Под бичом красавицы

— Хорошо, клянитесь в том, что вы будете смотреть на меня, как на свою повелительницу, а на себя — как на слугу! Я, конечно, требую этого и от других слуг!

— Клянусь вам, милостивая госпожа!

Она пристально посмотрела на него своими большими серыми глазами:

— Значит, кончено. Встаньте! Отойдите подальше, так, еще дальше…

Она дернула шелковую сонетку и на пороге появилась проворная горничная.

— Что прикажете, баронесса?

Баронесса указала на Федора.

— Этот молодой парень займет с сегодняшнего дня место Григория, которым, как ты знаешь, я уже давно недовольна. Он может убираться вон сегодня же. Проводи нового слугу в его комнату и дай ему вещи Григория. Он такого же сложения и они ему будут впору. Когда ты переоденешься, Федор, ты можешь опять прийти сюда!

Горничная удивленно посмотрела на одетого по последней моде молодого человека. Ей казалось, что она не поняла своей госпожи и не смела пригласить этого важного барина следовать за ней.

Да и сам Федор почувствовал, при неожиданной перемене в обращении с ним красивой женщины, бесконечно приятное щиплющее чувство. Все трепетало в нем, и ему стоило усилий владеть собой.

— Ты не понял меня, Федор? — повторила баронесса.

Он с ужасом и трепетным восторгом увидел, что гордо сидевшая у письменного стола прекрасная, пышная женщина, сдвинув брови, смерила его холодными, строгими глазами.

— Да, госпожа, — сказал он глухо и, дрожа, поспешил за горничной.

III

Маленькая, в одно окно комната на чердаке предназначалась молодому человеку. Все происшедшее за последние часы ему казалось сном, да и сам он казался себе заколдованным.

— Скорей! — торопила его хорошенькая горничная, — баронесса очень строга и требует точности.

И она положила на стул ливрею прежнего грума.

— Баронесса просит передать вам, чтобы вы совершенно побрились, прежде чем прийти к ней!

Федор кивнул машинально. Он должен был признать, что баронесса уже успела воспользоваться данным ей правом. Но, как только он представлял себе ее красивую, величественную фигуру, его мечтательные, темные глаза загорались радостным блеском и страсть пробуждалась все сильнее. Он быстро исполнил приказание своей госпожи. Увидя в зеркале свое гладко выбритое безусое лицо, он невольно улыбнулся. Одев ливрею Григория и еще раз осмотрев себя со всех сторон в зеркало, он даже расхохотался над громадной переменой, происшедшей с ним. В то же время, он был весьма доволен, что ни один человек не узнает его в этой одежде, под этой маской. Теперь дезертир Федор, барон фон Бранд, презираемый всем военным начальством за неспособность и терпящий скверное обращение юнкер, исчез с лица земли.

Ливрея Григория сидела на нем прекрасно. Его стеснял немного некрасивый узкий покрой белых брюк, которые покрывались лишь до поясницы короткой курткой с металлическими пуговицами. Ему оставалось утешаться тем, что его никто не знает и что такую куцую ливрею носят все слуги. Он пошел к своей повелительнице, все еще сидевшей за письменным столом и писавшей письма. Он должен был несколько раз постучать в дверь, прежде чем она ответила: «Войдите!» Но и тогда она долго заставила его ждать у двери. Дописав письмо, она медленно обернулась в его сторону. Он увидел на ее неподвижном красивом лице холодное выражение. Но при виде его на ее красных губах тотчас же появилась плутовская насмешка.

— К вашим услугам, баронесса, — доложил он, как докладывал, будучи солдатом.

Красивая дама не могла удержаться от смеха.

— Какой ты смешной, Федор! Подойди поближе, я хочу рассмотреть тебя!

Он повиновался. Она взяла в руку лорнет и бесцеремонно стала разглядывать его со всех сторон, приказав ему медленно повертываться.

— Ливрея сидит на тебе прекрасно, — сказала она, довольная своим осмотром. — Но не запачкай слишком скоро чистую ливрею. Григорий только вчера получил ее из стирки. Впрочем, после обеда, когда ты проводишь меня на купанье, ты оденешь синий шерстяной костюм, который даст тебе Кристина!

Он покраснел, как школьник, получающий выговор.

— Ну, а теперь мы заключим контракт!

Она взяла большой белый лист бумаги, обмакнула перо в чернила и, написав несколько строк, спросила:

— Как тебя зовут?

— Федор Бранд.

— Возраст?

— Двадцать два года!

— Вероисповедание?

— Лютеранское.

— Последнее место? Напишем: «Не был в услужении», — ответила она сама на вопрос. — Я, конечно, ничего не знаю о том, что ты, негодяй, бежал с военной службы. Понял?

Федор испугался. Этот способ обращения показался ему уже слишком грубым и надменным.

— Но, баронесса, — начал он было возражать.

Но его встретил ледяной взгляд ее демонических глаз.

— Простите, — пробормотал он смущенно.

Она презрительно рассмеялась.

— Так ты держишь свои обещания? Ты уже теперь осмеливаешься прикидываться обиженным. Я вижу, что я должна медленнее приучать тебя к твоей новой службе!

— Накажите меня, милостивая госпожа, я был непослушен; я не должен был возражать, — сказал он смиренно.

— Наказание не заставит себя ждать, — снова презрительно рассмеялась она, — но я не желаю тебе подвергаться ему. Я ведь предупредила тебя о том, что я очень строга!

Он молчал. Его тело охватила приятная радость.

Баронесса продолжала писать. Потом она подала ему написанный лист и сказала:

— Подпишись тут, слева; это необходимо для администрации.

Дрожащей рукой он взял ее перо, подошел ближе и нагнулся над письменным столом. Он чувствовал, что ее большие глаза были устремлены на него и задрожал еще сильнее, а она зло рассмеялась над ним.

— Этот контракт с моим именем не выдаст меня? — озабоченно спросил он, расписавшись.

Она пожала плечами.

— Если это случится, я не смогу помочь тебе, — безжалостно бросила она, — и ты должен будешь вернуться в свой прежний полк! Но я хочу быть милостивой и не выдам тебя. Четырнадцать дней я имею право не прописывать тебя. А потом мы все равно уедем в Польшу, где ты будешь в безопасности! На всякий случай, я должна себя обезопасить!

Он остался очень доволен, поблагодарил ее за предупредительность и передал ей перо. Вдруг ее взгляд упал на его кольцо с гербом, которое он, по неосторожности, забыл снять с пальца.

— Что это за кольцо? — быстро спросила она.

Он смутился и не мог подыскать объяснения. Но ее любопытство было возбуждено, и она потребовала, чтобы он показал кольцо.

— Тебе не подобает носить такой ценный перстень!

Впрочем, она уже догадывалась, что стоящий перед ней молодой человек с тонкими чертами лица был не того происхождения, как он об этом рассказывал.

— Покажи мне кольцо, Федор, слышишь?

— Баронесса, — просил он в ужасном смущении, — предоставьте мне самому исполнить ваше приказание. Клянусь, я больше не стану носить этого кольца!

Но баронесса разгневалась и топнула ногой.

— Выражаясь легко, это — нахальство! Ты, слуга, смеешь возражать мне, когда я тебе приказываю. Я объясняю себе твое упрямство молодостью и непривычным положением, в котором ты теперь находишься. Но держать в своем доме непослушных слуг — я не могу, и, если ты сию же минуту не положишь на стол кольцо, ты можешь уходить!

Федор повалился в ноги своей мучительнице.

— Баронесса, — просил он в отчаянии, — почему вы не хотите удовлетвориться моим уверением, что я никогда больше не стану носить этого кольца в вашем доме? Я его оставил на пальце по забывчивости!

— Потому, что ты обманул меня, Федор: ты не мещанского происхождения; ты — дворянин. Об этом достаточно ясно свидетельствует герб на камне кольца!

— Бывают и мещанские гербы, — боязливо проговорил молодой человек. Он опасался, что его прекрасная мечта опять исчезнет.

— Довольно, вы обманули меня, — грубо сказала красивая женщина изменившимся голосом и встала. Покажете ли вы мне теперь кольцо или нет, при таких обстоятельствах я не могу пользоваться вашими услугами. Я не собиралась заниматься пустой забавой. Я желала иметь настоящего слугу, а не дилетанта, собирающегося развлечься на службе у женщины! Вы понимаете, что вы не можете услужить мне своей комедией. Меня не смущало, даже наоборот, забавляло то, что вы — фантазер. Я ничего не имею против того, что вы из хорошего дома: это является ручательством хорошего поведения; но то, что вы — дворянин, быть может, мне равный, мне не может нравиться, потому что, очевидно, ваше намерение — разыграть веселый фарс!

Федор пришел в отчаяние.

— Но ведь я сказал вам, баронесса, что я не имею средств к существованию, что я — преследуемый дезертир. Разве при таких обстоятельствах я не могу быть вам благодарен, если вы берете меня в услужение и предлагаете мне кров? Разве не безразлично при этом, чей я сын: дворянина или мещанина? Я могу побожиться в том, что у меня нет средств. Свое наследство я еще юнкером проиграл в карты. Что же еще может препятствовать вам сжалиться надо мной. Я думаю, мне удалось доказать вам, что я действительно страстно хочу стать рабом прекрасной женщины, как вы, полной благородства и гордости, перед которой невольно падаешь на колени, на которую молишься и от которой смиренно переносишь ее произвол и жестокость!

— Откуда вы знаете, что я жестока? — спросила баронесса Ада задумчиво.

— Я вижу это по вашим глазам, по всему вашему существу, — ответил Федор и хотел приникнуть губами к ее ногам, но она быстро отшатнулась.

— Встаньте, — крикнула она, поморщив лоб, — и кончайте эту комедию.

— Это не комедия, — уверял он, и его темные глаза приняли выражение мученика. — Я знаю, вы простите меня и сделаетесь моей строгой властительницей!

— Раньше покажите мне кольцо, — упрямо потребовала она.

Он не колебался больше и снял с пальца осыпанный бриллиантами перстень. Она схватила кольцо и осмотрела его со всех сторон. Даже надпись на внутренней стороне не ускользнула от ее внимания. Она внятно и громко прочла: «Федор, барон фон Бранд».

Затем она взглянула на молодого человека, который все еще стоял перед ней на коленях, увидела его полное страха лицо, его темные, грустные глаза, обращенные на нее в боязливом ожидании и угадала чувства, волновавшие его. Эту догадку подтверждала и его смешная одежда, добровольно одетая этим безбородым молодым человеком из прихоти или из страсти. Как жалобно смотрел он на нее! Совсем как раб, который должен услышать приговор из ее уст. Этот человек решительно глуп, и ему не мешает испытать ее требовательность и строгость…

— Барон в роли лакея, — презрительно рассмеялась она. — Вы, действительно, самый странный человек, какого мне когда-либо приходилось встречать! Что означает вся эта комедия, скажите сами? Вы, в сущности, надули меня, и я должна была бы рассердиться на ваше безумство.

Он протянул к ней сложенные руки.

— Простите, но я не мог иначе. Мои чувства покорены вашей могучей красотой. Я могу быть только рабом, как я признался вам. Властвуйте надо мной, мучьте меня! Такой прекрасной женщине, такой богине, как вы, нужны рабы, действительные рабы, которые повинуются вашему могуществу и красоте и целуют попирающую их ногу. Позвольте мне быть таким рабом. Не гоните меня именно в этот момент, когда предо мною открывается наивысшее блаженство. Здесь, в пыли, я клянусь вам, что никогда не вспомню о своем происхождении, что я никогда не забуду высокой милости, которую вы мне оказали!

Глаза баронессы Ады приняли неописуемо грозное выражение.

Федор встал, наконец, и хотел продолжать свои мольбы, как вошла горничная и доложила, что Григорий уложил свои вещи и просит позволения проститься с баронессой.

— Пусть войдет!

Вошел Григорий, одетый в штатское, и с удивлением посмотрел на нового слугу. Федору показалось, что на его упрямом лице мелькнула злорадная усмешка. Баронесса пожелала своему прежнему груму всего хорошего. Григорий опустился на колени и поцеловал в последний раз подол ее платья. И сцена прощания кончилась.

Федор тотчас же воспользовался уходом своего предшественника.

— Я думаю, что на первое время вы должны воспользоваться моими услугами, — сказал он, пожирая глазами красавицу, которая призадумалась, сравнивая своего старого слугу с Федором.

— Вы неисправимы, и я, действительно, начинаю сомневаться в ваших умственных способностях!

— Попробуйте взять меня на время, — предложил молодой человек. — Если я вам надоем, вы можете отказать мне. Вы ничем не рискуете! Если же я уйду от вас тотчас же после того, как только одел ливрею, то что подумает ваша прислуга? Станут говорить, что я позволил себе какую-нибудь неслыханную дерзость, и я устыжусь самого себя…

Баронесса засмеялась.

— На вас нельзя сердиться, хотя вы и не заслуживаете никакого снисхождения за вашу глупость и поспешность. Но знайте, что, если я и воспользуюсь вашими услугами, то я сделаю это лишь при одном условии: вы должны подчиняться всем моим привычкам и капризам, как настоящий раб. Вы согласны?

— Да, госпожа!

Она рассмеялась, торжествуя.

— Так вы можете называть меня всегда. Это мне больше нравится, чем постоянное «милостивая баронесса». Кроме того, имя «Федор» звучит слишком важно[4] и напоминает мне о вашем звании. Поэтому я буду называть вас так же, как моего прежнего слугу: Григорием.

— Слушаю-с, госпожа!

— Теперь самое ужасное, Григорий, — проговорила она и хитро насторожилась. — Непослушание, сопротивление, забывчивость, непристойности, словом — все проступки строго наказываются!

— Я добровольно приму все наказания, госпожа!

— Хорошо. Но не думай, что это легкие наказания. Что бы ты сказал, например, если б я стала бить тебя плетью? В России это обычай!

— Я бы подчинился вашей воле.

— Даже тогда, когда ты мог бы умереть под кнутом?

— Даже тогда!

— Подумай хорошенько, Григорий, даже тогда?

— Да, госпожа!

— Григорий, ты говоришь серьезно? Ты действительно позволил бы бить себя?

— Да, да, госпожа! — проговорил он, тяжело дыша.