Путь к социализму: пройденный и непройденный. От Октябрьской революции к тупику «перестройки»

А. И. Колганов

Путь к социализму: пройденный и непройденный. От Октябрьской революции к тупику «перестройки»

Предисловие ко второму изданию

Эта книга — продолжение работы, начатой во второй половине 80-х годов прошлого века. В 1990 году итоги проведенного исследования были опубликованы[1]. Однако с позиций сегодняшнего дня совершенно ясно, что содержание данного издания уже не может удовлетворять ни автора, ни читателей. Даже тогда ограниченный объем книги (около 10 п. л.) не позволил включить в нее анализ ряда теоретических вопросов и соответствующий фактический материал. За прошедшие более чем четверть века значительно уточнено наше знание о социально-экономических процессах советской эпохи. На этой основе продолжалось и углублялось исследование проблем возникновения, развития и упадка советского общества. Разумеется, и я сам не оставлял научную работу в данном направлении[2]. Поэтому необходимость в новом издании, существенно расширяющем и углубляющем наши представления о формировании социально-экономической системы советского типа, давно назрела.

Споры вокруг того, чем было советское общество, не утихают до сих пор. Эти споры ведутся на страницах солидных академических изданий, на научных конференциях, в застольных беседах, в блогосфере… К сожалению, в этих спорах, как у противников, так и у сторонников советской системы, присутствует слишком большой налет идеологической предвзятости. Моя позиция так же не является нейтральной, ибо в общественных науках нейтральность не может существовать в силу самой природы таких наук. Однако те или иные социальные предпочтения — отнюдь не обязательно синоним ущербного или однобокого взгляда на действительность. Если ученый видит свою задачу не в пропагандистской защите тех или иных идейно-политических установок, а в том, чтобы разобраться в реальных проблемах своего общества и найти пути их решения, то его социальные предпочтения являются лишь стимулом для более глубокого понимания реальности.

Например, в экономических науках ясное осознание Джоном Мейнардом Кейнсом своей позиции защитника капиталистической системы от тех грозных вызовов, с которыми она столкнулась в первой трети XX века, отнюдь не помешало ему увидеть противоречия капиталистической экономики, а, напротив, позволило дать некоторым из них теоретическое объяснение и предложить пути решения ряда острых проблем. В то же время многие его коллеги, претендовавшие на объективность и беспристрастность своего взгляда, продолжали убаюкивать себя и других красивой декорацией «рыночного равновесия», в упор не желая видеть, как эта иллюзорная картина тает, как дым, у них на глазах.

Отнюдь не желая уподобляться последним, я сосредоточу свое исследование именно на самых болезненных проблемах советского общества. Без анализа противоречий социально-экономической системы советского типа невозможно дать ответ на вопросы о том, почему она возникла именно в таком виде, каковы были импульсы ее развития, в чем причина той огромной человеческой цены, которую пришлось заплатить за ее успехи, почему эти успехи обернулись разочарованиями и разложением системы, и почему же, наконец, несмотря на такой итог, эта система сохраняет огромное число приверженцев?

Как сторонник социализма, я считаю своим долгом выяснить все те обстоятельства, которые повлекли за собой печальные итоги советского опыта, и сделать из них выводы, которые помогли бы перейти к обществу, во всех отношениях — экономическом, нравственном и умственном — стоящему выше современного.

Хочу сразу ограничить рамки исследования, чтобы читатели не ждали получить от книги того, чего в ней не будет. В ней не будет специального исследования предпосылок, причин и природы революции 1917 года, хотя данные вопросы, по необходимости, окажутся мною затронуты. В ней не будет и специального исследования истории развития советского общества от начала и до конца. Во-первых, я не историк, и, во-вторых, меня интересует в основном тот исторический материал, который характеризует процессы становления и закрепления основных характеристик социально-экономической системы СССР. Наконец, в ней не будет специального исследования кризиса и гибели «реального социализма», хотя и к этим вопросам я, тем не менее, обязательно обращусь.

Как я только что подчеркнул, я — не историк. Моя задача состоит не в расширении нашего знания о фактической стороне исторических процессов — эта работа велась и ведется профессиональными историками. Обращаясь к истории, я опираюсь на то, что уже добыто исторической наукой, ибо свою цель я вижу в теоретическом осмыслении исторических фактов. Мне предстоит изучить картину становления социально-экономической системы «реального социализма» и проанализировать этот опыт с точки зрения марксистской теории.

Но мною движет не просто исследовательский интерес. Я навсегда сохранил в своем сердце признательность к тем поколениям советских людей, которые в условиях мучительных, трагических противоречий совершили подвиг всемирно-исторического масштаба, показав, что даже в неимоверно неблагоприятных условиях попытка создать общество, свободное от социального угнетения, способна привести к поразительным и воодушевляющим результатам, несмотря на все понесенные жертвы.

Автор приносит свою искреннюю благодарность всем тем, кто оказал ему содействие в работе над книгой. Значительную роль сыграли обсуждения ее основных проблем с моим другом, коллегой и соавтором по многим работам А. В. Бузгалиным, а также дискуссии с М. И. Воейковым и Б. Ф. Славиным. Эта работа была закончена вовремя благодаря постоянной поддержке и просто присутствию рядом моей жены Ирины.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Что начал Октябрь 1917 года?

Глава 1

Природа и ход русской революции

1.1. Социально-экономическая система России накануне революции

Советская историческая наука традиционно определяла социально-экономическую систему Российской империи конца XIX — начала XX века как капиталистическую с сильными пережитками феодализма. Такое определение вызывалось желанием ретроспективно обосновать правомерность социалистической революции в России, «подогнать задачу под ответ». Ведь согласно марксистской теории социалистическая революция может быть лишь продуктом развития противоречий капитализма.

Достаточно очевидно, что Россия накануне 1917 года не была капиталистической — капитализм в ней был представлен довольно узким, хотя и быстро растущим укладом, постепенно проникающим и в общинное полунатуральное крестьянское хозяйство. Но до торжества капитализма было еще довольно далеко. Как же охарактеризовать общину, которую разлагал российский капитализм в процессе своего роста? Как остатки феодального хозяйства, пережитки его, уцелевшие после реформы 1861 года?

И этот ответ следует признать неверным. Существуют обоснованные сомнения, что российская крестьянская община перешла в пореформенную хозяйственную систему из феодализма. Даже если настаивать на характеристике дореформенного российского общества как феодального, стоит принять во внимание крайнее своеобразие этого феодализма. И уж во всяком случае, крестьянская община в России никак не может быть объявлена имеющей феодальную природу.

Что общего было у российского феодализма с западноевропейским? Крупное помещичье землевладение и система крепостничества. А дальше начинаются отличия. Наиболее фундаментальное из них состоит в том, что западноевропейский феодализм формировался на основе сельской (соседской) земледельческой общины, разлагающейся по мере развития феодализма и к концу его существования распадающейся на обособленные частные семейные хозяйства. Становление же российского «феодализма» начиналось с родовой общины, постепенно разлагающейся и переходящей в соседскую. Можно назвать и другие отличия — отсутствие в России системы вассалитета, сословных корпораций, свободных городов… Но одно только указание на разную природу общин, лежавших в фундаменте западноевропейского и российского средневекового общества, уже достаточно, чтобы оценить глубину различия между ними.

Чем же тогда было российское общество, вступившее в свой пореформенный период? Фридрих Энгельс в 1893 году давал ему такую оценку: «В России мы имеем фундамент первобытно-коммунистического характера, родовое общество, предшествующее эпохе цивилизации, правда рассыпающееся теперь в прах, но все еще служащее тем фундаментом, тем материалом, которым оперирует и действует капиталистическая революция (ибо для России это настоящая социальная революция)»[3].

Можно заметить, что более чем за десять лет до этого Карл Маркс давал российской общине иную характеристику. Во-первых, вопреки Энгельсу, он не характеризовал российскую общину последней трети XIX века, как родовую. «…Архаическая общественная формация открывает нам ряд различных этапов, отмечающих собой последовательно сменяющие друг друга эпохи. Русская сельская община принадлежит к самому новому типу в этой цепи. Земледелец уже владеет в ней на правах частной собственности домом, в котором он живет, и огородом, который является его придатком. Вот первый разлагающий элемент архаической формы, не известный более древним типам. С другой стороны, последние покоятся все на отношениях кровного родства между членами общины, между тем как тип, к которому принадлежит русская община, уже свободен от этой узкой связи»[4].

Во-вторых, К. Маркс не столь однозначно трактовал принадлежность земледельческой общины к первобытной (первичной) или архаической формации: «Земледельческая община, будучи последней фазой первичной общественной формации, является в то же время переходной фазой ко вторичной формации, т. е. переходом от общества, основанного на общей собственности, к обществу, основанному на частной собственности. Вторичная формация охватывает, разумеется, ряд обществ, основывающихся на рабстве и крепостничестве»[5].

Таким образом, Маркс склонялся к тому, чтобы трактовать социально-экономический строй большей части пореформенной России (т. е. строй общинного крестьянского земледелия) как все еще переходный к вторичной формации, — несмотря на длительный период господства крепостнических отношений и начинающийся рост капитализма. Однако это ни в коем случае уж не первобытный родовой строй, как о том писал Энгельс.

Что же происходит с этим переходным общинным фундаментом российского общества далее? Энгельс был прав в том отношении, что на протяжении последней трети XIX и начала XX века в России постепенно разворачивается капиталистическая социальная революция, сильный толчок которой дали реформы 60-х — 70-х годов XIX века и в первую очередь крестьянская реформа. Однако и в начале XX века эта революция была еще весьма далека от своего завершения. Капиталистические производственные отношения охватили меньшую часть общественного производства. Промышленный переворот затронул лишь весьма узкий уклад фабрично-заводской промышленности, охвативший примерно 10-15 % занятых. Крестьянское землевладение примерно на 80 % оставалось общинным (что, впрочем, составляло уже менее половины от всего землевладения). Вовлечение крестьянства в отношения товарного производства, хотя и прогрессировало, но все еще затрагивало меньшую часть крестьянского производства, а многочисленные слои крестьянства затрагивало совершенно поверхностно — уклад их экономической жизни оставался добуржуазным. В товарной части аграрного сектора господствовало помещичье хозяйство, во многом основанное на полуфеодальных, или, точнее, докапиталистических методах эксплуатации крестьянства (отработки за долги, кабальная аренда)[6].

Тем не менее, разложение общины зашло достаточно далеко, чтобы уже не мог осуществиться прогноз Маркса об использовании общины как базы для социалистического преобразования русского общества. Поэтому социальные движения в Российской империи приобрели весьма сложную окраску. Для одних на повестке дня стояло продолжение капиталистической социальной революции, и использование буржуазной политической революций как рычага назревших социальных преобразований. Для других, наряду с этим, важнейшее значение имел протест против капиталистической эксплуатации наемного труда. Наконец, для третьих антибуржуазный протест был окрашен в тона патриархальной реакции против разлагающего влияния капитализма.

К 1905 году задачи буржуазной революции в области политической и юридической надстройки не были достигнуты ни в чем существенном (за исключением земского самоуправления и суда присяжных). «Либеральный» монарх Александр II весьма жестоко расправлялся с претензиями на завоевание политических свобод и социальных прав, а его преемник, Александр III, был еще более тверд в своей «охранительной» (по отношению к неограниченному самодержавию) политике. Правда, революция 1905-1907 гг. все же принудила монархию обзавестись некоторыми конституционно-парламентскими декорациями, были сделаны некоторые шажки вперед в отношении свободы печати и свободы союзов[7].

Неудовлетворенность сложившейся ситуацией испытывали все: и буржуазия (в том числе и мелкая), которая желала освободиться от стеснительных пут сословной монархии и всех ее атрибутов (в том числе общинных ограничений), и пролетариат, искавший разрешения острых противоречий, именовавшихся тогда «рабочим вопросом», и патриархальное крестьянство, страдавшее от малоземелья и искавшее спасения от разлагающего влияния капиталистического рынка. Эти стремления переплетались и накладывали отпечаток друг на друга, создавая взрывоопасную и крайне запутанную революционную смесь.

1.2. Буржуазная революция? Но какая?

Историки советской поры сходились в оценке революции 1905-1907 гг. и Февральской революции, как буржуазно-демократических. Думаю, это не совсем точно. Если основные задачи буржуазной революции еще не решены, говорить о буржуазно-демократическом этапе вроде бы рано[8].

Почему же не только советские историки, но и социал-демократы, участвовавшие в этих революциях, оценивали их, как буржуазно-демократические? Вероятно, потому, что основным политическим вопросом этих революций как раз стал вопрос о политической демократии как средстве проведения буржуазных преобразований. В этих революциях уже невозможно было сделать шаг вперед за счет политического компромисса дворянской монархии с буржуазией — ибо этот компромисс не обеспечивал условий проведения основных преобразований капиталистической социальной революции. Этому препятствовала контрреволюционная позиция большей части крупной и средней буржуазии, готовой смириться с сословно феодальными пережитками ради защиты своих социальных привилегий в деле эксплуатации пролетариата и крестьянства. В результате в революции сложился неформальный «демократический блок» пролетариата, мелкой буржуазии и добуржуазного (или полубуржуазного) крестьянства.

Итак, можно сделать вывод, что назревающая революция действительно была буржуазно-демократической, но с той особенностью, что буржуазно-демократические задачи в этой революции были поставлены еще до того, как были решены некоторые основные задачи буржуазной революции как таковой (ликвидация сословной дворянской монархии и помещичьего землевладения).

Другая особенность этой революции заключается в том, что это поздняя буржуазная революция. Она происходила в условиях, когда в странах капиталистического «ядра» не только уже прошли буржуазные революции, но и произошел промышленный переворот, выведший эти страны на доминирующие позиции в мировом хозяйстве. Поэтому российская революция не могла не встать перед проблемой не только буржуазно-демократических преобразований, но и поиска «места под солнцем» в мировом капиталистическом хозяйстве. Что делать, если мировой промышленный рынок уже поделен, и новую капиталистическую Россию на нем не ждут, тем более — с ее все еще довольно слабой промышленностью? На современном языке это называется проблемой догоняющей модернизации. И эта проблема наложила весьма глубокий и своеобразный отпечаток на ход и итоги буржуазной революции в России.

С точки зрения единства и непрерывности политического процесса Февраль и Октябрь, несомненно, представляют собой одну революцию. А в более широком контексте можно назвать революцией весь период с 1903 по 1922 год (как это сделал Теодор Шанин[9]). Однако у каждой революции есть этапы. Ведь мы не сводим Великую Французскую революцию только к 1789 или к 1793 году, и отчетливо видим, что у каждого из этих периодов было явное своеобразие (а за ними наступил еще и 1830-й и 1848-й…). Поэтому остановимся пока на том, что Февраль и Октябрь — это два различных этапа единой революции.

Но в чем же своеобразие этих этапов? А своеобразие этих этапов заключается в том, что в Октябре, во-первых, происходит передвижка классов, находящихся у власти: происходит, по определению Ленина, «рабочая и крестьянская революция». И, во-вторых, к власти приходит партия большевиков с социалистической программой.

Рассматривали ли сами большевики свою революцию как социалистическую? Поначалу — определенно нет. Они полагали, что пока им придется ограничиться только буржуазно-демократическими задачами, так и не разрешенными до конца Февралем. В апреле 1917 года (когда, согласно канонической «истории КПСС», Ленин провозгласил курс на социалистическую революцию), вождь большевиков однозначно заявил, отвечая на возражения оппонентов: «Я не только не „рассчитываю“ на „немедленное перерождение“ нашей революции в социалистическую, а и прямо предостерегаю против этого…»[10]. Для большевиков (так же, как и для меньшевиков) было вполне понятно, что Россия для социализма не созрела, что она даже в преддверии социализма не находится, что в это преддверие еще нужно придти, и путь этот небыстрый. «Неужели не ясно, — писал В. И. Ленин, — что в материальном, экономическом, производственном смысле мы еще в „преддверии“ социализма не находимся? И что иначе, как через это, не достигнутое еще нами, „преддверие“, в дверь социализма не войдешь?»[11].

Да и по объективному содержанию тех главных социально-экономических задач, которые действительно должна была решить Октябрьская революция — аграрная реформа в пользу крестьянства, широкомасштабная индустриализация, призванная обеспечить приближение к уровню передовых капиталистических держав, освоение всем населением европейской урбанистической культуры — речь может идти только о буржуазной революции.

Но не все так просто. В потенции большевики все же видели социалистическую перспективу своей революции, если… Если произойдет революция на Западе и Россия получит помощь от победившего пролетариата более передовых стран. Даже в этом случае российскую революцию следовало бы рассматривать как раннесоциалистическую, то есть революцию, базирующуюся на недостаточных социально-экономических предпосылках. И если проводить сравнение с самой ранней успешной буржуазной революцией — в Нидерландах XVI века, — то голландская революция имела более широкую и прочную социально-экономическую базу, ибо там большая часть населения принадлежала так или иначе к мелкой буржуазии и была в значительной мере втянута в товарное хозяйство. Необходимый же для совершения социалистической революции пролетариат — а тем более фабрично-заводской пролетариат — составлял в начале XX века в России явное меньшинство населения.

Октябрьская революция 1917 года ни по своим предпосылкам, ни по своему объективному содержанию, ни по своей классовой базе не была ни пролетарской, ни социалистической. Однако тезис о гегемонии пролетариата в революции все же имел под собой основания. Крестьянство, как массовая опора революционного процесса, было по своей классовой природе распыленным, не способным к организации в общенациональном масштабе социальным слоем, и потому ведущая роль в революции оказалась в руках гораздо более организованного рабочего класса. Цели и интересы этих двух основных социально-классовых сил революции — пролетариата и крестьянства — далеко не во всем совпадали. Кроме того, само крестьянство было неоднородно, включая в свой состав патриархальное крестьянство, сельскую мелкую буржуазию и сельский полупролетариат. Это создавало почву как для союза, компромисса, так и для конфликта между ними.

Партия большевиков, взяв власть, сразу провозгласила аграрную реформу, основанную на разделе практически всех сельскохозяйственных земель между крестьянами, провозгласила выход из войны и провела демобилизацию армии. Эти два шага обусловливали один другой, и в отрыве друг от друга провести их было невозможно. Передел земли требовал возвращения с фронта миллионов мобилизованных крестьян, демобилизация армии и возврат в деревню миллионов бывших солдат неизбежно вели к переделу земли.

Одновременно были проведены меры и в интересах рабочих — сокращение рабочего дня, введение прогрессивного трудового и социального законодательства и установление рабочего контроля над производством.

1.3. Оценка зрелости предпосылок социалистической революции в первой половине XX века

Я хочу заявить прямо: «строительство социализма» в первой половине XX века обернулось попыткой навязать производительным силам не адекватные для них производственные отношения. Индустриальный способ производства с его разделением труда, создающим из человека «частичного рабочего», с преобладанием вещных продуктов и потребностей, подчинением человека в производственном процессе машине является адекватной базой как раз для капитализма. На этой материальной базе возможно вызревание предпосылок социализма и она может стать отправной точкой революции, но никак не ее целью. Поэтому попытка построить «индустриальный социализм», начав с преимущественно доиндустриальной экономики, была чревата огромным риском так и не дойти до социализма, увязнув в ходе промышленного переворота в неизбежно прорастающих в таких условиях капиталистических отношениях, мотивациях и ценностях. И Ленин в статье «О нашей революции. По поводу записок Суханова» ошибался не в своей надежде создать материальные предпосылки социализма уже после захвата власти пролетариатом. Он ошибался в своем понимании этих предпосылок, сводя их только к тому, что создает промышленный капитализм.

Строительство «индустриального социализма» не могло само по себе привести к обществу, качественно превосходящему капиталистическое[12].

Однако этот факт не означает какого-то абсолютного исторического «запрета» на формирование социалистических отношений на незрелой материальной базе. Постольку, поскольку уже на индустриальной фазе капитализм развертывает все свои сущностные противоречия, поскольку развивается обобществление труда капиталом, то появляется и формальная возможность освобождения труда, то есть снятия этих противоречий в социалистических производственных отношениях.

Такая возможность может быть реализована, однако, лишь в определенных рамках. А именно, возможным является лишь формальное освобождение труда, но не реальное, поскольку для реального освобождения труда необходимы не только достаточные материальные предпосылки, но и переворот в способе материального производства[13]. Что же касается России, то там степень развития индустриального капитализма была весьма низкой. По оценкам различных специалистов, численность наемных работников в России перед революцией составляла от 10 до 14,6 % от всего занятого населения. Численность же фабрично-заводского пролетариата — 2-3 %[14].

Может быть, достаточными были предпосылки в более передовых странах, и тем самым была возможной победа международной социалистической революции? Судите сами. В начале XX века доля промышленных рабочих во всем населении составляла: в Германии около 13 %, в США — около 11 %, в Великобритании — около 20 %[15].

Здесь я вступаю в прямую полемику с позицией Ф. Энгельса в «Анти-Дюринге» (за которую несет ответственность и К. Маркс, поскольку соответствующий раздел был подготовлен ими совместно), утверждавшего, что в передовых странах материальные предпосылки социализма в последней четверти XIX века уже были достигнуты[16]. Я считаю это утверждение не соответствующим как основным положениям теории К. Маркса[17], так и другим высказываниям самого Ф. Энгельса.

Итак, с этой точки зрения формирование целостного социалистического общества в начале XX века было, с моей точки зрения, непосредственно не осуществимо не только в отдельно взятой России, но и в случае победы пролетарской революции в большинстве наиболее развитых стран. Движение к социализму даже для самых развитых стран требовало тогда долгого исторического пути достройки предпосылок социализма в том же духе, как это предполагал Ленин для России. И эта позиция уже противоречит общепринятому тогда среди большевиков представлению.

Итак, взяв власть, большевики встали перед необходимостью разрешить задачи буржуазно-демократической революции и подготовиться к решению в перспективе социалистических задач. За дело буржуазно-демократической революции они взялись достаточно рьяно: передали помещичьи, удельные, монастырские и т. п. земли крестьянам; ввели в России республиканской строй — установили республику Советов; узаконили рабочий контроль над производством… Но одновременно они столкнулись с тем, что их буржуазно-демократические преобразования встречают растущее сопротивление буржуазии. Против буржуазии им было известно только одно политическое средство — установление классового господства рабочего класса, т. е. диктатура пролетариата. А это средство — отнюдь не из арсенала буржуазно-демократической революции.

Разгромить контрреволюционную в целом буржуазию нельзя иным способом, кроме как с помощью установления диктатуры пролетариата и проведения в той или иной форме национализации производства, т. е. фактически социалистических преобразований. В результате социалистические преобразования выступили условием проведения буржуазно-демократических. Да, вот такой финт выкинула история у нас. Социалистическая партия осуществляла буржуазные преобразования не только под социалистическими лозунгами, но и социалистическими методами.

Чем дальше, тем больше большевики сталкивались с тем, что пролетарская власть может удержаться, только применяя меры, входящие в конфликт с демократическими задачами буржуазной революции. И в самом деле, как совместить такое развитие прав и свобод, которое предполагается буржуазно-демократической революцией, с ограничением прав непролетарских классов и социальных слоев, предполагаемым диктатурой пролетариата? Особенно, если учесть, что пролетариат представлял к тому же явное меньшинство населения.

Но эта политическая проблема, сама по себе крайне острая, дополнялась гораздо более серьезным социально-экономическим противоречием.

А именно: как довести до конца буржуазную социальную революцию вопреки буржуазии?

Другое дело, что это была весьма своеобразная буржуазная революция. Задачи разрешения противоречий капиталистического развития на путях догоняющей модернизации (что тогда означало индустриализацию) стали решаться без буржуазии, получившими политическую власть ее классовыми противниками, а потому и неизбежно во многом небуржуазными методами.

Почему проблема догоняющей индустриальной модернизации во многих странах решалась вполне в рамках капиталистической системы (хотя и со значительными отклонениями от либеральной модели развитого капитализма), а в России и ряде других стран модернизационный проект был сопряжен с попыткой выйти за пределы капиталистического строя? Потому что в этих странах буржуазия оказалась несостоятельной в решении данной задачи и вынуждена была уступить классовое господство.

Итак, Октябрьская революция, будучи по содержанию разрешаемых ею социально-экономических противоречий в первую очередь революцией буржуазной (буржуазно-демократической), с точки зрения «коренного вопроса всякой революции» — вопроса о власти — оказалась революцией пролетарской. А с точки зрения основных социальных сил, принимавших участие в революции, она была революцией рабоче-крестьянской (именно так и определил ее Ленин 25 октября 1917 в своей речи на заседании Петроградского Совета), то есть строилась на союзе пролетариата, полупролетариата, мелкой буржуазии и полубуржуазных (добуржуазных) мелких производителей (крестьян).

Поэтому ее итогом было формирование крайне необычного «буржуазного общества без буржуазии».

Глава 2

Формирование нового общественного строя

2.1. Получится ли строительство капитализма по-социалистически?

Каким же образом можно было создать этот капитализм без буржуазии? Ведь речь шла не только о том, чтобы обойтись без участия промышленных капиталистов в индустриализации страны, но и — в гораздо большей степени — о неизбежной в ходе развития буржуазной революции экспроприации большей части мелкой буржуазии и крестьянства в целом. А последний представлял собой основного классового союзника пролетариата.

Пойти путем добровольного кооперирования крестьянства, как предполагал Ленин? Но для этого нужна мощная материальная поддержка крестьянской кооперации со стороны высокоразвитой крупной промышленности. Откуда же возьмется эта промышленность и массовые кадры пролетариата для нее? История знала только один путь — пролетаризацию крестьянства…

Уже созданный в России капиталистический промышленный уклад представлялся большевикам готовой основной для создания уклада социалистического, что позволяло им контролировать в экономике «командные высоты» (банки, крупную промышленность, железные дороги, связь). Только социализация промышленности позволяла большевикам создать в стране социально-экономический противовес мелкобуржуазной стихии. Тем более, что капиталистическая буржуазия не пожелала участвовать в строительстве материальных основ социализма под рабочим контролем, и открыто выступила политическим противником пролетарской власти. И тогда в повестку дня встал переход от рабочего контроля к экспроприации буржуазии.

Стоит напомнить, что еще до Октября В. И. Ленин, даже не предвидя полностью масштаба грядущих проблем, все же сформулировал мысль, оказавшуюся верной оценкой той логики событий, которая толкала большевиков на «коммунистические опыты» и «скачки»: «нельзя идти вперед, не идя к социализму»[18].

Большевики сразу же после Октября 1917 года столкнулись с серьезнейшими проблемами в деле формирования социалистических производственных отношений даже там, где для них существовали наибольшие на тот момент предпосылки. В крупной фабрично-заводской промышленности после февральской революции шел отчасти стихийный, а затем отчасти направляемый большевиками процесс формирования самодеятельных органов управления производством (фабзавкомов, контрольных комиссий). Стоит сказать, что здесь большевики шли скорее за требованиями рабочих организаций, нежели стояли во главе движения. Как отмечает канадский историк Давид Мандель, «хотя рабочий контроль вскоре стал одним и центральных пунктов программы большевиков, Петроградский комитет партии только 10 мая формально призвал рабочих установить контроль на предприятиях. В своем воззвании ПК не скрывал, что он реагирует на самостоятельные инициативы фабзавкомов»[19]. Далее он цитирует соответствующую резолюцию Петроградского комитета РСДРП(б): «В ответ на ряд заявлений от заводских комитетов о необходимости контроля и его установления, решено рекомендовать товарищам рабочим создать контрольные комиссии на предприятиях из представителей рабочих»[20].

Сложность тех задач, с которыми столкнулись органы рабочего самоуправления после Октябрьской революции, достаточно полно сформулировал Д. О. Чураков: «Единственным общегосударственным аппаратом в руках правительства при переходе от войны к миру был аппарат, созданный самостоятельным рабочим движением периода революции. Хотя этот аппарат был вполне действенной реальностью, преувеличивать его организованность и возможности не приходится. Как можно видеть, его ослабляло сразу несколько обстоятельств. Главным из них, как легко предположить, было то, что до Октября органы рабочего самоуправления и рабочего контроля охватывали меньше половины предприятий. В период перехода власти к радикальным социалистам система рабочего контроля только начинала складываться через систему региональных и общероссийских конференций и регулирующих органов. Ей требовалась поддержка и немалое время для окончания процессов самоорганизации, вместо этого с первых же шагов его государственного бытия разворачивают на неподъемное для органов самоуправление дело, подгоняя отмеченными выше тенденциями огосударствления. Свою роль сыграла и национальная специфика рабочего самоуправления в России, в частности его связь с общинными традициями, о чем так же было сказано. С одной стороны ни до, ни после Октября не удалось преодолеть соперничество фабзавкомов, в деятельности которых общинные корни сказались особенно сильно, и организованных по-европейски профсоюзов»[21].

В силу этих обстоятельств почти сразу выявилось противоречивое отношение органов рабочего контроля к своим функциям — если одна часть рабочих стремилась ухватиться за возможность самодеятельной организации производства, то другая была не прочь переложить эту обязанность на плечи государства. Положение осложнялось тем, что переход власти в руки рабочего класса интерпретировался значительной частью этого рабочего класса как освобождение не только от ига капитала (что отражалось в требованиях немедленного и значительного повышения заработной платы), но и от фабричной дисциплины труда, что вело местами к полной дезорганизации производства, митинговщине и т. п.

В этих фактах находило свое отражение противоречие между достигнутой возможностью формального освобождения труда и отсутствием предпосылок для его реального освобождения. Освободив рабочего от «наемного рабства», революция пока не могла освободить его от «фабричного рабства». А значительные мелкобуржуазные и патриархальные следы в положении и социальной психологии пролетариата вели к тому, что это противоречие выплескивалось в протест против всякой дисциплины труда вообще.

В силу такой обстановки многие рабочие организации сами требовали проведения жесткого государственного контроля, национализации предприятий и централизованного управления производством.

Со стороны большевистского руководства отношение к органам рабочего самоуправления было неодинаковым, что порождало острые дискуссии в их среде, бывшие отражением разногласий по этому вопросу внутри самого рабочего движения[22]. Однако очень скоро стало преобладающим отчетливое желание централизовать управление промышленностью в руках Советского государства. Это стремление подогревалось обстановкой растущей гражданской войны, разрывом хозяйственных связей, потерей источников сырья и топлива, падением хозяйственной дисциплины, необходимостью конверсии военного производства в условиях «мирной передышки», созданной Брестским миром. В результате уже к весне 1918 года эти факторы определили переход к системе централизованного управления общественным производством. А летом 1918 года разгорающаяся гражданская война и необходимость концентрации оскудевших хозяйственных ресурсов на военных целях окончательно определили курс на жесткую централизацию и огосударствление управления промышленностью.

Эти же причины, наряду с широкомасштабным экономическим саботажем со стороны буржуазии, во многом обусловили отход от первоначально предполагавшейся постепенности в экспроприации буржуазии, что вылилось в практически полную национализацию крупной промышленности, причем быстро оказалась затронута национализацией также заметная часть средней, и даже мелкой. В значительной мере национализация выступала не как направляемый государственной властью процесс, а происходила по инициативе снизу. Частенько рабочие организации стремились таким способом снять с себя ответственность за организацию производства и возложить ее на плечи государства[23].

Но что получилось в результате экспроприации промышленной буржуазии? Если первоначально функцию социализации промышленности пытались взять на себя органы рабочего контроля, фабрично-заводские комитеты и отчасти профсоюзные организации, то буквально за несколько месяцев ситуация радикально изменилась. Рабочие организации в условиях гражданской войны не смогли быстро обеспечить жесточайшую концентрацию ресурсов на решении военных задач, и были быстро оттеснены от управления промышленностью — их функции взял на себя централизованный государственный аппарат. Поначалу он действовал в той или иной мере по соглашению с рабочими организациями, но уже к началу нэпа участие рабочих в управлении стало почти декоративным.

Таким образом, капиталистический уклад в промышленности был заменен не «свободной и равной ассоциацией тружеников», а системой государственного управления. Ведущей социальной силой нового промышленного уклада стали не работники, а государственные служащие. При той реальной степени зрелости пролетариата, какая была в России к началу революции, да еще и при условиях массового деклассирования пролетариата в ходе гражданской войны, это сделалось неизбежным.

Здесь, пожалуй, в наибольшей мере проявилось столкновение теоретических оснований социалистического проекта и реальных возможностей его осуществления. Первые попытки построить отношения в промышленности на основе рабочего контроля и самоуправления быстро столкнулись с тенденцией к государственной централизации управления. В условиях гражданской войны и острейшего дефицита хозяйственных ресурсов (потеря основных источников металла, угля, нефти, хлопка и т. д.) тенденция к централизации неизбежно возобладала.

2.2. Первая попытка: «военный коммунизм»

Рост хозяйственного напряжения в условиях гражданской войны привел к формированию экономической политики, получившей наименование «военного коммунизма». Этот термин был предложен А. А. Богдановым (Малиновским) на основе изучения исторического опыта регулирования экономики рядом буржуазных государств (прежде всего, кайзеровской Германии) во время Первой мировой войны в вышедшей в феврале 1918 года в Петрограде брошюре «Вопросы социализма». «Военный коммунизм» Богданов рассматривал, в отличие от позднейших взглядов «левых коммунистов», как милитаризованную модель государственного капитализма, а не как путь к социалистической организации хозяйства: «Организационная задача, которую решало и решило германское правительство при содействии всех общественных сил, была вовсе не та, которая выражается словами: „планомерная организация производства в его целом“»[24]. И далее он поясняет: «Социализм есть прежде всего новый тип сотрудничества— товарищеская организация производства; военный коммунизм есть прежде всего особая форма общественного потребления — авторитарно-регулируемая организация массового паразитизма и истребления. Смешивать не следует»[25]. В этой же работе Богданов весьма прозорливо указал и на иллюзии быстрого приближения к социалистическому устройству общества, порождаемые политикой «военного коммунизма»: «Это — идеологическое отражение колоссально развившегося военного коммунизма. Военный коммунизм есть все же коммунизм; и его резкое противоречие с обычными формами индивидуального присвоения создает ту атмосферу миража, в которой смутные прообразы социализма принимаются за его осуществление»[26].

Впрочем, и «левые коммунисты», например Ю. Ларин (Лурье), не отрицали родства этой политики с хозяйственной практикой кайзеровской Германии военного времени. «Вообще предварительный учет немецкого опыта, как высшей ступени организованности, до какой вообще доработался наш враждебный предшественник — капитализм, имел место не раз. Особенно это относится к организации „главков и центров“, т. е. к методам организации нами национализируемой промышленности и к нашим мерам в области „изъятия излишков“, продразверстки, „коллективного товарооборота“, классового нормирования пайков, вообще продовольственной политики советской власти в первые ее годы. Будущий историк советской революции, изучая формы и методы ее строительства, не сможет пройти мимо использования ею при этом „организационного наследства“ наиболее развитого в то время капитализма Европы — германского»[27]. Только выводы из этого делались иные — милитаризованные формы государственного капитализма рассматривались ими как прообраз социалистической организации хозяйства.

Передо мной не стоит задача сделать детальный экскурс в историю становления и развития хозяйственной системы «военного коммунизма». Эта задача в основном была решена до меня усилиями историков советской эпохи[28]. А то, что по политико-идеологическим соображениям осталось у советской исторической науки в тени, было восполнено работами исследователей на Западе и отечественными учеными постсоветского периода[29].

Предо мной стоит задача иного рода: разобраться, что в этой хозяйственной системе было порождено своеобразными историческими условиями Советской России той поры; что было отражением закономерностей перехода от капиталистической системы хозяйства, функционирующей в мелкокрестьянской по преимуществу стране, к социалистической системе; а что явилось следствием «революционного нетерпения» как верхов, так и низов[30]. Только на основе такого анализа можно понять, какой след, и почему именно, оставила эпоха «военного коммунизма» в процессе последующего формирования конструкции социалистической социально-экономической системы.

В промышленности система «военного коммунизма» опиралась на национализацию крупной, средней и части мелкой промышленности. Однако не следует поддаваться иллюзиям, будто в этот период было проведено некое всеобщее огосударствление промышленности. Если для крупных и средних предприятий это в основном верно, то значительная часть мелкого производства оставалась в частных руках. Проведенная 28 августа 1920 г. перепись учла 396,5 тыс. крупных, средних и мелких промышленных предприятий, включая и кустарно-ремесленного типа. Из них было национализировано 38,2 тыс. предприятий с числом рабочих около 2 млн человек, т. е. свыше 70 % всех занятых в промышленности[31]. Лишь к самому концу «военного коммунизма» была предпринята попытка расширить круг национализированных предприятий. Согласно постановлению ВСНХ от 29 ноября 1920 г. национализация охватила сферу мелкой промышленности. В кратчайшие сроки в руках государства сосредоточилось порядка 37 тыс. предприятий, из которых 67 % составляли заводишки и мастерские, имевшие от 5 до 15 рабочих[32]. Но, как видим, и после этого в частных руках оставались еще сотни тысяч мелких заведений.

В системе организации промышленного производства в конце 1917 — начале 1918 года происходили быстрые изменения. Органы рабочей самодеятельности (фабзавкомы, контрольные комиссии, профсоюзные комитеты) были отстранены от непосредственного управления производством и в лучшем случае оказывали некоторое влияние на формирование персонального состава и на решения государственной администрации. Управление промышленностью было сосредоточено в руках Высшего Совета Народного Хозяйства. При его организации был использован аппарат учреждений, регулировавших экономику при Временном правительстве. В частности, в ведении ВСНХ оказался весь аппарат бывшего Министерства промышленности и торговли. Значительная часть главков и центров (отраслевых главных управлений ВСНХ) — топливный, текстильный, спичечный, табачный и др., — была создана на базе аппарата прежних капиталистических синдикатов.

Свободная торговля промышленными изделиями была ликвидирована, и снабжение предприятий производилось по нарядам главков и центров ВСНХ, а также различного рода чрезвычайных органов, ведавших продовольствием (Наркомпрод) и снабжением Красной армии (Чрезкомснаб, Чусоснабарм и др.). Поскольку каждый главк и центр руководствовался при выделении ресурсов своими собственными соображениями, снабжение предприятий, осуществлявшееся по решениям различных главков и центров, не могло носить сбалансированного, комплексного характера, и характеризовалось постоянным наличием «узких мест», то есть недостатком тех или иных видов сырья, материалов или комплектующих изделий.

Разумеется, такая ситуация не могла не тревожить руководство большевистской партии. IX съезд РКП(б) в резолюции «Об очередных задачах хозяйственного строительства» констатировал:

«Нынешняя форма организации промышленности является формой переходной. Рабочее государство национализировало капиталистические тресты, пополнив их отдельными предприятиями той же отрасли промышленности, и по типу этих трестов объединило предприятия нетрестированных при капитализме отраслей промышленности. Это превратило промышленность в ряд могущественных вертикальных объединений, хозяйственно изолированных друг от друга и только на верхушке связанных Высшим советом народного хозяйства. В то время, как при капитализме каждое трестированное предприятие могло приобретать многие материалы, рабочую силу и пр. на ближайшем рынке, те же предприятия в настоящих условиях должны получать все им необходимое по нарядам центральных органов объединенного хозяйства. Между тем, при огромности страны, крайней неопределенности и изменчивости основных факторов производства, при расстроенном транспорте, крайне слабых средствах связи, при чрезвычайной еще неточности приемов и результатов хозяйственного учета, те методы централизма, которые явились результатом первой эпохи экспроприации буржуазной промышленности и которые неизбежно привели к разобщенности предприятий на местах (в городах, губерниях, районах, областях), имели своим последствием те чудовищные формы волокиты, которые наносят непоправимый ущерб нашему хозяйству»[33].

Согласно подсчету Ю. Ларина, число главков в конце 1920 года достигало 59. По его словам, их конструкция «бессистемно складывалась в течение трех лет при решении отдельных конкретных вопросов», они «нагромоздились друг около друга просто в порядке исторической конкретной случайности»[34]. Что касается планового начала в их работе, то, по свидетельству того же Ю. Ларина, «в 59 местах составлялись у нас куски того, что должно было бы быть единым хозяйственным планом и что не могло быть им при таких условиях. В 59 местах, сплошь и рядом параллельно и без связи занимавшихся одним и тем же изо дня в день, неустанно… ткалась у нас сеть хозяйственной путаницы, неизвестности, порядка, окончательных решений, несогласованности работы, растраты сил, неясности взаимоотношений»[35].

Известный экономист того периода, Н. Крицман, приходил к выводу, что во времена «военного коммунизма» в хозяйстве Советской России «не было самого плана, т. е. расписания того, кто (т. е. какой орган), что и в каком размере должен производить. Не существовало и органа для выработки и осуществления народно-хозяйственного плана: не существовало потому, что не было и соответствующей функции. Разумеется, у каждого советского хозяйственного органа был свой хозяйственный план; но свой хозяйственный план имеет и каждое капиталистическое предприятие, и даже каждое ремесленное. Наличие множества независимых друг от друга хозяйственных планов как раз и означало отсутствие единого народнохозяйственного плана, т. е. отсутствие планомерности»[36].

Такая ситуация заставляла руководство правящей партии ставить вопрос о компенсации пороков излишнего и хаотического централизма. Уже цитировавшаяся резолюция «Об очередных задачах хозяйственного строительства» IX съезд РКП(б) говорит:

«Организационная задача состоит в том, чтобы, сохраняя и развивая вертикальный централизм по линии главков, сочетать его с горизонтальным соподчинением предприятий по линии хозяйственных районов, где предприятия разных отраслей промышленности и разного хозяйственного значения вынуждены питаться одними и теми же источниками местного сырья, транспортных средств, рабочей силы и проч. Наряду с предоставлением местным хозяйственным организациям большей самостоятельности, необходимо увеличивать непосредственную хозяйственную заинтересованность местного населения в результатах промышленной деятельности»[37].

Однако и решение вопроса о развитии горизонтальных хозяйственных связей между предприятиями, и обеспечение хозяйственной заинтересованности населения оказались неосуществимыми в рамках системы «военного коммунизма».

Главным недостатком этой системы в сфере промышленности следует признать вовсе не запутанную конструкцию системы централизованного управления, и не отсутствие единого народнохозяйственного плана. Главная проблема заключалась в том, что в этой системе отсутствовали начала экономического расчета, только на основе которых можно было говорить и о выстраивании правильных взаимоотношений между различными секторами промышленности и отдельными предприятиями, и о формировании народнохозяйственного плана.

Этот недостаток был вызван вовсе не идеологическими установками большевиков, а подрывом системы экономических расчетов, вызванным необходимостью применения мобилизационных методов распределения скудных хозяйственных ресурсов. Обеспечить функционирование промышленности и снабжение армии в условиях войны, когда Советская Россия потеряла основные источники производства угля, металла, нефти, хлопка, хлеба, когда значительная часть квалифицированных рабочих была мобилизована на фронты, когда резко упала производительность труда, в том числе и из-за скудного снабжения продовольствием, можно было только за счет чрезвычайных мобилизационных мероприятий, что не оставляло места для «правильных» экономических отношений. И хозяйственная самостоятельность предприятий, и система денежных расчетов между ними были принесены в жертву необходимости любой ценой сохранить военное производство.

Предприятия были переведены на сметное финансирование, а расчеты между предприятиями были сведены к бухгалтерским операциям без реального движения денег. Финансовое обеспечение предприятий носило формальный характер: предприятия составляли сметы с росписью требуемых денежных средств, отраслевые главные управления (главки и центры) Высшего Совета народного хозяйства (ВСНХ) сводили эти сметы воедино, а Наркомат финансов собирал заявки от ВСНХ и других наркоматов и превращал их в сводные финансовые планы. Госбанк печатал необходимое количество денег, которые обесценивались с ужасающей скоростью…

По части распределения эпоха «военного коммунизма» характеризуется широким развитием нормированного распределения (в 1920/21 г. на государственном пайке состояло 37,5 млн человек, не считая армии)[38], а также постепенным переходом к формам безденежного распределения. В конце 1920 и в начале 1921 г. отменена была плата за продовольственные продукты, отпускаемые в пайковом порядке, за предметы широкого потребления, за пользование почтой и телеграфом, за топливо, за жилые помещения и коммунальные услуги, за медицинские средства, за фураж для скота, используемого для общественных работ, и за печатную продукцию[39]. Такая система снабжения неизбежно вела к значительной уравнительности в распределении, что отрицательно сказывалось на материальных стимулах к труду, и вынуждало государство прибегать к различным формам премирования за ударный труд. Это премирование, в условиях обесценения денег и развала рынка, носило, главным образом, натуральный характер.

Единственным налаженным аппаратом массового распределения продовольствия и предметов потребления, которым могло воспользоваться Советское государство, был аппарат потребительской кооперации. Именно поэтому после Октября 1917 года начинается борьба большевиков за огосударствление этого аппарата и контроль над ним, имевшая, впрочем, лишь частичный успех. Огосударствление потребительской кооперации, как и кооперации промысловой, объединявшей мелких ремесленников и кустарей, позволяло, с одной стороны, наладить распределение и использовать мелкое производство для нужд снабжения армии и городского населения. С другой стороны, эта тенденция имела пагубные последствия для эволюции кооперативной системы в последующие годы.

В отношениях с деревней система «военного коммунизма» строилась на применении системы продразверстки. Ее введение опять-таки определялось не идеологическими причинами, а отчаянным продовольственным кризисом. Брестский мир лишил поставок хлеба с Украины, а вспышка гражданской войны в мае-июле 1918 года привела к тому, что от Центральной России, находившейся под контролем Советского правительства, были отрезаны и другие основные хлебопроизводящие районы: Дон, Кубань, Северный Кавказ, Поволжье, Оренбуржье, Южная Сибирь. Напротив, под контролем Советского государства остались в основном промышленные, хлебопотребляющие районы, которые никогда не могли обходиться без привозного хлеба. В этих условиях на основе свободной торговли обеспечить городское население хлебом и иными видами продовольствия было попросту невозможно. Не оставалось иного способа, кроме введения продовольственной диктатуры.

Точка зрения о неэффективности и более того, полном провале политики продразверстки в деле снабжения населения не соответствует фактам. Вот как выглядит динамика хлебозаготовительных кампаний с 1916 по 1920 год: «В ходе хлебозаготовительной кампании 1916-1917 гг. (с августа по август) в стране было заготовлено 320 млн пудов зерна, в кампанию 1917-1918 гг. удалось собрать всего 50 млн пудов. С началом осуществления чрезвычайных мер ситуация была несколько улучшена. В хлебозаготовительную камланию 1918-1919 гг. сбор составил 107,9 млн пудов хлеба, крупы и зернового фуража (только по европейской части России), в 1919— 1920 гг. — 212,5 млн пулов. Из этого числа на Европейскую Россию пришлось 180.5 млн пудов. В ходе кампании 1920-1921 гг. было собрано 367 млн пудов хлеба»[40]. Следует учесть, что низкие заготовки 1918 года объясняются еще и тем, что они проходили на территории, сжимавшейся подчас до 1/12 прежней территории Российской империи.

Тем не менее, продразверстку нельзя назвать и вполне успешной. По данным А. Е. Лосицкого, результаты обследований, проведенных весной-летом 1919 года, показали, что снабжение городского населения хлебом лишь менее, чем наполовину обеспечивалось органами Наркомпрода, а остальное доставлялось «мешочничеством», то есть мелкой нелегальной торговлей[41]. Иногда на основании этих данных делается вывод, что отказ от хлебной монополии государства и разрешение свободной торговли хлебом могли бы лучше обеспечить население Советской России. Однако это иллюзия, поскольку тот уровень закупок продовольствия на «черном рынке», который сложился в годы гражданской войны, почти полностью отражал всю покупательную способность населения. Купить больше оно было не в состоянии, и поэтому именно поступления по части Наркомпрода спасали горожан от голодной смерти, а не наоборот, как представляется на первый взгляд, — не мешочничество восполняло недостатки пайкового снабжения. Кроме того, как видно из цифр, приведенных в предыдущем абзаце, в течение 1918-1921 года заготовки хлеба Наркомпродом возрастают в 3.5 раза, что значительно снижает роль мешочничества, остающуюся, все же, весьма значительной. Н. Д. Кондратьев отмечал, что «в 1919 году наметился новый перелом в сторону усиления организационной мощи государственного продовольственного аппарата»[42].

Разумеется, политика продразверстки, то есть фактически безвозмездного изъятия хлеба, никак не могла отвечать экономическим интересам крестьянства. Оно оказывало значительное сопротивление посылаемым в деревню продотрядам, и в конце 1918 — первой половине 1919 года можно было заметить значительные колебания в настроении крестьян не в пользу Советской власти. Обеспокоенность таким развитием событий привела уже в начале 1920 года к обсуждению в среде большевиков предложений о переходе от продразверстки к продовольственному налогу (предложение Л. Д. Троцкого), однако без установления прочного контроля над основными хлебопроизводящими районами проведение этой меры не дало бы ожидаемых результатов. Тем не менее, следует констатировать, что принятые в марте 1921 года решения X съезда РКП(б) о переходе к новой экономической политике были несколько запоздалыми (их можно было провести уже к ноябрю 1920 года), и не позволили избежать крупных политических осложнений (Тамбовское восстание, Кронштадтский мятеж).

Значительные масштабы огосударствления производства и распределения в годы «военного коммунизма» вели к соответствующему разбуханию административно-управленческого аппарата. В его формировании большевики столкнулись со значительными кадровыми проблемами. Специалистов хозяйственных органов прежних режимов явно не хватало, да и не все из них шли на сотрудничество с Советской властью, а многие прибегали к саботажу. Произошло поэтому массовое рекрутирование новых кадров из числа актива коммунистической партии и рабочих организаций. Но эти кадры, как правило, не обладали необходимым образованием, а нередко и способностями к выполнению хозяйствующих функций. Часто это были люди, и вовсе случайно поднятые на гребне революционной войны на те или иные руководящие посты. Необходимые в годы гражданской войны методы волевого нажима и прямого насилия усваивались ими достаточно легко, но что касается рационального хозяйственного руководства, то с этим дело обстояло гораздо сложнее.

Эта ситуация была прямым следствием узости социальной базы революции, не только в том отношении, что пролетариат составлял явное меньшинство населения России. «Историческая миссия пролетариата» требовала у него наличия такого уровня просвещения и культуры, которых в этом общественном классе недоставало и в развитых странах, не говоря уже о России. Поэтому новый государственный аппарат, создаваемый в ходе революции, неизбежно вовлекал в свои ряды не только специалистов, сформированных в дореволюционную эпоху, но и массу рядовых представителей прежнего служилого сословия. Понятно, что они не могли не нести с собой традиции, привычки и мотивы старого мира, которые в государственном аппарате царской России характеризовались высоким уровнем коррупции, угодничеством и чинопочитанием, сословным и корпоративным презрением к простонародью и вообще нижестоящим.

Все эти обстоятельства привели к нарастающей бюрократизации аппарата управления (как политического, так и хозяйственного). Фактически произошел раскол прежней коммунистической партии, состоявшей из борцов за утверждение нового общественного строя, на «рядовой» и «руководящий» слои, занимавшие объективно различное социальное положение при новом социально-экономическом строе. Эта перемена ощущалась крайне остро. Характерное свидетельство приводит Д. О. Чураков: «Критикуя на одном из заводских собраний новое „советское“ руководство своего предприятия, работница ткацкой фабрики Раменского района Таптыгина, делегатка Всероссийского женского съезда, так передавала отношение рабочих к подобным явлениям: „Только те коммунисты, — говорила она, — которые живут с рабочими в спальных корпусах, а которые в особняки убежали, это не коммунисты. Это уже не коммунисты, которые пишут у себя: без доклада не входить“»[43].

Именно у значительной части новых работников управленческого аппарата, сросшихся с системой «военного коммунизма», занявших в ней относительно привилегированное положение, и плохо представлявших себе иные подходы к организации общественной жизни, эта политика порождала представления о том, что она и есть столбовая дорога к социализму. Эти настроения поддерживались идеологами «левого коммунизма», трактовавшими марксизм примитивно-догматически, скорее по Лассалю и Родбертусу, чем по Марксу. Конечно, не стоит оглуплять теоретиков «левого коммунизма» — Бухарина, Осинского и других. Они вовсе не принимали «военно-коммунистические» порядки за готовые формы социалистического общества, и вполне отдавали себе отчет во множестве недостатков сложившейся социально-экономической системы. Однако они рассматривали «военный коммунизм» как необходимую ступеньку в переходном периоде от капитализма к коммунизму и видели в «военно-коммунистических» мероприятиях (милитаризация труда, переход к безденежным расчетам и т. п.) правильную тенденцию, ведущую к построению социалистического общества. Фактически под марксистскими лозунгами они протаскивали то, сам что Маркс именовал «казарменным коммунизмом», будучи свято убеждены в том, что видят верную дорогу к светлому коммунистическому будущему. Это как раз тот случай, о котором Маркс как-то заметил: «Этикетка системы взглядов отличается от этикетки других товаров, между прочим, тем, что она обманывает не только покупателя, но часто и продавца»[44].