Помоги проекту - поделись книгой:
Она пронизывала его своим взглядом.
— Ты в своем уме? Неужели ты бы позволил прибить себя до смерти?
— Если это совершится по приказанию моей госпожи, — да!
— Ты говоришь так, потому что не веришь, что я могла бы сделать это!
— Нет, госпожа, я говорю так, потому что знаю, что это может случиться!!
— Г-р-и-г-о-р-и-й!
— Г-о-с-п-о-ж-а!
Она, почти шатаясь, опустилась в кресло.
Затем, с коротким дьявольским смехом, она сказала:
— Хорошо, ты будешь моим рабом. Я согласна сделать тебя им. Но я еще раз должна спросить тебя: ты хочешь продать мне тело и душу?
— Да, тело и душу!
Теперь она довольно покачала головой, взяла в руки новый лист бумаги и начала писать.
— Это будет нашим частным контрактом, — сказала она спокойно. — На какой срок ты желаешь поступить ко мне?
— Навсегда, госпожа!
— Что ты говоришь? Ты думаешь, что служить у меня очень легко и приятно? Скажем — на пробный год!
Она кончила писать свой странный контракт, перечла его и объявила:
— Этот контракт обязывает тебя, по существующим законам, служить мне верой и правдой в течение одного года. Если ты подпишешь особый пункт на оборотной стороне контракта, то ты всецело отдаешься в мои руки и даешь мне право обращаться с тобой, как мне захочется и как я сочту нужным. В таком случае, ты окончательно в моей власти и обязан подчиняться каждому наказанию, даже, если оно, по твоему мнению, не заслужено! Ты можешь жаловаться на мое обращение местному начальству, и, если твоя жалоба будет признана справедливой, ты можешь нарушить контракт до истечения срока. Если же она будет отвергнута, ты должен будешь продолжать у меня службу, и, кроме того, ты будешь наказан начальством. Вот условия этого контракта. В Польше я его узаконю казенной печатью. Как видишь, этим контрактом мне дается над тобой полная власть, и ты действительно делаешься моим рабом, который может надеяться только на мою милость! Хочешь ли ты подписать обе части этого контракта?
— Да, госпожа!
— И вторую часть?
— Да, госпожа!
— Подумай хорошенько, Григорий!
— Я все обдумал и зрело обсудил!
— Ты безропотно должен слушаться меня, подчиняться всем моим прихотям по кивку, по взгляду, бежать, — когда я махну рукой, спешить — когда я прикажу тебе принести плеть, смиренно стоять на коленях — когда я буду бить тебя — и благодарить за каждое наказание.
— Я охотно исполню все это, госпожа!
— Но я буду бить тебя без всякой причины, когда мне вздумается: в скверном настроении, рассерженная твоим лицом или другим пустяком.
— Я никогда не буду роптать, госпожа!
— Потребовать мне от тебя сейчас же доказательства?
— Госпожа!
— Ага, ты испугался!
— Нет, госпожа, нет, госпожа, я не боюсь, я дрожу от… ведь я только раб!
— Этот ответ мне нравится больше!
— Я прошу о милости быть наказанным.
— Ты уже испытал когда-либо прелести кнута?
— Нет, госпожа! В немецкой армии, где я служил, не бьют; но ребенком меня часто били за легкомыслие и нелюбовь к военным — я был отдан в подготовительное военное училище. Там иногда ставили посреди двора скамейку, привязывали к ней виновного и…
— Не вдавайся в подробности. Приучайся отвечать коротко и ясно, как подобает слуге!
— Простите, госпожа!
Она бессердечно смотрела на него своими злыми, холодными глазами, затем поднялась и опять дернула сонетку.
— Пошли сюда Сабину, — приказала она вошедшей горничной.
Появилась полная, недурная собой женщина в длинной сборчатой юбке и коротком узком лифе. В ней было что-то повелительное, и Федор уловил какое-то сродство между ней и госпожой.
— Это моя экономка, Григорий, — пояснила баронесса, улыбаясь. — Кроме меня, ты обязан слушаться и ее!
Потом она сказала, обращаясь к Сабине и указывая на слугу:
— Это — новый Григорий! Будем надеяться, что он окажется лучше старого! К сожалению, я уже должна наказать его! Ты можешь его подготовить!
Полная женщина взглянула на Федора с злорадным любопытством и знаком пригласила следовать за ней. Через целую анфиладу комнат они добрались, наконец, до маленькой, совершенно пустой комнаты. Только на середине потолка висел канат, продетый в кольцо. Сабина взяла один конец каната, приказала Федору поднять руки и крепко связала их. Он повиновался, хотя неприятное, боязливое чувство охватило его. Эта черноволосая женщина была похожа на ведьму. Презрение и насмешка светились в ее черных глазах. Она не произнесла ни слова, совершая свою работу. Связав руки, она медленно потянула другой конец каната, и Федор с ужасом почувствовал, что он поднимается и что все части его тела вытягиваются и что он висит, едва касаясь пола кончиками сапог. Сабина прикрепила другой конец каната к крюку в стене. Не довольствуясь этим, она вытащила из кармана своей широкой юбки несколько веревок, подошла сзади к Федору и тот вдруг почувствовал, что чертовка обмотала его ногу внизу веревкой, отдернула ее в сторону и привязала к кольцу, вделанному в пол. Та же участь постигла и другую ногу.
Таким образом, Федор, с вытянутым телом и отдернутыми в сторону ногами, всецело находился во власти своей госпожи. Вскоре он услышал шум платья и, повернув голову, увидел свою прекрасную властительницу, которая взглянула на своего раба жестоким удовлетворенным взглядом.
— Оставь меня с ним, Сабина! — тихо приказала она.
Экономка удалилась. Федор заметил в руке своей госпожи грубую, кожаную плеть.
— Ты все еще настаиваешь на том, чтобы испробовать мою плеть? — спросила она хитро.
Он медлил с ответом, так как догадывался, что ему придется перенести более ужасные страдания, чем те, которые ему рисовало его разгоряченное воображение.
— Если вы, моя госпожа, сочтете это необходимым, — ответил он уклончиво.
— Без оговорок, Григорий! Ты еще свободен: ты не подписал контракта. Если ты действительно хочешь, чтобы я тебя побила, то проси об этом, если нет, — то моли о пощаде!
— Госпожа, бичуйте меня! — простонал он.
Что-то сатанинское появилось в прекрасных чертах этой дьявольски жестокой женщины. Она медленно подошла, медленно подняла рукав своего платья, медленно подняла голую руку с плетью и сразу опустила ее; плеть со свистом упала на тело связанного.
— Ты доволен, раб? — с насмешкой спросила баронесса застонавшего от боли Федора.
— О, госпожа! — умоляюще проговорил он.
Плеть еще раз упала на его тело.
— Да, твоя госпожа жестока, — презрительно засмеялась красавица. — Она не знает сострадания, раб!
И орудие пытки в третий раз коснулось его. Он громко вскрикнул.
Баронесса расхохоталась еще бессердечнее и позвала свою служанку.
— Развяжи его!
Сабина освободила его и по знаку своей госпожи вышла.
Федор молча пал на колени перед жестокой красавицей. Она скрестила руки, держа плеть, и смотрела пронизывающим взором, каким смотрят укротительницы диких зверей на своих дрессированных животных.
— Что скажешь ты о моей дрессировке, Григорий? — издеваясь, спросила она.
Он вздохнул и хотел коснуться губами ее ног, но она отступила на шаг.
— Ты еще подождешь, пока я осчастливлю тебя этой милостью, — сказала она холодно.
Но вдруг она спросила:
— Ты все еще хочешь быть моим рабом?
И он, заикаясь, ответил:
— Да, госпожа.
Смеясь, она повернула ему спину, и он пошел за ней, как высеченная собака, дрожа всем телом от боли и невыразимой радости.
Контракт лежал еще на письменном столе. Она повелительно указала на него.
— Подпиши!
Он схватил перо и исполнил приказание.
— Ты получил только что лишь пробный урок того, что постигнет тебя в будущем, если ты посмеешь ослушаться или рассердить меня! Обыкновенно, конечно, не сходит так легко; я придерживаюсь общепринятого числа ударов: двадцать пять! Ты понял, Григорий?
— Да, госпожа!
— Это хорошо. Ты можешь идти! Еще одно!
Он вернулся. Она с необыкновенной важностью отдернула свое легкое одеяние. Показалась маленькая ножка в мягкой сафьяновой туфельке на розовом шелковом чулке.
— Поцелуй подметку моей туфли!
Федор, как сумасшедший, припал к ее ноге и горячо поцеловал указанное место.
— А теперь — вон, раб!
IV
— Сс… ты не должен шалить, Григорий!
— Госпожа, простите, но ваша красота!
Он выпустил из рук ее голую ногу, которую он хотел только что поцеловать.
— Разве ты действительно считаешь меня красивой, Григорий?
Глаза баронессы засверкали, и из-за красных влажных губ заблестели белые зубы.
— Бесконечно красивой, госпожа!
Он лежал, дрожа, у ее голых ног. Затем он осторожно поставил ее ноги на белый, мягкий песок. Ему захотелось обнять ее пышную фигуру, но холодный, строгий взгляд ее демонических глаз остановил его. Федор был бледен и жалок. Вокруг его глаз лежали глубокие тени; его взгляд выражал отчаяние. Она вертела турецкую сигару в своих белых, тонких пальцах, украшенных дорогими кольцами.
— Бедный мальчик, — сказала она, и нотка сострадания послышалась в ее насмешливом голосе. — Быть может — ты даже любишь меня? Скажи! Григорий, любишь ты меня, свою госпожу и повелительницу?
Ее гибкая фигура потянулась, как дикая кошка. Она нагнулась вперед и посмотрела на молодого человека полуоткрытыми чувственными глазами. Он тихо вздохнул и умоляюще взглянул на нее страдающим взором.
— Ах, госпожа, госпожа, я люблю вас безумно.
Он опять хотел прижаться сухими губами к ее розовым ногам, но она снова отдернула их.
— Значит, ты влюблен в меня! — сказала она, смеясь. Ее губы искривились в презрительную улыбку. Она сняла одежду с своих белых, обнаженных плеч. Сильный запах духов
— О, госпожа, смилостивьтесь!
Опять раздался ее страшный хохот.
— В таких случаях не жди пощады, Григорий! Я строго и неумолимо наказываю своеволие слуг! Сознаешь ли ты, что ты заслужил наказание?
Она еще ниже нагнулась к лежащему на земле Федору. Демоническая радость играла на ее лице. Ее острые зубы кусали нижнюю губу.
— Спроси как-нибудь Сабину, как я отучила твоего предшественника от подобных гадостей, — насмешливо прибавила она. — Он пережил жестокую неделю! Знаешь, в чем она состоит?
— Нет, госпожа!
— Ну, так попроси Сабину объяснить тебе, — презрительно сказала она и поднесла ко рту сигару. — Огня! — Он вскочил и исполнил требование. — Хорошо!
Баронесса легла на песок и подперла голову рукой. Федор получил возможность внимательно рассмотреть ее. Неужели так жестока эта молодая, прелестная женщина с нежным гибким телом? Действительно, вокруг ее пышного рта всегда мелькает странная, презрительно-задорная улыбка; ее зубы белы и остры, как у хищного животного, и во взгляде ее больших серых глаз с поволокой чудится что-то жестокое, зверское. «Как она прекрасна, как несказанно прекрасна», — мучился он в немом созерцании, которого, к счастью, не замечала его госпожа; она смотрела вдаль. Да, она хороша, как королева. Все в ней прекрасно: и эти грешные, красивые волосы, и белая блестящая кожа, и упругий мраморный бюст, и дикие глаза, и гибкое, пышное тело, и даже эти ядовитые губы, которые, целуя, убивают! О, они погубили немало мужчин, как он, рабски покорившихся этому демону-женщине! Она играет судьбой людей, как ребенок цветными камнями. Всюду, где бы она ни появилась, она несет с собой разрушение, над которым она только смеется, купая свое теплое тело в душистой ванне.
Поделиться книгой: