Мило

И в самом деле, этот негодяй не только осмотрел чемодан! Мило, который всегда аккуратно складывал и тщательно берег одежду, тут же убедился, что самый красивый из двух его галстуков подвергся жесточайшему испытанию: Адриан навязал на нем шесть узлов, один за другим. Рукава каждой из его рубашек были скручены и связаны вместе. Альбом для рисования был покрыт чернильными пятнами, нелепыми карикатурами, надписями вроде: «Мило — осел», или пояснениями под рисунками: «Этого страхолюда, этого идиота хорошо бы вставить в рамку и вывесить портрет в уборных».

Наконец, на титульной странице «Жаку Крокана» Адриан выписал огромными чернильными буквами: «Эта книга пренадлежит (вместо «и» стояло «е») милому Мумулю Каттинулю».

Перелистывая любимую книгу, Мило увидел в ней и другие чудовищно наглые надписи.

Каталог новинок, служащий Мило своеобразным гербарием, был вконец испорчен. Адриан, должно быть, прочитал полученные им письма, ибо пакет с письмами был развязан. Он также просмотрел его документы — метрику и свидетельство об окончании школы, которые хранились в большом конверте.

От злости и огорчения Мило даже заплакал. Ведь надругались над его скромными сокровищами! Адриан проник к нему в комнату и подло насмеялся над самыми сокровенными, самыми дорогими его чувствами и вещами!

Он был готов ворваться к Кассиньолям, протестовать, потребовать возместить ущерб…

«Ущерб… Но какой ущерб? — спросил он себя. — Адриан будет насмехаться надо мной, гордясь своей выходкой. Кассиньоль оплатит мне цену книги и альбома, ну, может, еще и галстука… Но все это не возместит мне главного… Своими жалкими подачками они не возместят мне ни нанесенного оскорбления, ни любимых вещей, которые, как и друзей, возместить невозможно!» Допустим, он пойдет пожалуется… И Мило как бы услышал те жалкие слова, которые он скажет хозяевам и которые выслушает от них в ответ… Все это придало ему вдруг решимости:

«Нет! Я не желаю больше видеть ни Адриана и вообще никого из Кассиньолей! Я хочу вырваться отсюда! Уйти завтра утром, когда все еще спят. Это будет лучший и единственный способ протеста!»

Мысль эта необычайно воодушевила его. Он заметался по комнате, сжимая кулаки и приговаривая: «Вот что надо сделать! Уехать!.. Но куда? В Руан или в Марсель? Сначала на два дня в Марсель, как и предлагал мне Фиорини, потом махнуть в Руан. Но хватит ли денег, чтобы позволить себе такую роскошь? Об этом я узнаю завтра на Авиньонском вокзале. Ведь так или иначе придется идти в Авиньон… Я пойду пешком; раньше восьми все равно автобуса не будет, а если бы и был, я бы не поехал на нем… Кассиньоль не должен знать, куда и как я отправился, а то еще задержит… Поэтому я не поеду автобусом, а пойду дальней дорогой, через Нов, по Национальной дороге № 7 и по мосту через Дюранс. Там-то уж никто не станет меня искать!»

Был час ночи, когда Мило наконец погасил свет. Заснул он с трудом, боясь, как бы не проспать. Ведь надо было встать в половине шестого.

ГЛАВА LXIX

Первый же луч солнца, заглянувший в комнату, разбудил его, как и обычно. Было четверть шестого. Мило отвернулся к стене и попытался было снова заснуть. Но тут же вспомнил об отъезде и сел на кровати. Ехать или остаться? Через несколько секунд все его сомнения улетучились. Ехать!

Он окунул голову в таз с холодной водой, торопливо, чуть ли не лихорадочно умылся и привел себя в порядок, размышляя о малейших деталях отъезда, походившего, скорее, на бегство. Он, конечно, слишком преувеличивал, думая, что побег его взволнует хозяев.

«Я еще мальчишка, — уверял он себя, — поэтому меня доверили Кассиньолю. Он тотчас же бросится на поиски, постарается поймать меня, считая, что сам я не мог решиться на такой шаг».

Мило надел дорожный костюм и кое-как побросал свои вещи в чемодан: надо было торопиться! Потом спустился во двор, отвязал Барбю, напоил Мутона и насыпал ему в ясли добрую и уж никак не предусмотренную Кассиньолем порцию овса.

Он прошелся по двору, распрощался с курами, с козой и с подросшим козленком, которого уже засадили за загородку, чтобы хорошенько откормить и отправить на бойню.

По воскресеньям хозяева вставали поздно, не раньше половины восьмого. Обычно Мило звали завтракать около восьми часов. Если он не придет, они подумают, что он еще спит или ушел в Шато-Ренар, и позавтракают без него. Его исчезновение обнаружится только поздно утром, а может, даже и в полдень. Тогда они поднимутся в его комнату, дверь которой он оставит открытой, увидят голый матрац со сложенными на нем одеялом и простынями, а на ящике, служившем Мило письменным столом, на самом виду, — письмо, адресованное мосье Кассиньолю.

Это письмо Мило написал, когда поднялся в комнату. Ему было жаль, что из-за отсутствия времени он не может в нем изложить все свои претензии. Впрочем, даже хорошо, что письмо получилось коротким и непосредственным и в нем была сказана только суть дела. Вот это письмо:

Мосье Кассиньоль,

я вынужден расстаться с вами. Я больше не в состоянии выносить злые выходки Адриана. Вчера вечером, вернувшись домой, я обнаружил в своей постели кролика и убедился, что все вещи в моем чемодане переворочены. Спросите у Адриана, что он написал на моих рисунках и на книге, которой я так дорожил.

Мне очень нравилось в Марсигане, и требовалось только одно: дать мне возможность спокойно трудиться. Адриан же сделал мою жизнь здесь просто невыносимой.

За меня не волнуйтесь: я еду к друзьям и сам сообщу о своем отъезде тетушке.

С наилучшими пожеланиями

Эмиль Коттино.

Р. S. Кролика я отнес в клетку.

Собравшись, Мило сошел вниз с чемоданом и пальто на руке. Его немного тревожило, что чемодан оказался тяжеловатым: а ведь ему придется нести его по крайней мере до самой Национальной дороги, откуда можно добраться до Авиньона на попутной машине.

Под навесом он отыскал толстую палку, когда-то вырезанную им из ветки платана, продел ее в ручку чемодана и, перекинув палку через плечо, пристроил на ней тщательно свернутое пальто. Теперь он убедился, что его ноша сразу стала легче и удобнее. Он прощальным взором окинул двор, такой тихий в этот час, огромный платан, уже покрывшийся пышной листвой, цветущую герань, розовые кусты тамариска, грядки с нежно зеленеющими саженцами, — словом, все, чем любовался каждое утро в течение полутора месяцев, упиваясь тишиной и одиночеством. Потом быстро ушел со двора вместе с Барбю, весело бежавшим впереди и, как обычно, сопровождавшим мальчика во время утренней прогулки.

— Старина Барбю, — грустно прошептал Мило, — мне очень хочется довести тебя до дороги, но не дальше.

У дороги он поставил на землю чемодан и позвал собаку:

— Иди сюда, псина! Давай попрощаемся!

Пес подскочил к нему, положил передние лапы ему на грудь. Мило посмотрел на него и ласково потрепал.

— Теперь беги домой! Мне не хочется отводить тебя обратно. Беги спать, Барбю. Домой!

Мило двинулся по дороге. Озадаченный пес на мгновение остановился, а потом одним прыжком догнал Мило.

Итак, собака не пожелала идти домой. Тогда Мило пришлось положить чемодан и пальто на траву, бегом вернуться в Марсиган и привязать Барбю. У собаки был виноватый вид.

— Нет, псина, — сказал ему Мило, лаская собаку в последний раз, — ты ничего не сделал плохого, но, если я возьму тебя с собой, мы все равно должны будем расстаться. Ты вдруг где-нибудь потеряешься, а меня обзовут вором.

ГЛАВА LXX

Хотя было всего лишь двадцать минут седьмого, Мило не рискнул пройти через просыпающийся Шато-Ренар. Ему очень хотелось попрощаться с Леонсом, но тот мог отговорить его, сказать, что он слишком торопится.

«Потом я ему напишу», — успокоил себя Мило. Он двинулся вперед по тропинке, огибающей деревню с севера, и вышел на полевую дорогу. Чтобы добраться до Нова, ему потребовалось около двух часов — короче говоря, он прошел шесть с половиной километров. А все потому, что приходилось то и дело отдыхать или же прятаться, когда вдалеке мелькала какая-нибудь повозка.

«Впрочем, спешить некуда, — размышлял он на ходу, — время у меня еще есть. Кассиньоль прекрасно знает, что в любом случае — пойду ли я кратчайшим путем, сяду ли я на автобус — мне придется попасть в Авиньон. Ну, а автобус на Марсель, в котором он, возможно, будет меня искать, приходит в Шато-Ренар в половине девятого. Значит, мне нечего бояться на этой дороге… Разве что повозки мясника или какого-нибудь знакомого огородника…»

Придя в Нов, где дорога тянется не посередине деревни, а по обочине, Мило допустил оплошность. Ему захотелось есть. Спрятав свои вещи в куче старых, срезанных виноградных лоз, он пошел в деревню. Там он купил себе хлеба и большую плитку шоколада. Выходя от бакалейщика, он столкнулся со старым крестьянином, которого нередко встречал на рынке в Шато-Ренаре и который хорошо знал Кассиньоля.

— А, привет, малец! — поздоровался он с Мило. — Твой хозяин тоже здесь?

— Нет, — ответил Мило, чувствуя, как краска заливает ему лицо. — Сегодня ведь воскресенье, вот я и брожу один.

— Тогда кланяйся ему, — безразлично сказал крестьянин и ушел.

Мило был так взволнован, что, забыв обо всем на свете, припустился бегом, но, добежав до вещей, сам посмеялся над своими выдуманными страхами. Разве старик сразу направится в Шато-Ренар? Конечно, нет. И не надо больше прятаться, как воришка. Он же никому и ничего не должен. Наоборот, Кассиньоль должен ему за полмесяца.

Он двинулся дальше, с удовольствием уписывая хлеб с шоколадом. Через километр он выбрался на Национальную дорогу, в этот час совсем пустынную. Он прошел метров сто в направлении Дюранса и за это время встретил три автомобиля. Последняя машина — обычный грузовик, — приближаясь к нему, затормозила. Наверно, шофер заметил, что он тащит чемодан. Мальчик жестом показал, что идет в обратную сторону — в Авиньон. И только когда машина пролетела мимо, он прочитал на борту: «Авиньон — Экс».

И тут он спохватился: он же мог доехать на машине до Экса, а там пересесть на трамвай до самого Марселя!

«Ничего не поделаешь! — решил он. — Самое разумное — пойти на вокзал в Авиньоне и разузнать там, сколько стоят билеты Авиньон — Руан, Авиньон — Марсель, Марсель — Руан. В моем распоряжении около двухсот тридцати франков — сумма приличная, но, может, этих денег хватит только до Руана. Кто знает?..»

Вдруг он заметил, что метрах в пятидесяти, на правой стороне дороги, остановилась какая-то странная машина. Издали она смахивала на крытую фуру с мотором — ни дать ни взять ярмарочный фургон. Мило подошел ближе. Оказалось, что это здоровенный грузовик. Шофер сидел на корточках перед капотом, но, услышав шаги, встал, держа в руке молоток.

— Здравствуйте, мосье, — кивнул ему Мило. — Поломка?

— Ничего страшного, хотя могло случиться и такое, — ответил шофер. — Понимаешь, вылетела пробка из радиатора. Сначала-то я и не сообразил. Должно быть, она давно отвинтилась, и вся вода вытекла. Спасибо, обогнавший водитель показал мне, что вода у меня льется, а то бы дело труба! Сейчас я присобачу деревянную затычку. До Авиньона как раз продержится. Не знаешь, где можно набрать воды?

— Да здесь же, в канале, который идет по полю. Это почти рядом с дорогой, — ответил Мило. — Хотите, я сбегаю за водой?

— Будь другом, а я покуда постою около машины. Ты-то куда топаешь?

— В Авиньон. Я не могу вас попросить подбросить меня до Авиньона?

— Какие могут быть разговоры! Конечно, подкину. Вот тебе брезентовое ведро. Держи! Может, придется сбегать за водой раза два.

— Хоть три! — выпалил Мило, поставил чемодан на землю и умчался с ведром.

Узкий канал, тянувшийся по краю луга, был метрах в сорока от машины. Ведро с водой чуть подрагивало в руке у Мило. Ему пришлось сходить за водой не три, а четыре раза. Пока он бегал, шофер пристроил его вещи в большом кузове машины.

ГЛАВА LXXI

Шофер — невысокий, лет тридцати пяти, с живыми глазами и ловкими движениями — оказался веселым парнем.

— А ты, приятель, не из здешних мест! У тебя и акцента нет никакого, — сказал он Мило, когда машина проезжала по мосту через Дюранс.

— Я из Дьеппа, — ответил Мило, — а воспитывался в Руане.

— Хм!.. Ну, а я из Амьена, а вырос на Монмартре, в Париже. Выходит, мы с тобой северяне. А куда держишь путь?

Когда какое-нибудь тягостное событие омрачало жизнь Мило, он всегда испытывал чувство облегчения, поведав о случившемся отзывчивому человеку. Так произошло и теперь. Он рассказал шоферу всю свою историю, начав с конца, а потом, мало-помалу увлекшись, добрался до отъезда отца и даже открыл ему, какие сомнения терзают его, если он на денек заглянет в Марсель, прежде чем двинуться в Руан.

Шофер молча слушал Мило, и губы его морщились то мягкой, то иронической улыбкой. Иногда казалось, что, ведя машину, он ничего не слышит и не видит, кроме дороги. Он то и дело поглядывал через зеркало дальнего вида: не тянется ли по дороге следом за машиной струйка воды.

— А вы куда поедете после Авиньона? — рискнул его спросить Мило.

— Разве ты не прочитал на борту машины? — удивился шофер, но тут же спохватился: — Ах да, ты же не мог прочитать. Кузов-то у меня только что поменяли, вот и надписи еще нету. — И он торжественно произнес: «Служба доставки срочных грузов Париж — Марсель, Марсель — Париж». У меня почти две тонны посылок в Париж, где я должен быть сегодня в полночь.

— А… а… — только и протянул ошеломленный Мило.

— Послушай, паренек, — продолжал шофер, помолчав, — если ты решишь двигать прямиком в Руан, поезжай со мной. Сэкономишь деньжонки до Парижа.

Мило недоверчиво покосился на него.

— Я не шучу!

— Вы думаете, что я не помешаю вам, если доеду с вами до самого Парижа? — пробормотал мальчик, обрадованный таким неожиданным и великодушным предложением.

— Вот чудак! Если бы мешал, я бы и не предлагал. Ты же прекрасно видишь, что кабина рассчитана на троих. Я никогда не езжу один. Обычно мы едем в рейс с напарником, но вчера он заболел. А теперь ты мне составишь компанию. Главное, чтобы тебе не было скучно! Если ты твердо решил провести день-другой в Марселе, то это, думаю, не проблема, но рассчитывай сам… Проезд Авиньон — Марсель — Париж обойдется тебе примерно в двести франков, ну, а Париж — Руан, должно быть, франков в двадцать пять. Ты истратишь на дорогу все свои капиталы — и все для того, чтоб лишний раз повидаться с друзьями в Марселе… В общем, смотри сам… Я просто говорю тебе об этом…

Воцарилось молчание. Вот тогда-то, словно мгновенно привыкнув к внезапно вспыхнувшему свету, Мило оценил все преимущества такой великолепной поездки.

— Во всяком случае, — протянул Мило, — возьмите у меня хоть часть стоимости железнодорожного билета.

— Ну нет, дружище! — запротестовал шофер. — За эти рейсы мне платят. И я тебе повторяю: я буду очень рад, что под боком у меня товарищ, а то и помощник на всякий случай.

— Тогда хоть позвольте мне угостить вас завтраком, — умолял Мило.

— Хорошо, хорошо, если ты уж так настаиваешь, — засмеялся шофер. — Значит, договорились? Я везу тебя до Парижа, так?

— Договорились! — просиял Мило. — Вы даже не знаете, как это здорово! И не только из-за денег…

Приехав в Авиньон, они покатили по одному из городских бульваров у самого крепостного вала и остановились перед большим гаражом, где им тотчас же поставили новую пробку для радиатора. Потом Мило залил в радиатор воды.

Мальчику не терпелось послать телеграмму тетушке Ирме, чтобы уведомить ее о своем отъезде из Шато-Ренара. Но шофер попросил его повременить и заняться этим делом во время завтрака.

— Я и так опаздываю, — объяснил он Мило, — а если мы заедем в город, то потеряем еще четверть часа.

— Идет! — охотно согласился Мило, которому совсем не улыбалось разъезжать по городу.

Тяжело груженная машина бежала по внешнему бульвару, а потом выехала на дорогу в Оранж.

ГЛАВА LXXII

Национальная дорога поднималась по долине Роны — по левому берегу реки, иногда подходя к самому ее краю. Мило был поражен мощью, быстротой ее течения и величественной панорамой гор, маячивших на противоположном берегу. Но скоро его внимание перенеслось на дорогу, ее зигзаги, на повозки, которые приходилось обгонять, на встречные машины, на которых можно было еще издали различить парижский номер. Потом Мило заинтересовался спидометром: его стрелка почти всегда дрожала у отметки «60».

Сидя в кабине мчащегося автомобиля, немногое увидишь в городе.

Когда в половине первого грузовик остановился перед маленьким ресторанчиком в Сен-Рамбер д’Альбон, где шофер обычно завтракал, у Мило все еще стоял перед глазами целый калейдоскоп промелькнувших картин…

Мило угостил шофера вкусным недорогим завтраком с ронским вином. Когда стали подавать кофе, он сбегал на почту и дал следующую телеграмму тетушке Ирме: «Еду в Руан к Бланше. Ждите письма».

Тут же он успел написать друзьям в Марсель о своем отъезде из Шато-Ренара и объяснил им, почему не может побыть несколько дней с ними. Он решил не телеграфировать Бланше, ибо в нескольких словах невозможно было объяснить причины приезда и извиниться за такую поспешность. Ну, а кроме прочего, ему хотелось сделать им сюрприз.

Грузовик снова затарахтел по дороге. Небо стало затягивать тучами. Солнце скрылось. И Мило с опозданием убедился, что теперешний пейзаж совсем не похож на южный.

— Где же мы в последний раз видели оливковые деревья? — спросил он.

— Эко хватился! Около Монтелимара, — засмеялся шофер. — Что ж ты забыл с ними попрощаться!

По мере того как бежали часы за часами и километры за километрами, Мило почувствовал какую-то непонятную подавленность. Мир был слишком велик и разнообразен, слишком многое надо было увидеть! Юному путешественнику казалось, будто каждое встреченное им живое существо, каждый увиденный им пейзаж ускользает от него в тот самый момент, когда он настигает их. «Я бы с превеликим удовольствием пробежался по этой вьющейся вдоль холма тропинке», — огорченно думал он. А тропинка-то и холм уже были далеко позади… «Я бы с радостью присоединился к этим хохочущим и распевающим песни велосипедистам, мимо которых мы проезжаем…» А велосипедистов-то и след простыл… «Я бы пожил в этом большом доме позади луга, где важно расхаживают белые куры и цветут яблони. А эта девчоночка, что шьет, сидя у дверей, вполне могла бы быть моей сестрой…»

Он попытался объяснить своему спутнику, что именно он сейчас испытывает и что ему кажется странным, но шофер так и не понял его.

— Я делаю два рейса в неделю, а вся эта ерундистика меня совсем не касается.

«На его месте, — подумал Мило, — я бы подметил на дороге немало приятных мест и постарался бы их изучить получше…»

Под непрерывным дождем они проехали Лион и его пригороды, минуя центр города.

— Здесь, — объяснил шофер, когда, проезжая мимо километрового столба, Мило прочитал вслух «Вильфранш», — здесь мы съезжаем с дороги номер семь и едем по дороге номер шесть. Она прямая и идет почти параллельно седьмой. Ночью, в Фонтенбло, мы опять выедем на дорогу номер семь.

В Масоне небо прояснилось, а у Шалона-на-Соне совсем стало чистым.