Помоги проекту - поделись книгой:
Так пользуется она своей смертоносной силой, заставляя своих рабов служить себе, как богине, молиться на нее и валяться в пыли у ее ног, прогоняя их пинком ноги, когда ей все это надоест. Так и он подчинился ей, и его достоинство мужчины гибнет в вихре страсти. Он любит и вместе с тем обожает ее, он не боится, что она прогонит его, он надеется найти в ней сострадание и знает, что она истязает его с таким упорством лишь для того, чтобы убедиться в его любви…
Сильный запах сигары сливается с нежными духами, исходящими от шелковых юбок его госпожи, из рюшек и кружев ее туалета. Ее ноги белы, как мрамор. Все в прекрасной женщине дышит сладострастием и чувственностью. Ее элегантное, узкое платье ясно обрисовывает каждую линию ее прекрасного, пышного тела, и каждое движение обнаруживает художественно-прекрасные формы ее тела. Она знает, как раздражает то, что прикрыто.
Баронесса медленно встает и далеко отбрасывает окурок еще дымящейся сигары.
— Что ты делаешь, чего ты уставился на меня? — спрашивает она, когда ее взгляд падает на слугу. Он краснеет и молча опускает голову. — Я боюсь, что тебе скоро придется отведать плети, — предостерегает она, строго сдвигая брови. — Помоги мне встать!
Он вскакивает, становится на четвереньки и своим телом подымает ее спину. Она садится на него. Почувствовав приятную ношу, он вздрагивает и горячая кровь приливает к его голове. Она встает с своего живого сиденья, высоко подымает платье и низкие шелковые юбки и начинает свое путешествие по песку и воде.
— Жди свистка! — говорит она, уходя.
Он остается у снятой одежды и преследует ее пышную фигуру пылающим взором. Затем его взгляд падает на шелковые чулки и белые сапожки на высоких каблуках и он прижимает свои губы к тонкой, мягкой коже. Никто не видит этого: его госпожа ушла уже далеко, а никому другому не видно, так как баронесса отыскивает всегда уединенное местечко. Федор заботливо укладывает оставленную его госпожой одежду, затем отходит в сторону и, усевшись на песке, приводит себя в надлежащий вид, чтобы по первому свистку своей госпожи бежать к ней. С обнаженными до половины руками и ногами, он ждет, когда она в достаточной степени укрепит свои мускулы в соленой воде и мокром песке. Услышав сигнал, он бросается к ней. Она, как всегда, улыбается, смотрит на его голые руки и ноги, и вдруг ей приходит в голову капризная выходка.
— Раз уже ты так целесообразно нарядился, то не угодно ли тебе снести меня обратно на четвереньках, Григорий? По крайней мере, я не запачкаю своих ног!
Он неподвижно смотрит на нее и подставляет свою широкую спину. Она для удобства садится на него верхом, прижимает свои ноги и держится руками за его плечи. Живая лошадь начала двигаться.
— Медленнее, Григорий, медленнее, — требует задорная наездница.
Он задыхается под своей ношей. Он должен быть вдвойне осторожным, чтобы не пошатнуться и чтобы не замочить своей одежды. К тому же, груз его давит немилосердно.
— Я слишком тяжела для тебя, Григорий? — спрашивает она без малейшей попытки слезть.
— Нет, госпожа, — с трудом произносит он.
Она смеется и, в приливе нежности, впервые гладит волнистые, темные волосы своего слуги.
— Какие у тебя мягкие волосы, слуге носить такие не подобает, придется остричь их покороче!
Он подавляет горькое чувство, охватившее его при этом замечании, и думает лишь о том, чтобы скорее добраться до места. Наконец, он, задыхаясь, доползает до него. Она грациозно соскакивает с его спины и потягивается на теплом солнышке, пока он, отойдя в сторону, приводит себя в порядок. Затем он становится на колени перед своей госпожой, осторожно вытирает тонким полотенцем ее ноги, бережно удаляет песок, все-таки забившийся между розовыми пальцами ее ног, натягивает выше колена чулок и одевает элегантную, изящную обувь. Госпожа лениво лежит на песке под зонтиком. Окончив с этим, Федор повторяет свой прежний прием. Он на четвереньках подползает за ее спину, и, когда она слегка приподымается, поднимает ее так, что она снова сидит на его спине. На этот раз красавица сидит, любуясь волнующимся перед прибоем морем.
Ей кажется, что в ее сапогах песок.
— Каким образом он попал? — морщась, спрашивает она своего слугу. — Я ведь нарочно так поставила сапоги, что ни одна песчинка не могла попасть. Не трогал ли ты их, Григорий?
Он вспоминает, как он целовал сапожки своей госпожи и как один сапог уронил в песок. Но он молчит об этом и отвечает:
— Нет, госпожа!
Его положение на четвереньках становится для него тягостным, ибо его повелительница может похвалиться большим весом. Но он должен еще служить скамьей, потому что баронесса Ада собственноручно снимает сапог и высыпает песок. При этом она слегка приподымается со своей скамьи, чтобы еще плотнее и удобнее усесться на спине своего раба. Наконец, она подымается, и Федор может свободно вздохнуть и следовать за ней с ее вещами. Но его обязанности еще не окончены. Его госпожа, по-видимому, полагает, что он скован из железа. Он должен поставить на пляж корзину и принести ей роман из кабриолета, охраняемого специально приставленным мальчиком и стоящего за зеленой насыпью у проезжей дороги. Он благодарит Бога, что никто не видит его на этом пустынном берегу, ибо, хотя его госпожа и сидит в корзине на удобном, мягком сиденье, курит сигару и читает, она все-таки не оставляет своего слугу в покое и заставляет его служить ей скамейкой для ног, несмотря на то, что могла бы поставить их прямо на песок.
— Скорей, Григорий, не ленись! Марш под ноги!
И он чувствует, как ее ноги выбирают на его спине наиболее удобное для опоры место. Под ее ногами Федор, наконец, отдыхает и может отдаться своим мыслям. Два часа он не смеет менять своего положения. Наконец он чувствует легкое нажатие ноги его госпожи. Можно встать и отправиться домой.
Теперь он будет отдыхать целый час и он спешит на чердак, в свою комнату.
На лестнице он встречает Сабину, которая вызывающе смотрит на него своими темными, лукавыми глазами. Он желает ей доброго утра; она благодарит его, ухмыляясь. Вдруг он вспоминает о поручении своей госпожи и, краснея, спрашивает экономку о значении «жестокой недели».
— Через день двадцать пять ударов и никакой еды! — нагло отвечает она.
В ужасе он подымается дальше и весь час мечтает о своей величественной, прекрасной и жестокой властительнице.
V
Дворец баронессы Бобровой представлял из себя большой серый замок времен феодализма. Остроконечные башни, широкие крепкие стены, множество зал, комнат и покоев — все остатки былого величия. Здесь баронесса — полная хозяйка: она распоряжается свободно и независимо. Вся прислуга дрожит перед ней. Даже седобородый дворецкий старается не попадаться на глаза своей повелительнице, когда он видит, что от гнева надуваются жилы на ее высоком лбу. Даже сама Сабина боязливо приближается к своей госпоже, с покорной готовностью исполнить малейший каприз баронессы.
С тех пор, как госпожа из
Об этом баронесса напоминает своему новому камердинеру Григорию каждый раз, когда он забывает, какую роль он добровольно взял на себя. Красивый, бледный слуга все переносит молча. Каждый каприз его прекрасной властительницы, каждое замечание из гордых уст, каждый угрожающий взгляд ее блестящих глаз, каждое назначаемое ею наказание становится для него наслаждением. По целым часам он служит скамейкой для ног восхитительной женщины. По целым часам сидит она в парке на его спине, если ей вздумается отдыхать там, где нет скамейки.
Но со временем жестокость его властительницы становится для него ужасной пыткой. Госпожа из
Затем она надевает капот из нежного индийского шелка, через который просвечивает ее пышное тело. Босыми ногами шагает она своей эластичной поступью хищного зверя по дорогим мягким коврам, к полуоткрытой двери, ведущей в переднюю, и кричит:
— Г-р-и-г-о-р-и-й!
Он приближается к ней боязливо и у двери падает на колени, как раб, скрестив на груди руки.
Госпожа полуложится на
— Поцелуй меня, раб! — лепечут ее красивые полные губы.
Блаженный ужас охватывает коленопреклоненного раба. Тихо подходит он к отдыхающей госпоже, и его влюбленно-пьяный взгляд скользит по ее прелестям, скорее открытым, чем сокрытым.
Затем он наклоняется над ней и прижимает свои горячие уста к розовым пальцам ее ног. И снова он ждет, коленопреклоненный, дальнейших приказаний. Он чувствует и горячее дыхание госпожи и нежный запах духов, исходящий от нее. Лениво поворачивает баронесса свое тело к нему так, что ее пышные формы еще резче выделяются. Стальные серые глаза пронизывают насквозь глаза слуги. Ее рот с темно-красными губами вампира, звериным хищным прикусом острых зубов и презрительной усмешкой, имеет что-то манящее, нежное и вместе с тем жестокое.
— Когда же ты, наконец, образумишься, Григорий, и успокоишь свои глупые чувства?
Он вперился в нее горящими широко раскрытыми глазами и произнес усталым беззвучным голосом:
— Я не могу, госпожа, я не могу. Лучше умереть, чем умертвить свои чувства!
И его голова опять опускается на стонущую грудь. Ее большие глаза загорелись торжествующим блеском. Дикая демоническая улыбка появилась на ее полных губах, но лишь на момент. Ее лицо опять принимает привычное, неподвижно-холодное и строгое выражение, и она говорит надменным голосом:
— Тогда я тебя высеку, раб, чтобы ты, наконец, научился смотреть на меня, как на свою госпожу!
Он вздыхает и пугается, как бы чувствуя уже на себе еще только обещанное орудие пытки.
— Пощадите, госпожа, пощадите, — бормочет он в отчаянии.
Она тешится его страданиями.
— Нет, никакой пощады, раб! Моя милость исчерпана, и я хочу, чтобы тебя высекли, высекли беспощадно, и я назначила тебе целых двадцать пять ударов, чтобы ты не так скоро забыл этот урок!
— Госпожа! — вскрикивает он, и краска покрывает его красивое лицо. — Нет, госпожа, нет, этого не может быть, я не перенесу, сжальтесь надо мной. Я хочу….
— Молчи раб, — повелевает она строго, — у тебя нет воли!
Его губы болезненно сжимаются.
— О, госпожа, госпожа!..
Она гневно сдвигает брови.
— Ты замолчишь, раб?! Ты не смеешь говорить, когда я тебя не спрашиваю. Запомни же, наконец, что ты мой раб и не имеешь никакой воли.
Он дрожит, и, как дуновение, срывается с его уст:
— У меня нет воли!
— Скажи это громче!
— У меня нет больше воли!
— Еще громче!
— У меня нет больше воли.
Ярко вспыхивают ее глаза, и, видя, как подавлена его гордость, она довольно смеется.
— Готовь ванну, раб!
Он вскакивает и направляется в соседнюю комнату с белыми обоями и зеркалами. В ней стоит серебряная ванна, которую он и наполняет водой. Затем, с широкого туалетного стола с сотнями хрустальных флаконов, душистых пасту, светлых кусков английского мыла, духов и других принадлежностей туалета, он берет несколько пахучих эссенций и вливает их в теплую воду.
Ванна для розового пахучего тела его властительницы готова. Он снова спешит к ней для услуг.
— Ванна готова, госпожа!
Она развязывает бантик на плече и стоит перед ним нагая и прекрасная, как греческая богиня. Невольно он падает на колени и не смеет поднять глаз, когда гордая женщина проходит мимо него. Но, когда после ванны он укрывает ее тонким полотном и обтирает ее, его чувство закипает, он вздрагивает и отпускает край простыни. В тот же момент он чувствует пощечину и раньше, чем опомнился, вторую.
— Не зевай, глупый раб! — бранит она гневно. — Или ты, неуклюжий, хочешь, чтобы я побила тебя плеткой!
Он больше не владеет собой. Он падает к ее ногам, он обнимает колени и говорит, заикаясь:
— Да, бей меня, бей, моя госпожа!
А она громко и грубо смеется и исчезает в своем будуаре, оставляя его валяться на полу в отчаянии. Она возвращается закутанной в мягко облегающий ее фигуру и издающий острый возбуждающий запах ценный мех. Руки заложены за спину.
— Иди сюда, Григорий! — приказывает она равнодушным тоном. И он крадется к ней, как собака. — Еще ближе, совсем близко, так!
Он наклоняется. Его голова тесно прижата к ее меху. Он не жалуется; сладкая дрожь проходит по всему телу; запах меха бичует его нервы. Она медленно вытягивает из-за спины руку, в которой держит ременный хлыст, и медленно подымает его. Ее жестокий взгляд презрительно падает на спину раба, так часто служившую ей сиденьем. Немилосердно свищет первый удар. Раб стонет, не меняя своего положения. Она смеется, подымая руку и бьет, бьет так, что хлыст гнется.
— Подожди, я отобью у тебя охоту к моей плети, раб!
И еще быстрее, еще ужаснее засвистел хлыст. Федор корчится и защищается от ударов.
— Ты все еще хочешь, чтоб я била тебя? — хитро спрашивает она, подымая руку, чтобы продолжать пытку.
— Нет, госпожа, пощадите, пощадите! — стонет он, подняв руку кверху.
Она опускает руку с плетью и довольно смеется.
— Из тебя еще выйдет толк! — говорит она презрительно и бросает в сторону орудие пытки. — Целуй мою ногу в благодарность за заслуженный урок!
И она немного выдвигает свою голую ногу, которую Федор покрывает горячими поцелуями.
— Надеюсь, что, получив потом еще двадцать пять ударов, ты навсегда излечишься от своих глупостей, — говорит она, сердито глядя на него.
Он — в ужасе при мысли о новой пытке и на коленях — молит о пощаде. Но она высмеивает его и опускается в теплом меху на мягкое кресло.
— Я никогда не отменяю назначенного мною наказания, Григорий, а для тебя тем паче!
Он просит ее быть мягче, хочет поцеловать ее голые ноги, но она грубо пинает его голову ногой.
— Марш, вон, раб!
Он молча уходит. В тот же вечер госпожа приводит свою угрозу в исполнение. Все его мольбы, все обещания разбиваются о ее суровость. А когда он осмеливается напомнить ей о своем происхождении, она вспыхивает таким гневом, что он раскаивается в своей смелости, вызванной отчаянием.
— Что ты говоришь? — возбуждается она и бьет его несколько раз по щеке. — Ты еще смеешь напоминать мне о том, что ты должен был давно позабыть! О, я вижу, что тебя нужно дрессировать иначе. Подожди, это тебе не пройдет даром.
Она зовет Сабину.
Напрасно валяется он в ее ногах и молит о милости и пощаде. Она бешено топает ногой.
— Ты замолчишь, раб? — кричит она так, что он весь вздрагивает. И при входе Сабины она произносит гневно:
— Высеки его так, чтоб он своих не узнал! Поняла?
— Слушаю-с, милостивая баронесса! Сколько ударов?
— Сорок… нет, пятьдесят!
Взволнованно ходит она взад и вперед.
Между тем, Сабина приглашает слугу следовать за ней. Федор плачет, как ребенок. Он знает, как ужасны удары сильной руки Сабины… Его слезы все-таки укрощают гнев жестокой повелительницы.
— Зачем ты раздражаешь меня, раб? — говорит она, успокоившись. — На этот раз я буду милостива, Григорий, но это единственный раз, ты слышишь, Григорий?
— Да, госпожа!
— Ты можешь удовольствоваться двадцатью пятью, Сабина, и, так как я сегодня уже била его, ты можешь пощадить его, ты понимаешь, что я хочу сказать?
— Слушаю-с, госпожа, — ответила злая черная ведьма с дьявольским хохотом.
VI
Баронесса Ада стояла задумчиво перед лучшей картиной в своей элегантно обставленной уютной комнате. Эта картина изображала Самсона у ног Далилы. Неверная женщина срезала ножницами густые волосы заманенного в ее сети великана.
Поделиться книгой: