Помоги проекту - поделись книгой:
Павел уходил нехотя. А после лекций на всех парах мчался домой и сердился на Тату, если она опаздывала:
– Ты что, ты почему не торопишься? Аленький вот-вот проснется, заплачет! Она ж голодная будет! Тоже мне, кормящая мать!
– Да я ж молока с утра много оставила, хватить должно! – оправдывалась Тата, поглаживая полную грудь. – У меня много молока, не переживай! Непонятно только, откуда что берется…
Молока и впрямь прибывало – хоть отбавляй. Приходилось в перерывах между лекциями бегать в туалет, заматывать грудь под свитером целлофановой лентой. Павел, когда видел потом эту ленту, чуть с ума не сходил:
– Ты что? А вдруг это вредно? Вдруг перетянешь и молока не будет?
– Да ладно тебе, запричитал… – сердилась на него Тата. – Куда оно денется, никуда не денется! И вообще… Кто из нас кормящая мать, я или ты?
– Да ты, ты… А может, все-таки академку возьмешь, а? Мама целый день на работе, а мне страшно Аленького с бабушкой оставлять… Она хоть и добрая и с Аленьким хорошо справляется, но ведь старенькая уже… А вдруг ей плохо станет? Аленький проснется и будет кричать, а бабушка не сможет к ней подойти…
– Ну все, запричитал… – тихо ворчала Тата, заламывая руки. – Все самые страшные картины себе нарисовал, ага… Целый триллер придумал, что может случиться вдруг с доченькой!
– Ну, Тань… Ведь и впрямь все может случиться… Может, возьмешь академку, а?
– Не буду я брать академку! Сам хочешь, сам и бери!
– Да я бы взял, но мне не дадут… Сама ж понимаешь…
– А я сама не возьму, хоть и дадут! Потому что я нормальная, а ты… Да ты просто параноик, вот ты кто! И вообще… Какая может быть академка, сам подумай? Я хорошо учусь, я зимнюю сессию на одни пятерки сдала! И летнюю так же хочу…
– Но зачем? Зачем тебе эти пятерки?
– Хм… Тебя послушать, так и учиться незачем, получается! А может, я красный диплом хочу получить?
– Зачем?!
– Затем! С красным дипломом легче на хорошее место устроиться! И карьеру сделать легче!
– А ты, стало быть, хочешь делать карьеру?
– А почему тебя это удивляет? Или ты что-то против имеешь?
– Да нет… Ради бога, конечно… Просто я думал…
– Ты думал, я рожу и засяду дома, буду тебе борщи варить?
– Нет. Я думал, что ты будешь хорошей матерью. Захочешь быть при своей дочери, пока она совсем маленькая. Пока ты ей просто необходима… А впрочем, как знаешь. Не буду ни на чем настаивать.
– Вот и хорошо. И не настаивай… Ты ведь тоже родитель, правда? Вот и будь рядом с дочерью неотлучно, если тебе так нравится! Тем более она тебя больше любит!
– С чего ты взяла?
– Ну, я же вижу, как она трепещет вся, когда ты с ней сюсюкаешь… Думаешь, я буду против этого возражать или страдать материнской ревностью? Вовсе нет, ради бога…
Павел посмотрел как-то странно, будто она сказала что-то грубое. А она просто пошутить хотела – про материнскую ревность… Но с той поры они к этому разговору больше не возвращались.
А потом все устроилось будто само собой. Именно так, как она тогда и сказала – можешь быть с дочерью неотлучно, я вовсе не возражаю… Нет, ей даже нравилось, что Павел оказался таким трепетным отцом, что души в дочке не чает. Часами гуляет с коляской, с рук не спускает, колыбельные на ночь поет… Она иногда слушала – умирала над этими колыбельными! Такой у Павла в этот момент был голос… Будто он сердцем поет. Хотя и ни в одну ноту не попадает. Смешно было, до ужаса сентиментально.
Себя она тоже считала хорошей матерью. То есть нормальной, не сумасшедшей. Без лишних там сантиментов. Кормила Аллочку до полутора лет, все как надо, как полагается. Но ведь необязательно, любя ребенка, с головой проваливаться в материнство, правда? Нельзя ведь и о себе забывать! Тем более если высшее образование получаешь и учишься хорошо… И если будущая профессия тебя во всем устраивает!
Так и жили. Нормально в общем и целом. Аллочка росла здоровенькой, начала ходить в детский сад. Тата окончила институт с красным дипломом. Павел к тому времени уже работал мастером на заводе. Зарабатывал не так много, но им хватало… Хотели его повысить до начальника смены, но сам вдруг отказался – испугался, что придется реже дома бывать.
Тата долго искала себе место работы. Не потому, что его трудно было найти, а потому, что хотелось чего-то особенного, чтобы перспективы впереди были. Случай помог устроиться на одну фирму – как раз такую, с перспективами… Довольно известная престижная фирма, у всех на слуху. И зарплаты там были такие – в три раза больше, чем зарабатывал Павел… Правда, такую зарплату еще надо было высидеть, заслужить. Да и не в деньгах, в общем, было дело… А в чем, она и сама толком не понимала. Просто очень хотелось определить как-то себя, самовыразиться. Чтобы папа смотрел на нее сверху и ужасно гордился… Вот, мол, какая у меня дочь! Умница, Татка, умница! Сама себе все добыла, ни перед чем не остановилась!
Поначалу ее взяли на рядовую должность в юридический отдел. Почти секретарскую. Тата поняла: присматриваются. И старалась изо всех сил. Если просили, задерживалась на работе безропотно. Выходила по выходным, если надо. Через год ей доверили всю договорную работу, зарплату повысили соответственно. Но это были еще корешки, до вершков надо было добираться и добираться… Тем более начальница отдела была дамой предпенсионного возраста, стало быть, перспективы прорисовывались вполне реальные. Да и эта должность еще не предел… Пусть пока время идет, оно работает на нее…
И время шло. Год за годом, за годом год. Вот и Аллочка уже подросла… Первого сентября провожали ее в школу все вместе, дружной семьей. Наталья Петровна смахивала со щек счастливые слезы, Павел не сводил гордого взгляда с дочери, будто лучше и красивее ее вокруг не было. Хотя чего уж там говорить: первого сентября все первоклашки выглядят на одно лицо. Все с бантами, все с большими букетами цветов в руках. И мордочки у всех одинаковые: любопытные и тревожные одновременно. Но на лице Павла можно было прочитать только одну истину: наша-то Аллочка лучше всех! Это же безусловно, не может быть никаких сомнений! Тата лишь усмехалась про себя, глядя на всю эту картину, и незаметно поглядывала на часы – на совещание бы не опоздать…
Павел сам вызвался провожать по утрам Аллочку в школу. Впрочем, никого это и не удивило… А встречала из школы внучку Наталья Петровна. Кормила обедом, спрашивала, как прошел день… На все ее вопросы Аллочка неизменно отвечала одно и то же:
– Вот папа придет с работы, тогда все и расскажу… И уроки тоже буду с папой делать… Можно, ба?
– Конечно, можно, Аллочка… Как хочешь…
Казалось, Наталью Петровну вполне устраивает такой семейный расклад. И что Павел оказался таким семьянином, устраивает. По крайней мере, своего недовольства она никак не выражала. Лишь однажды обмолвилась Тате:
– Я и не ожидала, что мой сын может быть таким…
– А каким, Наталья Петровна? – удивленно спросила Тата.
– Ну… Таким домашним, что ли…
– А это разве плохо?
– Нет, что ты… Наверное, это хорошо. А только… Слишком уж у них с Аллочкой отношения складываются близкие… Слишком большой перевес… Тебя это не пугает, Таня?
– Нет… А что меня в этом должно пугать? Что отец любит свою дочь? По-моему, это нормально. И меня мой папа тоже любил…
– А ты?
– Что – я?
– Ты любишь Аллочку, Таня?
– Странный вопрос, Наталья Петровна… Конечно, я ее люблю! Я же мать…
Произнесла это сакраментальное «я же мать» и задумалась. Вернее, ощутила что-то такое… Будто в лицо плеснули затхлой водой. И срочно захотелось умыться, чтобы… Чтобы не думать, не проводить никаких болезненных ассоциаций. Но все равно потом долго в голове копошилось: «Я же мать, я же мать…» И будто даже голос мамин издалека звучал…
– Что с тобой, Танечка? – заботливо спросила Наталья Петровна. – Так побледнела вдруг…
– Ничего. Все нормально. И вообще, я считаю, у нас с Пашей прекрасная семья, и ничего плохого не вижу в том, что он привязан к дочери. Я тоже к ней очень привязана, просто работаю много… Так уж сложилось, ничего не поделаешь…
Больше они к этому разговору не возвращались. Время шло, мелькало веснами, и ничего не менялось в их жизни. По крайней мере, Тате казалось так – ничего не меняется. Вон уже и Аллочку в четвертый класс проводили… Вернее, провожал ее первого сентября Паша, а она, как всегда, на работу опаздывала. Хотела чмокнуть Аллочку в щеку, но та отстранилась, глянула на мать удивленно: чего это ты? Подумаешь, первое сентября… Не надо меня целовать, я не хочу! Тата не обиделась, конечно, хотя было в этой дочерней отстраненности что-то неприятное, да. Потом, уже на работе, это чувство растворилось в текущих делах. Много их было, дел… Очень много. Только успевай поворачиваться, если достигнуть чего-то хочешь.
В материальном отношении тоже все складывалось неплохо: зарплату ей прибавляли стабильно. Паша же, наоборот, подобными успехами похвастать не мог. Но ведь и не требовала она от него подобного «хвастовства»… Просто получалось так, что больше времени проводила на работе, чем дома. Добытчицей была. А Паша – наоборот. Паша бежал с работы домой – к дочери. Но чего уж греха таить, ей и самой такой расклад нравился…
Все изменилось в одночасье – как, впрочем, оно и происходит всегда. Вдруг средь бела дня позвонил на мобильник Паша, проговорил взволнованно:
– Тань, маму на «Скорой» увезли… Мне сейчас Аллочка позвонила… Пришла из школы, увидела, что бабушка лежит на диване и на вопросы не отвечает, и побежала к соседке. А та уже врачей вызвала…
– А что с ней, Паш? Что врачи сказали?
– У нее инфаркт… Я все никак в себя прийти не могу, Тань! Какой инфаркт? Откуда? Она ж никогда на сердце не жаловалась… Хотя чего я говорю, мама вообще никогда и ни на что не жаловалась…
– Паш, возьми себя в руки, слышишь? Давай, срочно поезжай в больницу! Ты знаешь, куда ее отвезли?
– Да знаю… Еду уже. Там, дома, Аллочка одна осталась… Она напугана очень… Может, ты с работы сегодня отпросишься, Тань?
– Конечно, я отпрошусь. Хотя… Я же совсем забыла… У меня же сегодня дело в арбитражном суде рассматривается… Но после арбитража я сразу домой поеду, Паш!
– А сейчас никак нельзя? Аллочка там одна…
– Перестань, ничего ей не сделается, большая уже! Ну напугалась, да… Тем более я же приеду! Не так быстро, но приеду…
– Ладно, я понял… До связи, Тань. Уже к больнице подъехал…
С того дня как заболела Наталья Петровна, и начался у них семейный разлад. Словно свекровь была тем самым стержнем, на котором все держалось. А может, оно так и было на самом деле? Тата никогда не задумывалась. Работала много, а домашняя жизнь проходила параллельно с рабочим временем. Параллельные прямые же не пересекаются…
Паша теперь почти все время находился в больнице, рядом с матерью. На работе отпуск оформил. Выхаживал ее как заправская сиделка, с ложечки куриным бульоном кормил. А домашние заботы легли на ее плечи, и оказалось, что этих забот столько, что только успевай поворачиваться! Но и это было еще не главной проблемой…
Аллочка оказалась ее проблемой, как ни странно. Вернее, не сама по себе Аллочка, а отношения с ней. Не получалось, не складывалось что-то… Будто Аллочка обижалась на нее за отсутствие в жизни отца и любимой бабушки.
Сначала Тата сердилась на дочь: она, что ли, виновата в том, что бабушка заболела? Сердилась, раздражалась, даже слегка гневалась… В конце концов, она своей работой жертвует ради поддержания домашнего очага! А работа у нее серьезная, между прочим! Очень ответственная! Одних только арбитражных исков сколько, да на такие суммы, что самой страшно! А тут, понимаешь ли, дочь ее не ценит… Не слушает, не обращает внимания на ее замечания, даже в глаза ей старается не смотреть! Она дочери говорит что-то, а та сидит, нахохлившись, и в сторону смотрит… Будто матери нет рядом, будто она одна в комнате!
А потом раздражение и гнев обратились в испуганное непонимание: что вообще происходит? Она же ей мать, а не чужая женщина… Попыталась как-то наладить общение, даже извинилась, что была немного груба и нетерпелива…
И опять та же реакция. Алла никак не отреагировала на ее извинения, смотрела на мать холодно и отчужденно. Зато с отцом по телефону могла болтать сколько угодно и ждала его вечерами, когда придет из больницы, спать не ложилась…
Не сказать, что такая сильная привязанность дочери к отцу была для нее открытием. Вовсе нет. Просто раньше она это обстоятельство оправдывала как-то: например, что поздно приходит с работы… Ведь должен кто-то в семье деньги зарабатывать, почему не она? И Аллочка должна понимать это! Или Паша должен был ей объяснить!
А она не понимает, выходит… Не понимает и не принимает. Будто ей мать – чужой человек…
Но по большому счету, как ни крути, отношение к ней дочери оказалось открытием – очень неприятным. Так испугалась вдруг, что в попытках найти общий язык начала яростно навязывать себя Аллочке, приставать с расспросами: как, мол, в школе дела да отчего такая грустная, давай с уроками помогу… Аллочка как-то странно поднимала одно плечо, смотрела исподлобья, словно спрашивала: чего пристала? Не надо мне ничего… Ни задушевных диалогов, ни помощи и тебя саму тоже не надо…
Странным было и то, что Паша не желал слушать ее жалоб на дочь. Отмахивался – не придумывай, мол… Просто она за бабушку переживает, не надо к ней лезть с разговорами. И вообще, я устал… Весь день в больнице около мамы нахожусь, с утра и до вечера…
– Так давай я тебя подменю? – предложила было Тата, на что Павел отреагировал довольно странно, будто испугался сильно:
– Нет-нет, что ты… Мама уже привыкла, что я с ней… И все врачи меня знают, и медсестры… И я знаю, что нужно делать и когда…
Однажды она все же отпросилась с работы и пришла в больницу к Наталье Петровне. В конце концов, она ей тоже не посторонняя!
Накинув на плечи белый халат, решительно шагала по больничному коридору. Уже подходя к палате Натальи Петровны, увидела вдруг – двое стоят у окна. Медсестра в голубой униформе – к ней лицом мужчина стоит спиной. И даже не поняла сначала, что этот мужчина – Паша…
Ей хорошо было видно лицо медсестры. Не сказать, чтобы красивое – обычное совершенно лицо. Но глаза… Какими глазами она смотрела на Пашу! И как у нее губы дрожали, будто она очень хотела улыбнуться, но боялась этой улыбкой спугнуть что-то важное!
А Паша вдруг поднял руку и погладил тыльной стороной ладони эту медсестру по щеке. Нежно так погладил. И сказал ей что-то, отчего та улыбнулась все-таки и будто потянулась лицом за его ладонью, как тянется кошка за ласковой рукой хозяина. И даже глаза чуть прикрыла от счастья…
А Тата стояла как соляной столб. Казалось, руки и ноги навсегда потеряли подвижность, и внутри разливался страх чернильным пятном. Нескольких секунд ей хватило, чтобы понять: а ведь у них любовь… У этих двоих… У ее мужа Паши и медсестры-кошки… Не просто флирт или пошлый адюльтер, а именно любовь. Стоят, ничего кругом не видят, не слышат. И даже опасности за спиной в ее лице не почуяли.
Когда очнулась, первой мыслью было подойти, устроить скандал. Проговорить злобно в лицо этой кошке: я законная жена, я! А потом Пашу отправить домой и запретить ему вообще сюда приходить! Именно так и надо сделать, да!
Сделала несколько шагов вперед, но вместо возмущения вдруг произнесла тихо и обиженно:
– Паша?!
Он обернулся к ней, еще не успев стереть с лица всю нежность, обращенную к медсестре. Смотрел пустыми глазами. Ей даже показалось, в этих глазах мелькнула досада: зачем помешала, кто тебя просил? Медсестра тоже глянула на нее вовсе не так, как хотелось. Без испуга глянула, но со спокойным интересом. Будто уверена была в своем превосходстве. В своей победе над ней – полной и безоговорочной. Потом повернулась, пошла от них быстро по коридору…
– Что это было, Паш? – спросила тихо, близко подойдя к нему и заглядывая в глаза.
– Ты хочешь прямо здесь выяснять, что это было? – спокойно произнес Павел, отводя в сторону взгляд.
– Да… Я так хочу… – пролепетала она неуверенно.
– Не время сейчас и не место, Тань. Давай обо всем дома поговорим, хорошо?
Обо всем… Обо всем! Тата услышала, какой значительный акцент он сделал на этих словах. Стало быть, есть о чем говорить! И есть что решать… Стало быть, слишком далеко все зашло у него с этой медсестрой!
– Хорошо. Дома поговорим… – заставила себя произнести с огромным трудом. – А я вот Наталью Петровну пришла навестить… Как она, кстати?
– Сказали, скоро домой выпишут. Может, через неделю, может, через две. Ну, идем, если пришла…
Наталья Петровна ей обрадовалась. Даже очень. Но было в этом «очень» что-то такое… Нарочитое. Виноватое. Будто она за Пашу извинялась, что ли…
Из больницы домой возвращалась пешком. Каких-то особенных мыслей в голове не было, кроме одной и той же, повторяющейся круговоротом: этого не может быть, просто не может быть, и все… Не может быть, не может быть…
А потом к этой мысли добавилось другое, спасительное: и это пройдет. Может, и есть что-то такое, но пройдет. Скоро выпишут Наталью Петровну из больницы, и все вернется на круги своя… И медсестра сама собой исчезнет, выпадет из жизни Павла. Главное – надо молчать о ней, не поминать ни словом, ни полусловом… А еще надо сделать из всего свои выводы. Да, как же ей раньше это в голову не пришло? Она ж совсем за последнее время от семьи отдалилась, только и видит всех рано утром или поздно вечером! Все, все… Надо срочно исправлять положение, надо войти в общий семейный круг, надо сблизиться с дочерью – во что бы то ни стало… И ну ее к лешему, эту карьеру! Да, пусть все будет так…
И казалось бы, оно все так и было. Никакого «домашнего» разговора не состоялось: она молчала, Паша молчал. Наталью Петровну выписали из больницы. Она перестала задерживаться на работе. Да, все так и было… Да только не было ничего. Внешне все было, да, а изнутри все разладилось.
Наверное, каждая женщина это на себе сразу чувствует, когда ее разлюбят. Холод этот… И сдержанная неприязнь мужа, которую он вроде и не хочет показать, но она упорно вылезает из всех щелей… И каждая женщина не знает, не понимает, как с этим быть. Как с этим жить.
Конечно, можно развестись… Разбежаться, разделиться, горшок об горшок! И как в таких случаях обычно бывает? Ребенок с матерью остается жить, а к отцу на свидания – по воскресеньям…
Да, так обычно бывает. Но не в их случае. Потому что это и на минуту представить себе невозможно, чтобы Паша видел свою любимую доченьку только по воскресеньям! Да и доченька это не примет, за папочкой убежит… А она что, одна останется? Без мужа и дочери?
Ну уж нет… Пусть лучше идет как идет. Пусть так… Пусть идет это вязкое время. Пусть…
Оно и шло. И мучило, измывалось над ней. Выворачивало наизнанку. Заставляло задумываться, вспоминать… И снова вспоминать, и снова задумываться…
Вдруг однажды острая мысль пронзила нутро: а ведь это бумеранг, вот оно что! Бумеранг, который прилетел к ней по закону физики и ударил пребольно! Это все ей за маму… Господи, да как она сразу этого не поняла? Конечно, это за маму… По крайней мере, Аллочкино неприятие – уж точно за маму!
И в самом деле… Если вернуться туда, в свое детство… Если представить, что чувствовала мама, когда она с ней вот так… Да что там представлять, она теперь прекрасно знает, что мама чувствовала! Непонимание, боль и растерянность – вот что. Каково ей было все это знать? Что муж ее разлюбил, что дочь не любит…
А она сама разве любила Пашу, когда соблазняла так неловко? Она его тогда добывала себе, но не любила! Да и вообще… Способна ли она кого-то любить, кроме своего отца? Отец ей сказал тогда: уйдем вместе с тобой к другой тете… И она согласилась легко и просто – да, уйдем! Получается, оба они – эгоисты… Наплевать им было на маму… Что она чувствует, как все это переживает – наплевать… Ведь мама наверняка все знала про эту «тетю». И знала, что отец уйдет к ней – вместе с дочерью…
Поделиться книгой: