые издержки). «Сломлено было монополистическое чванство, которое социалистическую добродетель видело не в усилиях по улучшению смычки с крестьянином, а в административных прерогативах, позволяющих брать что угодно, как угодно, а в случае затора и торгового главзапора идти в госкассу и получать кредиты за заслуги перед социалистическим отечеством»[60].
Такую же оценку давала произошедшему и XIII конференция РКП(б): «Возникшие в борьбе за овладение рынком и установление единых цен синдикаты явились непосредственными проводниками этой политики высоких цен. Эта политика явилась несомненным результатом неправильного использования монопольной организации отдельных отраслей промышленности при недостаточном развитии регулирующих органов»[61].
Следует заметить, что высокий уровень промышленных цен в середине 20-х годов был вызван не только монопольными эффектами, но и изменившейся структурой издержек производства по сравнению с дореволюционной. Доля оплаты труда в себестоимости продукции выросла, но этот рост был далеко не главным фактором, повлиявшим на раздувание издержек. Значительно возросли потери из-за прогулов, простоев и брака, но более всего распухли накладные расходы, что свидетельствовало о неэффективной организации аппарата управления государственной промышленностью. Те же проблемы затрагивали и сферу обращения — государственную и кооперативную торговлю, вносившие свой вклад в высокий уровень конечных цен реализации продукции. Монополизм же позволял переложить эти выросшие издержки на потребителя, а не бороться за рост производительности труда и снижение себестоимости изделий. Не случайно борьба за эти показатели приняла не столько экономическую форму, сколько форму napi-тийно-политических кампаний.
Государственный хозрасчетные тресты очень быстро поняли экономические выгоды монопольной организации снабжения и сбыта. За период 1923-1926 годов происходил быстрый процесс объединения сбыта продукции в отраслевых синдикатах (см. табл. 2).
Отрасли | 1923/24 | 1924/25 | 1925/26
Текстильная | 34,6 | 39,5 | 64,6
Металлическая | 20,5 | 27,7 | 33,7
Нефтяная | 98,2 | 98,9 | 99,0
Кожевенная | 49,8 | 49,3 | 54,4
Силикатная | 33,8 | 33,0 | 42,4
Рыбная | — | 45,8 | 74,0
Соляная | 68,0 | 74,6 | 92,4
Поделиться книгой: