Мило

ГЛАВА XIV

Когда едешь в поезде, лучше не пытайся рассмотреть весь город. Его громада вдруг возникает на повороте железнодорожного полотна или скользит мимо сгрудившихся строений; потом поезд медленно вползает под огромный застекленный купол вокзала, где уже ничто не поражает, кроме названия города, которое сразу же бросается в глаза и которое выкрикивают со всех сторон.

Но как ни говорите, а Мило все-таки испытывал некоторое волнение, когда проезжал Ажан, Монтабан, Тулузу; правда, о значимости этих городов он мог судить только по их пригородам, по бесконечной сети железнодорожных путей и станционных платформ и по наплыву пассажиров.

Когда после продолжительной стоянки в Тулузе поезд тронулся, был уже полдень. Обе дамы, мать и дочь, покинули купе и ушли в вагон-ресторан, откуда раздавался призывный звон колокольчика.

— Что ж, самое время подзакусить, — заметил отец Деде.

Он поставил на лавку, прямо перед собой, корзинку и принялся вынимать из нее разные пакеты, салфеточки, стаканчики, тарелки и бутылки. Казалось, будто корзина битком набита всевозможными продуктами.

— Я, пожалуй, тоже поем, — вполголоса проговорил Мило, снимая сумку.

Ему уже давно хотелось есть, но один он не решался приступить к трапезе на глазах у всех.

Хлеб, купленный накануне, совсем зачерствел; он пригодился теперь лишь для того, чтоб сделать шикарный бутерброд с ветчиной, а потом и с ростбифом, который дала Мило мадам Буска.

Между тем радушный сосед предлагал Мило самые разнообразные припасы, которые он выуживал из корзинки:

— Хочешь кусочек колбасы? А может, крутое яйцо? Маслин не хочешь? Да ты не стесняйся! Нам пришлось захватить все, что осталось в буфете.

— Спасибо, спасибо, мосье! У меня все есть, — отказывался Мило.

Он, по правде говоря, чувствовал зверский аппетит и не отказался бы уделить должное внимание соседским припасам, но — увы! — когда-то мамаша Тэсто говаривала Мило, что в подобных случаях нужно скромно поблагодарить и отказаться, ибо нельзя лишать людей того, что они предлагают тебе лишь из вежливости.

Но неужели этот господин предлагает ему все эти вкусные вещи только из вежливости? А может, ему просто приятно поделиться с ним? Не разозлится ли он, что Мило все время отказывается? Мило совсем растерялся. Он опять с огорчением отказался от куриной ножки и принялся резать сыр. Тогда говорливый сосед недолго думая предложил эту ножку солдату, которому надо было сходить только в Нарбонне в начале третьего, а он, как на грех, не успел захватить с собой еду.

— Пожалуйста, ешьте на здоровье! — обрадовался владелец корзинки, хотя солдат и не пытался отказываться, а потом, повернувшись к «комиссару полиции», спросил его: — А что же вы? Сделайте милость, возьмите кусочек курочки!

«Комиссар» только что проглотил три сырых яйца.

— Если бы мог, — ответил он, — отведал бы с превеликим удовольствием. Ваша курочка так и просится в рот, но, к сожалению, у меня больной желудок, и я придерживаюсь строжайшей диеты. Большое спасибо, мосье!

Он печально улыбнулся, и голос у него, оказывается, был ласковый-ласковый. Нет, он совсем не комиссар полиции!

— Раз уж вы столь любезны, мосье, — добавил бывший «комиссар», — то соблаговолите напоить чем-нибудь этого мальчика, а то он скоро подавится сухим хлебом.

И он кивнул на Мило, который вдруг покраснел как рак: у него действительно не было ни капельки воды.

— Ах, черт возьми! Ну конечно же! — воскликнул папаша Деде. — Поэтому-то он и не желает ничего есть! Он же помирает от жажды! Держи, дружище, и на сей раз не вздумай отказываться!

Мило без колебания взял стаканчик, наполненный розоватой водой, а потом и кусок пирога. Поев, он в свою очередь предложил соседям апельсины и фиги.

— Апельсины у нас есть, малыш, а вот от фиг не откажемся! Впрочем, стоп! Мне только одну! Вот так! Я смотрю, ты паренек добрый.

Солдат тоже взял одну фигу.

— А я хочу две! — заявил Деде.

— Ты и получишь две! — ответил довольный Мило.

Сдирая кожуру с апельсина, он думал: «Нельзя судить о людях с наскоку. Вот этот господин, который смотрит, как я чищу апельсин, совсем не полицейский, а добрый и приятный человек. И взгляд у него суровый только потому, что он болен. Да и солдат вовсе не тюфяк; ел он очень аккуратно; когда же ему предложили еще кусок курицы, он вежливо отказался, а беря фигу, даже подмигнул мне».

ГЛАВА XV

Разделавшись с апельсином, Мило вернулся в коридор. После Тулузы пейзаж сильно изменился. Все чаще и чаще встречались виноградники, вскоре заполонившие почти все поля. Темные и невысокие виноградные лозы росли чуть ли не вровень с землей и тянулись длинными правильными рядами, между которыми осторожно двигались плуги, запряженные одной лошадью. Средь этих мирных виноградников там и сям виднелись цветущие миндальные и персиковые деревья, попадались маленькие островки красных и белых роз. Дороги были обсажены платанами, и кое-где на горизонте проступали голубоватые холмы, сливающиеся с далеким силуэтом Пиренейских гор. Часто Мило замечал деревья, которых отродясь не видел в окрестностях Руана: с низкими, корявыми стволами, они уже были покрыты серебристо-нежной листвой.

— Это оливковые деревья, — пояснил Мило «полицейский комиссар».

— Они, наверно, проснулись от зимней спячки, — заметил Мило, — на них даже листочки появились.

— Они вечнозеленые, друг мой, как большинство южных и некоторых северных деревьев; ну, например, самшит или дикий терновник. Виноградники и оливковые деревья, а особенно виноградники, будут тянуться теперь до самого Марселя: мы ведь приближаемся к самым крупным винодельческим районам — к Нарбонне и Безье. Через час мы будем в Нарбонне.

Нарбонна! Это название напомнило Мило стихотворение Виктора Гюго, которое читал им, школярам, в старшем классе учитель[2]. Император Карл Великий, возвращаясь со своим войском из Испании, подошел к Нарбонне и захотел завоевать этот город, показавшийся ему столь красивым. Но все его полководцы, все вассалы, уставшие от войны, отказались от этой попытки. Только один Эмерилот, бедный юный рыцарь, жаждавший подвигов, вызвался взять Нарбонну и взял ее.

После еды Мило совсем разморило, а от теплого серебристого солнца, бьющего прямо в стекла вагона, разболелась голова. Он сел на лавку и погрузился в мечтания: вот скоро он увидит Нарбонну и покорит ее, как покорил некогда Карл Великий…

«В общем-то, размышлял он, — этот знаменитый император вел себя как разбойник. Если уж он считал Нарбонну красивым городом, ему нужно было поступить иначе: попросить нарбоннцев принять его и показать ему город. Они наверняка бы с радостью встретили этого замечательного полководца и закатили бы в его честь настоящий пир. А ведь если добиваешься всего, чего хочешь, только силой оружия, то в два счета угодишь в тюрьму. Но, кажется, это не касается императоров…»

Мило представил себе громаднейший пиршественный стол и Карла Великого, восседавшего среди именитых людей города… Но вот глаза у Мило начали слипаться, голова клониться куда-то в угол, и он крепко заснул как раз в ту минуту, когда все нарбоннцы поднимали кубки за здоровье Карла Великого…

Разбудил его отец Деде. Встряхнув его, он сказал:

— Эй, юноша! Мы сходим! Давай попрощаемся.

Мило широко раскрыл глаза и сразу же очнулся.

— Мы уже приехали в Сет, — снова заговорил добряк. — Ты, наверно, славно поспал? Ну, счастливого пути!

— До свиданья, мосье, до свиданья, мадам, — пробормотал Мило, вставая с лавки.

Он крепко пожал руку Деде и увидел, как его случайные попутчики пошли по перрону.

Купе опустело; остались лишь две дамы, которые ехали в Марсель. Появились новые пассажиры; все они говорили с сильным южным акцентом, а некоторые и вовсе на провансальском наречии.

«Как глупо получилось, что я заснул! — корил себя Мило. — А еще собирался все рассмотреть по дороге! Проспал и Нарбонну и Безье! Но сейчас только половина четвертого. Я еще успею кое-что поглядеть!»

ГЛАВА XVI

Итак, хорошенько отдохнув, он смотрел во все глаза на открывающиеся перед ним виды и до самого Марселя не отходил от окна, уцепившись за поручень.

Сразу же после Сета он вдруг увидал блеснувшее море; такого голубого моря он еще никогда не встречал. Но скоро оно исчезло, потому что поезд повернул на север — к Монпелье и Ниму.

То и дело мелькали виноградники, старые красные дома, обрамленные стройными соснами, кустами камыша или пиками кипарисов, напоминающих взметнувшиеся ввысь темные языки пламени. Фасады домов были желтые, будто слоновая кость, ставни — зеленые, черепица на крышах круглая и, на манер римской, чуть подкрашенная. Никогда не виданное Мило золотисто-прозрачное сияние дня придавало всем этим окружающим предметам какое-то особое изящество и необыкновенную чистоту. И даже самые скромные, самые невзрачные лачуги, самые неприглядные деревья, стоявшие на бледно-розовой земле, казалось, тоже светились радостью.

Монпелье, Ним, Тараскон, Арль; нагромождение серых и розоватых крыш, омытых солнцем; старые башни и каменные колокольни; цепочки массивных платанов, подрагивающих своими еще не одетыми листвой ветвями на фоне бездонного неба…

Когда после Арля поезд понесся по пустынной равнине, засыпанной крупными камнями, Мило заскучал. Это была равнина Кро; лишь одни самолеты, пролетавшие над ней, немного оживляли эту голую пустыню.

Но вот пронеслась на каменной гряде красивая древняя деревушка Мирамас, позлащенная солнцем, а за ней немного погодя — озеро Бер, которое Мило принял было за море.

Потом — убогие плантации оливковых деревьев, подстриженных под кружок; скалистый массив Эстака, где поезд вдруг нырнул в длиннющий туннель…

А когда он выскочил из долгой темноты, перед Мило ослепительно засверкал Марсель с его кораблями, стоявшими на рейде. Наконец-то!

Спрыгнув на перрон, Мило вспомнил: «Береги карманы!», и, хотя у поезда толпилось много народа, он, по возможности, старался держаться подальше от всяких подозрительных, придвигавшихся к нему субъектов, в руках у которых не было ничего — ни чемодана, ни сумки, ни свертка. Время от времени он даже оборачивался, чтоб удостовериться, кто идет за ним следом. Сдав контролеру заранее приготовленный билет, он в толпе людей, спешивших встретить приезжих, поискал глазами тетушку Ирму и, не найдя ее, вышел из здания вокзала.

Он увидел, что толпы людей спускаются по величественной лестнице, которая выходила на городской бульвар, стиснутый по бокам высокими зданиями.

На минутку Мило поставил чемодан на тротуар и опять поискал тетку. Ему вдруг подумалось, что она, должно быть, тоже ищет его и что самое лучшее — стоять на виду. Но тут же на него налетела целая ватага каких-то типов. Вопросы посыпались как из рога изобилия: не нужна ли ему гостиница, не желает ли он взять машину, не нужно ли его проводить в порт на пароход; а один из них даже обратился к Мило на иностранном языке.

Поеживаясь от страха, Мило уцепился за свой чемодан и, немного отступив, все бормотал:

— Нет! Нет! Я здешний. Я ищу знакомого.

Через десять минут он наконец решил тронуться в путь. Разумеется, тетушка Ирма не получила еще его телеграмму. Он, Мило, преподнесет ей приятный сюрприз. Он спустился по великолепной белой лестнице с широкими ступенями и двинулся по бульвару Дюгомье. У первого же встреченного полицейского он спросил, как пройти на улицу Эвеше.

— Добраться до нее трудновато, — ответил полицейский. — Ты пойдешь пешком?

— Да, — ответил Мило.

Чемодан ему казался легким, кроме того, он еще хотел посмотреть на Марсель.

— Тогда шагай по улице Канебьер, она тут неподалеку, справа. Спускайся к Старому порту, а там спросишь, куда идти дальше.

Вот тогда-то Мило и убедился, что моряк с баржи не обманул его, и, напевая, двинулся вперед.

ГЛАВА XVII

Мило подумал, что в жизни не видал такой широкой, такой шикарной, такой оживленной улицы, как Канебьер. Поскольку рабочий день кончался, шумные толпы запрудили тротуары, забили все перекрестки, бросались на штурм бесчисленных трамваев, которые уходили, обвешанные целыми гроздьями людей.

Мило часто останавливался, ставил на тротуар чемодан, который начал оттягивать руки, и отдыхал. Впрочем, не только отдыхал, но и с восхищением глазел на витрины.

Миновав здание Биржи, увенчанное колоннадой, он почувствовал близость огромного порта, увидел мачты, покачивающиеся над землей, и наконец вышел на Бельгийскую набережную.

Перед ним открылась громадная гавань, которую обрамляли вдалеке каменная стена, подкрашенная лучами заходящего солнца, и стальные стройные арки переходного моста.

Справа и слева громоздился тесно застроенный город; его высокие, желтоватые дома, притиснутые к холмам, уступами карабкались вверх.

Ошарашенный, Мило пошел по правой стороне набережной, припоминая полученные накануне указания: он должен был увидеть часовню или большую церковь, высившуюся над портом, и подняться к ней.

Как это он ее проглядел? Да вот она! Вот ее купол, вот колокольня, вот и вся она, сверкающая на солнце и вздымающаяся над городом! Но странное дело: почему-то она стоит совсем не в той стороне, куда он направлялся. Мило спросил у проходившего моряка:

— Извините, мосье, улица Эвеше находится как раз рядом с этой высокой церковью?

— Э, нет! Улица Эвеше идет в сторону от собора, и собор этот, на который ты показываешь, — не что иное, как Нотр-Дам де ла Гард, наша добрая мать марсельцев. Улица Эвеше вообще-то не очень далеко отсюда, но она длинная. Какой номер дома тебе нужен?

— Дом семь-бис.

— Это в начале улицы. Пройди по этой набережной, заверни направо. Не доходя ратуши, поверни опять направо, поднимись до церкви Аккуль, что рядом с городской больницей. Там спросишь площадь Ланш, откуда и начинается улица Эвеше.

Отыскать все это было нелегко. Мило приходилось частенько ставить чемодан на тротуар и расспрашивать дорогу. Он слишком рано свернул с набережной и тут же окунулся в лабиринт узеньких, кишащих народом улочек, напоминавших настоящий рынок.

Земля была усеяна отбросами овощей; множество торговок с корзинками предлагали прохожим апельсины, лимоны, сельдерей и салат-латук.

С трудом отыскивая дорогу, углубляясь в эти улочки, которые, казалось ему, становятся все уже и уже, все шумнее и шумнее, Мило вышел наконец на маленькую площадь, обсаженную деревьями и пока еще не заполненную торговцами фруктов. Это и была площадь Ланш. Он пересек ее, добрался до этой самой улицы Эвеше и с бьющимся сердцем двинулся по ней.

Это была такая же тесная улица, как и те, по которым проходил Мило раньше; больше того, она показалась ему еще темнее других, ибо здесь почти не видно было прохожих. Мило прошел мимо какой-то лавчонки, закрытой, видимо, уже давным-давно, ибо на ставнях ее красовались старые, изодранные афиши.

В доме 7-бис лавка была закрыта, но зато на светло-сером фасаде ее мальчик увидел вывеску, выведенную черной краской: «Книги. Писчебумажные принадлежности».

Да! Это была именно она, лавка тетушки Ирмы! И тотчас же Мило подумал, что тетушка, заперев лавку, отправилась на вокзал, но там разминулась с ним. Он постучал в створку двери, подождал, снова постучал и собрался было войти в соседнее парадное, как на втором этаже вдруг распахнулось окно. Мило поднял глаза и увидел незнакомую женщину, которая крикнула ему:

— Эй, молодой человек! Это вы приехали из Бордо?

— Да, мадам. Вы не знаете, где мадам Ирма Лепре?

— Бедняжка вы мой, она ведь теперь здесь не живет! А вашу телеграмму получила я. Вот уже три месяца, как мадам Лепре уехала в Марокко, в Касабланку. Но поднимайтесь же! Входите вот в эту дверь и там увидите лестницу.

ГЛАВА XVIII

Ирма Лепре, урожденная Коттино, двоюродная сестра отца Мило, обосновалась в Марселе три года назад.

Располагая слишком незначительными доходами, жить на которые было невозможно, она через посредника сняла лавчонку на улице Эвеше, за несчастные жалкие гроши привела ее в порядок и стала торговать в ней газетами, писчебумажными принадлежностями и галантереей.

Плата за наем помещения была вполне приемлемой, но месторасположение лавки выбрано было неудачно, ибо самая оживленная часть квартала обрывалась как раз у улицы Эвеше. Тетушка Ирма заметила это слишком поздно.

И хотя торговлишка ее кое-как шла, никакого дохода своей хозяйке она не приносила. Давняя подруга Ирмы Лепре, державшая маленький цветочный магазинчик в Касабланке, убедила ее покончить с торговлей в Марселе и перебраться к ней. Тогда тетушка Ирма уступила базарным торговцам все оставшиеся у нее товары и уехала.

Она хотела сообщить о своем отъезде Луи Коттино, но адреса его у нее не было. Она знала только, что он где-то плавает в Северном море вместе с Мило. Теперь она ждала от него письма, которое непременно перешлют ей из Марселя в Марокко, и лишь тогда даст ему знать о переменах в своей жизни.

Никто не будет спорить, что ее коммерческая деятельность отнюдь не процветала на улице Эвеше, но зато за три года она обрела там верных друзей. Да и неудивительно, ибо Ирма Лепре обладала счастливым характером и была женщиной сердечной.

В частности, она подружилась с двумя семьями, жившими в том же доме: с супругами Одибер, обитавшими на четвертом этаже вместе с детьми, и с пожилой супружеской парой Сольес, которым она любезно уступила квартиру на втором этаже, а сама перебралась на третий — и все потому, что папаше Сольесу трудно было подниматься наверх.

Как раз именно мадам Сольес разговаривала с Мило через окошко.

Она встретила его на лестничной площадке и пригласила зайти к ним.

Мило увидел перед собой довольно крепкую, жизнерадостную, без умолку тараторившую женщину лет шестидесяти, характерный выговор которой сразу же выдавал коренную жительницу Марселя.

Он вошел в большую, забитую мебелью комнату и сразу же увидел на столе свои две распечатанные телеграммы.

— Вот и прелестно! — воскликнула мадам Сольес. — Садитесь, деточка! Поставьте на пол чемодан, снимайте пальто и берите вот этот стул. Подумать только, до чего же хотелось мадам Лепре, чтоб вы пожили у нас, а когда вы наконец приехали, ее и след простыл! Почтальон пересылает ей письма прямо в Касабланку, ну, а телеграммы забираю я сама, как мы и условились с ней, и, если сообщение важное, телеграфирую ей содержание. В вашей первой телеграмме я почти ничего не поняла, но после второй уже вас ждала.

Отчаявшийся Мило объяснил ей, почему отец послал его к тетушке Ирме.

— Что же мне теперь делать? — понурился Мило.